На жизнь смотрю практически. Василий Князев

Имя этого поэта – одного из зачинателей советской поэзии – исчезло из литературы (и из жизни) в середине 30-х годов. После XX съезда КПСС доброе имя Василия Князева было реабилитировано, но оставались неизвестными обстоятельства его ареста и дальнейшей гибели. Даже дата смерти в разных энциклопедиях и справочниках определяется по-разному.


***
Жизнь хороша, как скумбрия в томате,
Лишь неудобно — проснуться и понять;
Поменьше — ныть: о долге, о расплате,
Побольше — жить и чутко наблюдать.

Откинув мысль о мелочном и пошлом,
Со всех цветов собрать душистый мед.
Не осуждать. Искать причины в прошлом
И, лишь найдя, печатать свой отчет.

ДУРАК

Всецело преданный минувшего заветам,
Он страстно бичевал царящий в жизни мрак
И часто голодал, и был гоним при этом...
— Вот как?
Он часто голодал и был гоним при этом?
Дурак! дурак!

Порой смущал его горячий призрак счастья,
Он, он... бежал тогда на бедный свой чердак,
Чтоб разрушать... пером — твердыни самовластья...
— Вот как?
От разрушал... пером — твердыни самовластья?
Дурак! дурак!

Он ясно понимал, что мог бы быть известным
В наш век упадочный бездарнейших писак,
Но он решил в душе быть искренним и честным...
— Вот как?
И он решил в душе быть искренним и честным?
Дурак! дурак!

Недавно я, бродя бесцельно по столице,
Зашел к нему... увы! — был пуст его чердак!
Он умер, господа, в Обуховской больнице...
— Вот как?
Так значит, умер он в Обуховской больнице?
Дурак! дурак!

ПЕСНЯ ИЗ ПОДВАЛА

Все слышнее, все слышнее
Топот ног...
О, приди ко мне скорее,
Мой сынок!
Утомленный злой работою,
В тоске
Я сижу, томим заботой
О куске.

Там, над нами там, над нами —
Детский бал:
Залит яркими огнями
Шумный зал,
Пышет жар от детских щечек.
Блещет газ.
Только — праздник тот, сыночек,
Не для нас!

Все наглее и наглее
Топот ног...
Где же ты?.. Приди скорее,
Мой сынок!..
Посажу тебя я рядом
На скамью,
Буду жечь горящим взглядом
Грудь твою.

О, как впала, потемнела
Эта грудь!
Только кости... Где же тело?
Что за жуть!
Вечно биться, и томиться,
И страдать,
И... в подвале, как мокрица,
Погибать!

Чем он хуже этой братьи,
Что вверху —
Щеголяет в пышном платье
И в пуху?
Эти глазки голубые
Не ярки?
Эти кудри золотые
Не мягки?
В этом маленьком сердечке
Нет огня, —
Что, как бабочку на свечке,
Сжег меня?

Стены плачут, стены плачут —
Погляди!
Это значит, это значит,
Что в груди —
Как в могиле: пять, шесть ночек
Не пройдет —
Задохнется мой сыночек
И умрет...

ГЛУПАЯ ЛИРИКА

После стирки небо так лазурно, —
С наслаждением гляжу в окно:
Прачка скандинавская недурно
Выстирала полотно.

Стирка продолжалась две недели;
Две недели пронеслось; и вот —
Небеса от синьки посинели,
А утюг тепло на землю льет.

Золотой утюг полотна гладит,
А влюбленные кричат кругом.
«Гражданин поэт, Петрарки ради,
Не зовите солнце утюгом!

Солнце, это — чудо-веретенце,
Что своей куделью золотой
Обновляет, красит чрез оконце
Бедный человеческий постой.

Солнце, это — золотое донце...»
Донце? К черту! Киньте сладкий бред.
Солнце — просто рифма для чухонца
И для глупой лирики сюжет!

Вот сейчас — пришло письмо от Нади;
Лоб в морщинах — след глубоких мук...
Но я знаю — ласково разгладит
Мне морщины золотой утюг.

Только стоит подойти к оконцу,
Подавив сердечный свой озноб,
И — подставить ласковому солнцу
Милой лапкою измятый лоб.

СЛЕПОЙ

Пустынной и дикой тропой,
Поросшей колючей травою,
Ползу я, несчастный слепой,
Ползу я и жалобно вою,
А ветер, могуч и свиреп,
Рвет в клочья дырявое платье...

- Подайте калеке на хлеб!
Не будьте жестокими, братья!
Подайте калеке на хлеб!
Он в лучшие, светлые годы
От солнца желанной свободы,
От близкого солнца ослеп.

Я помню великие дни,
Я помню святые недели...
Как ярко пылали огни!
Как царственно песни гремели!
Уж рухнул томительный склеп,
Как вдруг... отовсюду... Проклятье!

- Подайте калеке на хлеб!
Не будьте жестокими, братья!
Подайте калеке на хлеб!
Он в лучшие, светлые годы
От солнца желанной свободы,
От близкого солнца ослеп.

Нас встретил внезапный отпор,
Стихийный и бурный, как море;
Мы - пали... Но, помня позор
И жаждя забвения, вскоре
Мы бросились в грязный вертеп,
К пьянящему блуду в объятья...

- Подайте калеке на хлеб!
Не будьте жестокими, братья!
Подайте калеке на хлеб:
Он в лучшие, светлые годы
От солнца желанной свободы,
От близкого солнца ослеп.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Волчонок, спи! ты - должен спать!..
Ты должен силы накоплять,
Чтоб в дикой жизненной борьбе
Кусок достался и тебе!..
Коль быть не хочешь на цепи,
Волчонок, спи!

Мы не собаки - волки мы!..
Мы для людей - страшней чумы;
Ты слышишь, щелкают курки?..
Расти, мой сын, точи клыки!
Бессильным места нет в степи;
Волчонок, спи!

Лишь когти кормят нашу рать!..
Мужай, коль хочешь жить и жрать
И, встретив пса в глухом лесу,
Клыками впиться в горло псу!
Волчонок, спи! волчонок, спи!
И в сердце ненависть копи!

УЛИЧНЫЙ ФОКУСНИК

Прервав стихи — нельзя иначе —
В окно свисаю головой:
Китаец, фокусник бродячий,
Собрал толпу на мостовой.

Летит в зенит волшебный шарик,
Сверкнув эмалью на лету,
Но меж ребят китаец шарит, —
И шар у мальчика во рту.

Малыш сияет — рад проделке, —
А над толпой, в сиянье дня —
Танцуют медные тарелки,
Краями тонкими звеня...

Сеанс окончен. Без фуражки
Обходит окна чудодей, —
И градом сыплются бумажки,
Дань благодарности людей.

Ушел, согнув хребет устало
(Не шутки фокусы в жару!) —
И за четырнадцать кварталов
Увел с собою детвору.

***
Нейтрален политически,
На жизнь смотрю практически,
Имея артистически
Отменно тонкий нюх.
В дни бурные, свободные
Про горести народные
Я мысли, благородные
Высказываю вслух.

Громлю дотла полицию,
Венчаю оппозицию
И вот, войдя в амбицию,
Ношу я красный бант!
Массовки… пресса… фракции…
Но лишь свободы акции
Падут — и я реакции
Покорный адъютант!

Над правою газетою
Скорблю и горько сетую
И вместе с ней советую:
«Пороть, лупить, прижать!
Скосить покосы вольные,
Чтоб пугала подпольные,
Развратные, крамольные,
Не вылезли опять!»

Нейтрален политически,
На жизнь смотрю практически,
Умея артистически
Нос по ветру держать!


***
Старик-Морозко белым газом
Окутал белый Петроград,
И, словно в сказке, скрылись разом
Массивы городских громад.

Окутанный молочной дымкой,
Безостановочно звоня,
Трамвай, под шапкой-невидимкой,
Пронесся около меня.

Пронзая сумрак белой ночи
Сверканьем глаза своего,
Мотор промчался что есть мочи,
Возникнувши из ничего,

И потонул, исчез нежданно,
Молочной поглощенный мглой.
Крича пронзительно и странно —
Как бы от боли огневой.

Что шаг — сюрприз. Во мгле белесной
Висит кровавое окно.
Какою силою чудесной
Живет без здания оно?

На высоте пятиэтажной
Сверкает, распыляя мрак…
Кто он, крылатый и отважный,
Зажегший в воздухе маяк?

Откуда-то из переулка
Несется пенье запасных.
Как оглушительно и гулко
Звучит оно средь стен немых!

А справа — тоже шум и пенье.
Глазами пронизая мрак,
В шинелях серых привиденья
Тяжелый отбивают шаг.


***
Н. М. Хаткевич

Ничего от милой не прошу,
Ни любви, ни ласки, ни участья:
Я одним с ней воздухом дышу —
Разве это не большое счастье?

Никогда я милой не скажу,
Как нужны мне ласка и участье:
Я в одной с ней комнате сижу —
Разве это не большое счастье?

Ни во сне — клянусь — ни наяву
Я не ведал с милой сладострастья:
Я в одном с ней городе живу —
И не надо мне иного счастья.