Хроники The iron guys Как родилась Такая игра

У каждой песни есть своя метрика: одни вынашиваются месяцами, как капризные дети, другие пишутся математически точно, с холодным расчетом. Но есть третья категория — песни-вспышки. Песни, которые выплевываешь кровью и дымом, потому что держать их в себе просто опасно для психики. История трека «Такая игра» — это именно такой случай. Это хроника сорока восьми часов, когда политика, мужская дружба и старый добрый русский рок-н-ролльный угар смешались в одном котле.
На дворе стояло 5 января. Самая «ватная» пора года. Вся страна еще доедает новогодние салаты, по телевизору крутят одни и те же фильмы, а за окном — липкая московская зима с дождём. У нас в коллективе был уговор, скрепленный честным словом и усталостью от бешеного декабрьского темпа: как никак — альбом нагора выдали! Посему, до февраля — табу на музыку. Мы поклялись друг другу на бутылке портвейна  не брать в руки инструменты, не открывать ноутбуки с проектами и даже не думать о рифмах. Нам нужна была тишина, чтобы перезагрузить мозги. Мы хотели просто побыть людьми, а не рокерами, хэви метал трэш портвейн. Но, как известно, если ты хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах на отпуск.
Тишину разорвал телефонный звонок. На экране высветилось имя: Джамик. Вася Титанов.
Я поднял трубку, ожидая услышать дежурные поздравления или пьяный треп, но голос Васи был трезвым и глухим, как из бочки. Он был не просто расстроен — он был раздавлен.
 — Они взяли Николаса, — сказал он без предисловий. — Пиндосы. Мадуро в плену.
Эта новость ударила, как пощечина. Сонную одурь как рукой сняло. Мы тут же перешли в видеорежим. Я в Москве, он в Новосибирске — тысячи километров ледяной пустоты между нами, но в тот момент мы сидели будто на одной кухне.
Это был странный, мрачный сеанс связи. Мы наливали, чокались в экраны, курили одну за одной, и сизый дым плыл по обе стороны монитора. Мы молчали, потом взрывались матом, потом снова молчали. Это было похоже на поминки по здравому смыслу. Для кого-то Венесуэла — это просто цветное пятно в атласе, далекая банановая республика. Для меня — это открытая рана.
Венесуэла — боль моей души. Я не диванный аналитик в этом моменте. Я лично знал Уго Чавеса. Я видел его вживую, жал ему руку, говорил с ним. Это был не «политик» в пиджаке от Brioni, это был Стихия. Мировой мужик с глазами, в которых горел настоящий, живой огонь, а не отражение телесуфлера. Он верил в то, что делал, и заражал этой верой всех вокруг. И вот теперь, когда его уже нет, я смотрел, как «гегемоны» из Штатов топчут его наследие. Они охренели вконец, потеряли берега от чувства собственной исключительности. А эта их ставленница, эта карманная оппозиционерка с нобелевкой? Вылитая Кукушкина из «Электроника», только с пустой душой и на веревочках. Смотреть на этот цирк, на то, как суверенную страну ломают через колено, ради бочки ГСМ, было физически противно. Учудил рыжий.. Ух как учудил..
Мы с Васей сидели, пили и проклинали эту несправедливость. И где-то на третьем часу этого мрачного телемоста у меня в голове начало пульсировать. Это было похоже на заезженную пластинку. Сквозь алкогольный туман в башке пульсировал Егора Летова. Его интонации, его безумие, его пронзительная тоска и злость.
 «Расстреляйте его...» — стучало в висках.
 Или нет, «Закопайте его...»
Фразы крутились, сталкивались, менялись местами. Летовская энергия, этот сибирский панк-шаманизм, наложилась на нашу злость. Я почувствовал тот самый зуд, который ни с чем не перепутаешь. Когда слова начинают сами складываться в ритм, а ритм требует выхода.
Мы прервали связь. Я ходил по комнате из угла в угол, напевая под нос обрывки фраз. Прошел всего час. Я схватил телефон и снова набрал Васю.
 — Брат, — сказал я. — К черту уговор. К черту февраль.
 — Что такое? — голос у него уже немного ожил.
 — Припев есть. Послушай…

«Пристрелите его - вашей вороватой рукой,
Заправьте его кровью - ваши танки и в бой,
Благословите его словом - ваш бессовестный бред,
Водрузите его тело - на руинах ваших побед!!!»

Я напел ему то, что родилось из дыма и летовского эха. Вася помолчал секунду, а потом выдохнул:
 — Работаем.
Мы начали обзванивать остальных парней. Было 5 января, вечер. Все нормальные люди отдыхали. Но когда мы говорили: «Пацаны, тут такое дело... Мадуро... Песня прёт...», никто даже не заикнулся про отпуск. Все всё поняли. У музыкантов есть чуйка на такие вещи. Президентов Венесуэлы не каждый день лямзят, и пропускать такой плевок в лицо мирозданию мы не имели права.
Началась гонка. Это было не студийное творчество, это была боевая операция. Мы работали удаленно, перекидывали файлы, ругались, искали звук, который передал бы этот нерв. Звук должен был быть шершавым, злым, но качающим. Мы не вылизывали ноты, мы фиксировали эмоцию.
Через два дня трек «Такая игра» был готов под ключ. Мы сделали невозможное — из состояния полного покоя разогнались до сверхзвуковой скорости за пару часов.
Эта песня вышла на такой волне, которую невозможно сыграть или сымитировать. В ней — наша боль за Венесуэлу, наша память об Уго, наша ненависть к лицемерию «большого брата» и наша дружба, которая способна сокращать расстояния и поднимать нас из зимней спячки. Это не просто песня, это — поступок.