Студент

1990 год. Ленинград.
Мне сорок два года, работаю техником по обслуживанию и ремонту наркозных аппаратов в Мариинской больнице, находящейся в центре города.

Перестройка. Растерянность и непонимание в полной мере происходящего в стране приводили меня в глубокое уныние. Да ещё и возникла непонятная проблема с моими зубами: они все болели. Нет, это не была острая боль. Но они все как бы «ныли». Знакомая врач-стоматолог из кабинета при нашей больнице, осмотрев меня, сказала, что с её стороны всё нормально и эта ноющая зубная боль может быть реакцией организма на депрессию. Она отвела меня к своей подруге, заведующей терапией, с просьбой помочь. Та согласилась оставить меня у себя на отделении на неделю — понаблюдать.

Палата на шесть человек. Моя койка — рядом с койкой приятного вида мужчины, лет на десять моложе меня. Знакомлюсь, называя своё имя. В ответ пациент называет своё:

— Михаил Красовский. — И добавляет: — А ведь мы с Вами знакомы.

Тут и мне начинает казаться, что я где-то уже видел этого парня и слышал такое сочетание имени и фамилии. Но точно вспомнить, где и когда мы встречались, я не смог.

— Борис, мы с Вами познакомились на дне рождения у вашего двоюродного брата Володи Высокопольского. Это было семь лет назад. Меня как раз тогда выгнали из института. Мы с Вовой учились вместе в ЛИТМО (Ленинградский институт точной механики).

— Я вспомнил. Брат говорил, что была какая-то мутная история с твоим отчислением с четвёртого курса. Но подробности я запамятовал. И как, Миша, сложилась твоя судьба дальше?
— Ну, теперь у нас есть время, и я расскажу. Но для интриги сообщу, что я всего месяц как освободился из заключения. Сидел два года за изнасилование. Но не пугайся, был пересуд, и все обвинения с меня сняты. Я даже получил денежную компенсацию. В данном случае мне помогла перестройка. Из тюрьмы я вынес гастрит, астму и прилипшую ко мне там кличку «Студент». Смешно сказать, я к ней так привык, что своё имя пока воспринимаю как чужое.

Рассказ свой начну с события, приведшего меня к такой жизни. В те годы возникла новая волна борьбы с религиозным влиянием на советскую молодёжь. Студенты были предупреждены, чтобы не было никаких посещений церквей, мечетей, синагог. Ну а мы, молодые, не верили, что за каждым из нас может быть реальная слежка, и, конечно же, ходили и на крестный ход в «Николу» (Никольский собор) — поесть вкусненького. А один раз я с ребятами из института — другом и тремя девчонками — завалились в синагогу на Лермонтовском проспекте на весёлый праздник «Симхат Тора». В этот день там веселятся, танцуют, угощают сладостями. И если я хотя бы по паспорту еврей, то наши девочки-блондинки — наоборот. А приятель — так тот вообще татарин. Кстати, твой брат тоже должен был идти с нами: одна из блондинок была приглашена для него. Но Вовка в тот день свалился с температурой под сорок.

Через два дня состоялось собрание факультета, на котором присутствовал и сам ректор. Парторг института клеймил позором с трибуны отщепенца, т. е. меня, требуя немедленного отчисления из вуза. Ректор попытался возразить, что это, мол, излишне, достаточно будет и выговора. Но парторг привёл свои аргументы. Он сообщил собранию, что из-за таких вот религиозных фанатиков Израиль и вербует себе жителей. И что он, парторг, так это дело не оставит, и партком возьмёт решение администрации на особый контроль.

Приказом ректора я был отчислен из вуза.
Злоба во мне тогда кипела ужасная. Готов был подкараулить этого парторга где-нибудь на улице и отлупить. Потом решил отомстить ему другим, более приятным способом.

Парторгу в ту пору было около шестидесяти лет. При отталкивающей внешности он имел красавицу жену, намного моложе себя. Она преподавала у нас в институте. Вот я и решил отомстить этому гаду, став любовником его жены. Не стану подробно рассказывать о моих стараниях, коими я смог в скором времени завоевать не только тело, но и сердце сорокапятилетней Тамары Павловны.

Можно было бы уже и раскрыть парторгу истину, что он рогоносец, но
случилось то, чего я никак не мог предусмотреть, затевая эту афёру. Ведь я же полагал, что жена, под стать мужу, такая же сволочь. Но Тамара оказалась, во всяком случае на то время, очень порядочным и умным человеком. Жила она с мужем лишь из благодарности за то, что он помог ей с дочерью от другого мужчины перебраться из маленького провинциального городка в Ленинград. Ну, в общем, мне было достаточно того, что я сплю с его женой, даже если парторг об этом и не знает. Да и наша связь продлилась недолго — меня забрали в армию. Перед этим я успел получить специальность слесаря-лекальщика и поработать на заводе.

В армии я прослужил три года матросом на корабле. Особых тягот от службы я не испытал, поскольку несколько офицеров на судне были выпускниками нашего института, и мы были знакомы.

Демобилизовавшись, я зашёл в институт на предмет того, можно ли мне восстановиться и продолжить учёбу хотя бы со второго курса. Да и хотелось узнать новости и, главное, повидаться с Тамарой. Мы с ней переписывались, пока я служил. Я посылал Тамаре письма на главпочтамт до востребования. В письмах она часто предавалась воспоминаниям откровенных сцен нашей близости. Очевидно, этим она надеялась поддержать во мне огонь желания продолжить нашу связь. Кстати, её мужу, как я узнал, пророчили должность ректора института…

У нас с Тамарой Павловной всё закрутилось с новой силой. И всё было чудесно!
Прошло ещё какое-то время, и я встретил девушку, с которой решил пожениться. Я сообщил Тамаре об этом. Мы решили прекратить наши близкие отношения. Но в случае острой нужды увидеться мы могли послать друг другу весточку до востребования. Некоторое время мы с ней не встречались. Но как-то я получил от Тамары короткое письмо примерно такого содержания: «Мишенька, хочу тебя. Пусть коротко, впопыхах, но сил нет, как хочу».

Я заехал к ней на работу. В аудитории она была одна, был перерыв между лекциями. В общем, она набросилась на меня словно тигрица и пыталась принудить меня к сексу прямо там. Она даже не удосужилась закрыть дверь на ключ. В какой-то момент в аудиторию кто-то заглянул…

За мной пришли утром, и это было за неделю до моей свадьбы. Обвинительное заключение звучало примерно так: мол, я ворвался в аудиторию, напал на Тамару Павловну и изнасиловал её в грубой, извращённой форме. Как доказательство — на теле пострадавшей имелись царапины в интимной области. Показания свидетеля прилагались.

Какова была причина, что Тамара так поступила, можно только догадываться. Я тогда предполагал, что тот, кто нас застукал, сообщил сразу парторгу, и тот «припёр жену к стенке». А бедной Тамаре, чтобы себя спасти, пришлось обвинить меня.

Конечно, я мог бы показать записку, присланную мне Тамарой, но это было бы подлостью с моей стороны.

Получил я пять лет. Страшно было попасть на зону.
Но там мне повезло. Меня стал опекать местный авторитет. Он поставил перед собой цель — за оставшееся до его освобождения время из прожжённого сидельца стать насквозь питерским интеллигентом. Я должен был исправлять его речь. Он, когда я рассказал свою историю посадки, дал мне кличку «Студент».

На зоне я узнал, что Тамара разошлась с парторгом и вышла замуж за какого-то "нового русского". Очевидно, вся эта суета вокруг изнасилования была подстроена с какой-то непонятной мне целью. Теперь я имел полное моральное право подать на апелляцию и предоставить в оправдание письма Тамары.

Вот такая история моей жизни.

И всё это Миша рассказывал без тени унынья, как о замечательно проведённом отпуске.

— Да, студент! Как ужасно эта семья прокатилась, словно асфальтовым катком, по твоей судьбе. Расстроили вашу свадьбу. Но я вижу кольцо у тебя на пальце.
— Нет, это они разрушить не смогли. Моя невеста не сомневалась в моей невиновности, и через год после моего ареста она приехала ко мне в колонию, и мы там оформили наш брак. У нас родился сын.

— Но как же ты выживал в заключении с твоим гастритом? Это же постоянная изжога.

— А ничего страшного, берёшь спичку, поплюёшь на её головку и потрёшь о побеленную стену камеры, потом облизываешь эту спичку — изжога уходит. Труднее было с астмой, но какие-то медикаменты давали. А на воле-то теперь вообще благодать: врач выписал ингалятор, как только приступ начинается — делаю пару вдохов и опять здоров. Вообще жизнь сейчас прекрасная настала, столько возможностей. Мы с тестем, он замечательный человек, строим дом для всей нашей семьи. Строим своими руками. Вот теперь печь класть будем. Я книжку взял с собой про это, буду разбираться...А ты с чем в больницу попал?

Мне после того, что услышал, после таких ужасов пережитых этим человеком, рассказывать о том, что вот, мол, расстраиваюсь очень из-за того, что трудно понять эту жизнь, казалось нелепым. Я просто предложил Михаилу:
- А знаешь что, студент, мне же приходилось выкладывать печи и камины. Это было моим увлечением и дополнительным заработком. Я для тебя сделаю эскизы разных вариантов печей с пошаговой кладкой кирпичей. Раскрою кое-какие секреты, которым меня обучил настоящий мастер печник.

Следующие дни я так увлёкся конструированием печей, что даже забыл о том, что у меня теперь должны болеть зубы...