Миниатюра без имён

Он стоял среди них в роли наблюдателя, а не участника — словно кто-то в самом начале спектакля выключил для него субтитры, и теперь он слышал только интонации, видел жесты, но не мог уловить сути пьесы. Гул голосов не складывался в слова — это был однородный, тёплый гул, как от работающего холодильника. Смех взрывался точно по расписанию, отмеряя ритм этого странного ритуала. Он наблюдал за жестами: лёгкие касания плеч, кивки в такт, блеск глаз, отражающих экран телефона. Они обменивались фразами, похожими на разменную монету: «Как жизнь?» — «Двигается!», «Ужасный день» — «Понимаю тебя». Никто не ждал ответа. Это был танец, где все знали шаги, а он забыл схему в первый же день.

К нему подошли. Коллега, с лицом, ожидающим улыбки.
«Ну что, какие планы на выходные? Отрываться будем?»

Он на секунду задумался, пытаясь перевести вопрос с чужого языка на свой. «Отрываться» — это значит насильственно отделять часть от целого. Странный глагол.
«Планирую практику осознанности, чтобы отделить свои настоящие желания от навязанных «должен», — сказал он искренне. — Мы так много говорим и делаем на автомате, потому что «так принято». Страшно интересно, что останется, если этот слой снять».

В глазах коллеги пробежала тень — не мысли, а сигнал тревоги. Зрачки сузились, будто от яркого света. Уголки губ дёрнулись в привычную, дружескую улыбку, которая не добралась до глаз.
«Классно, классно… Ну, мы тут про футбол», — произнёс коллега, уже отворачиваясь к безопасному кругу смеха и кивков.

Он остался стоять с невыпитым стаканом воды. Он поймал еще пару взглядов. В них не было ненависти. Была скука и осторожная отстранённость, как перед экраном с титрами на незнакомом языке. Он был «странным». Это слово было дверью, которую другие закрывали, чтобы не заходить в сложные территории.

Он вспомнил лицо женщины в метро недельной давности. Молодой человек, уткнувшийся в телефон, нечаянно толкнул её плечом, проходя. Не оглянулся. Женщина выстрелила ему в спину взглядом, полным ледяного, кристаллизованного презрения. «Хам! Невежа!» — прошептала она в пространство, ища союзников. Союзники нашлись в виде одобрительных вздохов вокруг.

Его тогда поразил не толчок — механическое движение тела в пространстве. Его поразила мгновенная алхимия, превращающая неосознанность в злой умысел. Люди не прощали. Они коллекционировали такие микро-обиды, как доспехи. А он видел лишь усталого человека, возможно, спешащего к больной матери, или просто человека, настолько погруженного в свои мысли, что физический мир для него на миг перестал существовать. Разве можно судить за это? Разве за это не прощают детей, которые ещё не научились видеть других? Но взрослые не прощали. Они строили из таких кирпичиков целые крепости своего одиночества, а потом удивлялись, почему за стенами так холодно.

Тишина накрыла его, когда дверь балкона закрылась за его спиной. Шум пира превратился в далёкий, приглушённый гул. Воздух был холодным и острым. Он поднял голову. Между разорванных облаков чернела бездна, усыпанная точками света.  Тёмное небо слушало его сквозь разорванные облака — не осуждая и не поддакивая, просто храня его молчание в своём безбрежном покое.

Он не ощущал себя избранным или проклятым. Скорее — учеником, который изучает не предмет, а сам язык. Его одиночество было платой не за правоту, а за несовершенство этого языка. Он пытался, как слепой, описать форму того, что видел лишь кончиками пальцев: сложный рельеф причин за гладкой плоскостью поступков. Где другие видели злой умысел, он нащупывал тревогу, усталость, забывчивость. Его миссия была не в том, чтобы переубедить, а в том, чтобы найти слова, способные стать мостом, а не стеной. Пока что каждое его слово, честное и неправильно сформированное, становилось таким кирпичом. Но он учился. Молчание на балконе, под равнодушными звёздами, было его сегодняшним уроком тишины — может быть, первого словаря, общего для всех. Завтра он попробует снова. Иначе зачем ему этот иной взгляд, если не для того, чтобы однажды, отыскав верный слог, не осудить, а просто понять — и быть понятым.