Курорт

Курорт.

На строительство курорта, московский олигарх, бывший заместитель министра, а ныне владелец холдинга «Уткин-Групп», Евгений Уткин, потратил, как шептались все в округе, не меньше тридцати миллиардов рублей. Деньги каменным, стеклянным и позолоченным чудом выросли на когда-то пустынном берегу.

Я же проживал с родителями в пяти километрах отсюда, в старом посёлке Приморский. Наш поселок и «Зелёный рай» разделяли не просто пять километров асфальта, а целая эпоха. Утром во вторник, когда я выходил из дома, в нос бил запах прелой тины с моря и горелого пластика. Сосед дядя Вася опять жег оплётку кабелей, добывая медь. Я садился в служебный ПАЗик, пропахший соляркой и табаком, где полусонные горничные и повара досматривали сны, прижавшись лбами к вибрирующим стеклам.

Мы ехали по разбитой грунтовке, подскакивая на колдобинах, пока вдруг, словно по волшебству, дорога не превращалась в идеальное шоссе с разметкой, светящейся в темноте.

Здесь, у КПП, нас встречали охранники в форме, больше похожей на экипировку спецназа НАТО, чем на форму ЧОПа. Они сканировали наши сетчатки, проверяли сумки на наличие еды. Проносить своё запрещалось строго-настрого. И только потом пускали в «Зазеркалье». Этот переход из грязи в князи и обратно выматывал похлеще самой работы. Ты вроде бы здесь, среди золота, но всегда помнишь, что твой пропуск действует ровно до конца смены.

Я относительно недавно закончил школу, а с вузами не сложилось, и последний год, как говорил отец, матылялся без толку. Планы были туманные. Попытаться поступить в Краснодар осенью. Отец, прораб на стройке, уже договорился о моём обучении на сварщика в колледже.

— Хоть какая-то мужская профессия, и голова не будет болеть, куда тебя пристроить, — сказал он, хлопнув меня по плечу.

А пока время было, мой дядька, брат отца, который работал на «Зелёном рае» старшим по хозяйственной части, устроил меня туда барменом на пляже.

С утра до вечера, кроме понедельника, я теперь проводил время на курорте и проживал в домике для обслуживающего персонала в его дальнем конце. Домик, скажу сразу, был чистый, но тесный. На четверых, с пластиковой мебелью и вечно шумящим кондиционером. После недели тренировок по разливу соков и запоминания рецептов коктейлей, меня, видя способным парнем, перевели из тихого бара у спа-зоны на главную пляжную линию, в бар «Волна».

И вот тут начиналась та самая «частная вселенная», которая сражала наповал. Попасть сюда было нелегко. Либо по личной рекомендации, либо через чудовищно дорогой членский взнос. Ценник улетал в космос, начиная от номеров (от ста двадцати тысяч за ночь в стандартном «гнезде») и заканчивая выпивкой. Я научился виртуозно смешивать «Мохито» с редким кубинским ромом «Havana Club A;ejo Especial» за восемь тысяч за бокал и знал, что бутылка розового «Dom P;rignon» в ледяной пирамиде у кромки бассейна стоила как моя будущая стипендия за полгода.

За месяц я научился различать гостей не по лицам, а по запахам и манере требовать. Деньги здесь пахли по-особенному: смесью дорогого солнцезащитного крема с нотками кокоса, хлорки из бассейна и тяжелого, селективного парфюма, который не смывался даже морской водой. Я знал: если пахнет удом и кожей, заказ будет сложным, с претензиями, скорее всего, виски без льда, но в охлажденном бокале. Если легкий цитрус и мята, жди капризов по поводу «слишком много сахара» или «недостаточно дробленый лед».

Мои руки к обеду становились липкими от сиропов, кожа на пальцах грубела от постоянного контакта с лаймом и ледяной крошкой. Ноги в жестких форменных туфлях гудели, но лицо я обязан был держать расслабленным.

«Улыбка — это часть униформы, Миша», — твердил Артём.

И я улыбался, даже когда хотелось выплеснуть остатки «Пина Колады» на очередную фифу, которая брезгливо протирала край бокала влажной салфеткой, словно я подал ей яд.

Курорт был обнесён высоким белым забором с умной системой видеонаблюдения, а внутри… внутри было всё. Несколько многоуровневых бассейнов с противотоком, один из которых с прозрачной стенкой, выходившей в бар. Водные горки «Black Anaconda», петляющие между пальм, высотой с пятиэтажный дом. Искусственные коралловые рифы в специально отгороженной лагуне, куда выпускали натренированных дайверов поплавать с рыбами всех цветов радуги. Пляж с золотистым песком, который, как и всё здесь, был ненастоящим. Его завозили грузовиками из Карьера, каждый сезон подсыпали заново. Шесть ресторанов, включая японский с шефом из Токио и итальянский, где повар лично готовил пасту на глазах у гостей. Теннисные корты с покрытием как на «Ролан Гаррос», конюшня с породистыми скакунами, и конечно, причал, уставленный белыми яхтами «Princess» и «Sunseeker». Какое там Сочи…

К середине августа, в самую густую, липкую духоту, когда воздух над асфальтом плавился, «Зелёный рай» был заполнен до краёв. Он бурлил, кипел и переливался через край день и ночь. Днём, визг детей на горках, приглушённый рокот гидроциклов, крики инструкторов по вейкбордингу и непрерывный звон бокалов в моём баре. Ночью, диджейские сеты у главного бассейна, мерцание сотен светодиодов в кронах пальм, томные смехи натурщиц в платьях «Gucci» и глухой рёв внедорожников «Gelendvagen», увозящих уставших от отдыха гостей в их виллы.

Я стоял за стойкой из полированного мрамора, вытирая её тряпкой, слушал приказы старшего бармена Артёма и чувствовал себя невидимкой. Частью интерьера, как холодильник со встроенной винные колонкой или блендер для смузи. Моя вселенная ограничивалась стойкой, льдогенератором и нависающей над пляжем громадой главного корпуса-паруса, отражавшего ослепительное южное солнце. Я ещё не знал, что из меня выйдет, и не подозревал, насколько хрупкой может оказаться эта тщательно выстроенная, сверкающая вселенная.

Двадцатого августа день выдался на редкость обычным. С полудня я занимал своё место за стойкой бара «Волна», принимая заказы. Солнце, стоявшее почти в зените, прожигало даже навес из плотного белого брезента. Кондиционеры гудели на пределе, но их холод растворялся в первом же метре от воздуховодов, уступая место густой, солёной от моря и сладковатой от кремов жаре.

— Дарёному коню, как говорится, — услышал я обрывок фразы.

У стойки двое мужчин в панамах, обсуждали, кажется, сделку. Тот, что постарше, в дорогих очках «Ray-Ban» и белоснежных шортах, отхлебнул своего «Негрони» и буркнул:

— Он думает, что если вложил в этот курорт тридцать миллиардов, то теперь мы все должны целовать ему задницу. Нет, Женя, так не пойдет.

Его собеседник, молодой, с телом культуриста и бритым затылком, лишь усмехнулся, поправляя на запястье массивные часы «Breitling».

Я тем временем делал «Мохито» для дамы в микроскопическом бикини «Eres» цвета шампанского. Она говорила по телефону, откровенно обсуждая третью подругу:

— …Ты не понимаешь, заюш. «Ferrari» — это отступные.

Дама в бикини «Eres» лениво ковыряла трубочкой мяту в бокале, даже не глядя на меня, пока я ставил перед ней запотевшее стекло.

— Серёжа же не идиот, он понимает, что перегнул. Эта балерина… Господи, да у неё колени вывернуты, смотреть страшно, одни мослы. Но она «медийная». Ему для статуса нужно. А Светке он этот «Portofino» красный подогнал, чтобы она рот не открывала перед разводом. Там брачный контракт такой, что она в одних трусах останется, если рыпнется. А так, машина и квартира на Остоженке.

Она замолчала, поправляя огромные очки, в которых отражалось всё побережье.

— Я ей говорю: бери, пока дают. Любовь проходит, а налог на недвижимость платить надо. И вообще, пусть радуется, что он её в Монако не потащил. Там сейчас такая скука, все наши, плюнуть некуда. Попадешь в иноагента или в бывшего мужа.

— Ваш «Мохито», — тихо произнес я.

Она дернула плечом, словно отгоняя муху.

— Сахара много. Я же просила на стевии. Ладно, оставь.

Закончив с «Мохито», я принялся за заказ от пары подростков, явно детей каких-то олигархов. Парень в нарочито потрёпанных шортах «Versace» требовал «самый дорогой виски, просто со льдом». Его спутница, хрупкая блондинка в паресо «Fendi», кокетливо щурилась от солнца и просила «клубничный дайкири, но чтобы без сахара, я на детоксе».

Льда в бокале было больше, чем виски, но парень, похоже, именно этого и хотел. Эффекта. Они отошли, а я услышал со стороны сдавленный смех. Две женщины лет сорока, с идеальными загаром и телами, явно результат усилий лучших пластических хирургов и персональных тренеров, сидели за столом, потягивая розовое вино.

— Смотри, вон Тамара, — одна из них, в широкополой шляпе, кивнула в сторону пляжа. — Опять своего «бойфренда» на горках катает. Ему двадцать, небось. Смотреть смешно.

— Зато он, говорят, очень старательный, — фривольно засмеялась вторая, поправляя бретельку купальника «La Perla». — А её Леонид в Швейцарии, счетами занимается. Так что все довольны.

Они говорили откровенно, не понижая голоса. Для них я был пустым местом, механизмом, который подаёт напитки. Человеком с их точки зрения я не являлся.

Мой напарник по бару, Виктор, парень лет двадцати пяти, с татуировкой якоря на предплечье, поравнялся со мной, делая вид, что пополняет запас соломинок. Наклонился и тихо, так, что слышно было только мне, прошептал:

— Шеф приехал. Уткин. С женой. Сам видел, три «Геленка» чёрных от вертолётной подкатили к лифту.

Я кивнул, вспомнив, что минут двадцать назад над пляжем действительно с рёвом пронёсся жёлтый вертолёт «Airbus Helicopters». Я видел Уткина лишь раз, в день своего первого выхода на работу. Обычно хозяин появлялся здесь редко, раз или два за сезон. Он занимал весь верхний этаж главного здания-паруса, пентхаус с частным бассейном и террасой.

В редкие минуты затишья я, как меня и учили, начинал начищать до блеска бокалы для шампанского, перебирая их в руках. Взгляд сам скользил по пляжу. У самой кромки воды два парня на гидроциклах выписывали безумные виражи, поднимая вееры брызг. Их крики доносились сквозь шум прибоя. А чуть ближе, у края общего бассейна, на шезлонгах с белоснежными полотенцами с монограммой «ЗР» загорали несколько девушек. Они не стеснялись снять верх, и солнце играло на их загорелой коже. Одна из них, рыжая, с идеальными формами, лениво переворачивалась на живот, и служба официантов в белых кителях тут же, почти бегом, спешила поправить над ней зонт.

«Эх, хороша чертовка», — подумалось мне с грустью.

Виктор, закончив с соломинками, снова оказался рядом.

— Сегодня будет концерт на главной сцене, — кивнул он в сторону открытой эстрады у центрального бассейна, где техники уже возились с колонками. — В четыре часа.

— А кто выступает? — поинтересовался я, хотя мне было, в общем-то, всё равно.

— Марина Бри.

Её я знал. Мелькала в ленте новостей. Пару раз попадались клипы. Говорили, её продюсирует сам Киркоров. Музыка, поп-фанк с элементами электроШара, запоминающийся мотивчик, но голос, как мне казалось, был настолько обработан автотюном, что трудно было судить о его наличии. Типичная продукция индустрии: яркая, гламурная, с очевидными доработками хирургов.

— Она прилетела с нашим шефом, — добавил Виктор многозначительно, поднимая бровь.

Я машинально бросил взгляд на электронные часы под стойкой. Было без пятнадцати четыре. Выходило, что до выступления оставалось не так уж и много.

После слов Виктора о певице мы на пару минут притихли. Поток клиентов ненадолго иссяк. Артём отошёл принимать новую партию мохито, и мы с напарником, прислонившись к стойке, получили редкую передышку. Взгляды сами собой потянулись к пляжу и бассейну.

— Смотри, вон, рыжая на шезлонге у пальмы, — почти не шевеля губами, начал Виктор, делая вид, что проверяет уровень сиропа «Монен». — Видишь? В бикини золотом.

Я кивнул. Девушка с огненно-медными волосами, зачёсанными в небрежный пучок, лежала на животе, расстёгнув завязку на спине. Её фигура была безупречной, словно сошла с обложки. Длинные ноги, тонкая талия, мягкий, но упругий изгиб бёдер.

— Это Лера, — продолжил Виктор с видом знатока. — Прилетела из Питера с тем типком, что вон, в розовых бермудах, на яхте обсуждает. Он ей квартиру в «Зените» купил, говорят. Но она, между нами, не прочь и с кем-нибудь… молодым пофлиртовать. Эскорт высшей лиги, но с претензией на интеллигентность. Читает Бродского, блин.

Мы перевели взгляд на группу девушек, которые с визгом скатывались с горки «Чёрная Анаконда».

— А эти три, местный «цветник», — усмехнулся напарник. — Блондинка в жёлтом, Алёна, приехала с папиком-нефтяником, он тут на вилле в Греческом квартале. Папик уже в летах, спит до обеда, а она вовсю гуляет. Вчера, слышал, до утра с тем серфером-инструктором тусила. Грудь, между прочим, своя, силикона там нет, проверено взглядом знатока.

— А проверял как? — поинтересовался я.

— Да она в прошлом году тут же отдыхала, ещё до всех… доработок. Такой же спелый персик была. А вот её подружка, брюнетка с татухой на ребре, Снежана. Та чистой воды эскортница из московского агенства «Элит». Её на неделю «заказал» вон тот казахстанский парень, что на «Катане» припаркован. Ценник космический, но и обслуживание, говорят, соответствующее. Задница, заметь, идеальной формы, как орех. Работа хирурга, но сделано гениально.

Виктор знал расценки этого рынка лучше, чем котировки валют. Он вообще вел свою картотеку, мысленно присваивая каждому гостю ярлык.

— Видишь, как она сидит? — шептал он, протирая пивные краны. — Спина прямая, ноги крест-накрест, но носок тянет. Это профессиональное, товар лицом. Агентство «Элит» — это тебе не хухры-мухры. Там девчонок натаскивают на искусствоведение и психологию. Чтобы казахский мальчик мог не только тело получить, но и иллюзию, что общается с интеллектуальной элитой. Это стоит лишние пару тысяч баксов в сутки.

Он смахнул несуществующую соринку.

— Знаешь, в чем разница между Снежаной и вон той, женой депутата в закрытом бунгало? Снежана честно отрабатывает бабки. А та строит из себя святую, хотя вчера охрана выносила её из караоке, потому что она пыталась станцевать тверк на столе и разбила плазму. Лицемерие, Мишаня. Сплошное лицемерие.

Третья, миниатюрная шатенка, звонко смеялась, обливаясь водой.

— А эта, просто подруга Алёны, из института. Небогатая, но пробивная. Крутит роман с сыном нашего Уткина, Максимом. Он тут редко появляется, предпочитает Сочи. Но она надеется, видимо, залететь в семью. Наивная. Грудь маленькая, но зато у неё спина… очень красивая, изящная.

Мы обсуждали это тихо. Наши взгляды скользили по загорелым телам, оценивая достоинства и недостатки с циничной прямотой пацанов из приморского посёлка, оказавшихся в эпицентре чужой роскоши. Для нас это была своеобразная игра, способ скрасить монотонность смены.

Внезапно Артём жестом подозвал меня.

— Миша, на склад, быстро! «Премиум грейпфрут» и «Манго—маракуйя» заканчиваются. Бери две коробки каждого. Сергеичу списку отдашь, я ему уже позвонил.

Я кивнул и, бросив барную тряпку, быстрым шагом направился к служебной тропинке, ведущей за главное здание. Склад располагался в низком бетонном бункере, искусно замаскированном под холм с декоративными соснами. Внутри царил прохладный полумрак и пахло картоном, древесиной и алкоголем.

За столом у входа, под светом лампы дневного света, сидел Сергеич, мужчина лет шестидесяти с усталым лицом и жилистыми руками. Перед ним лежала разобранная счётная машинка «Аскота».

— А, Мишанька, — хрипловато произнёс он. — За соком? Список Артёма у меня. Грейпфрут, маракуйя… Сейчас.

В бункере Сергеича время застыло где-то в конце восьмидесятых. На стене висел выцветший календарь с полуголой девицей на мотоцикле «Ява» за 1998 год, а рядом, икона Николая Чудотворца. Пахло здесь не только дорогим алкоголем, но и заваренным в эмалированной кружке «Дошираком». Этот запах дешевых специй казался здесь таким же кощунством, как и мои стоптанные кроссовки на мраморе лобби.

Сергеич являлся хранителем «живой воды». Он один знал, сколько на самом деле стоит то пойло, которое мы продаем по десять тысяч за шот.

— Брют заканчивается, — бурчал он, шаркая тапками. — Скажи своим мажорам, пусть на просекко переходят, разницы они все равно не чувствуют, когда морды уже залиты. Им хоть «Советское» налей в бутылку из-под «Вдовы Клико», будут причмокивать и про нотки миндаля рассуждать.

Он достал из-под стола коробку с грейпфрутовым соком, сдул с неё пыль.

— Знаешь, Мишка, я тут почитал накладные. Уткин на озеленение потратил столько, что можно было бы весь наш поселок снести и заново построить, с золотыми унитазами в каждом доме. А они пальмы из Эмиратов везут. В кадушках. Они же дохнут тут через месяц от нашего климата! Но нет, везут новые. Круговорот бабла в природе. Держи, не урони. Это концентрат, он дороже твоей почки.

— Скоро, говорят, Бри выступать будет, — проговорил я, чтобы сменить скучную для меня тему.

Сергеич, ставя коробку на стол, хмыкнул.

— Бри? Эту куклу на батарейках? Внучка моя, Настька, обожает её. Плакаты по стенке клеит. Говорит, дед, достань автограф. А как я достану? Через забор, что ли, прыгать?

Он грустно усмехнулся, пробивая мою накладную.

— Бери, неси. И смотри под ноги, не расплескай.

Подхватив две увесистые картонные коробки, я вышел на ослепительное солнце и двинулся обратно. Тропинка шла между высокой живой изгородью из бирючины и глухой стеной одного из технических корпусов. Я шёл быстро., а коробки ограничивали обзор.

Ровно в том месте, где тропинка делала резкий поворот к пляжу, я и столкнулся с ними. Буквально врезался в кого-то мягкого и пахнущего дорогим кремом для загара. Раздался испуганный вскрик. Я инстинктивно отпрянул, но было поздно. Девушка в бикини из перламутрово-розового материала, на головокружительно высоких шпильках, пошатнулась и вцепилась длинными ногтями в мой нагрудник. Раздался неприятный звук рвущейся ткани. Три пуговицы моей форменной рубашки отлетели. Одна с тихим звоном ударилась о каменную плитку. Коробки с соком я уронил, но, к счастью, они упали плашмя, и внутри лишь глухо булькнуло.

Я замер. В голове билась только одна мысль:

«Штраф. Вычтут из зарплаты. Рубашка, три тысячи».

— Эй, ты! — прогремел над моим ухом грубый, с хрипотцой голос.

Передо мной возник парень. Лет тридцати, с короткой стрижкой, загорелый, в шортах «Tommy Hilfiger» и с массивной цепью на шее. Его лицо исказила гримаса раздражения.

— Осторожнее, урод! Куда прёшь, слепой Что ли!

Внутри всё сжалось от мгновенной ярости. Но правила, вбитые за месяц работы, сработали автоматом. Я опустил голову.

— Простите, пожалуйста. Я не заметил, выходил из-за угла.

— Я-тебя-спрашиваю, какого хрена?!

Он придвинулся вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и перегаром.

— Ты мне чуть ноги не оттоптал, козёл!

Он повернулся к своей спутнице, которая, оправившись, поправляла сбившуюся набок чашечку бикини.

Я сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Очень хотелось оттолкнуть его, послать куда подальше, врезать ему по роже. Но перед глазами встали лица родителей, дядьки, который меня устроил. Зарплата в сорок тысяч за месяц была для наших краёв очень хорошей. Я снова, уже сквозь зубы, выдавил:

— Извините. Это моя вина.

— Конечно твоя вина, дебил!

— Ладно, Петь, успокойся.

Голос девушки прозвучал удивительно мелодично после его рёва. Она сняла большие очки «Carrera», и я увидел огромные карие глаза, подведённые дымчатым карандашом, и полные, будто надутые губы. Красота её была почти кукольной, ненатуральной, но от этого не менее эффектной. На её тонкой щиколотке я мельком заметил золотой браслет, кажется «Cartier». За время работы я немного научился разбираться во всём этом.

— Мальчик ведь не специально. Посмотри, он весь перепуганный.

«Мальчик». Мне было уже восемнадцать, а ей на вид, максимум двадцать пять. Но в её устах это звучало как обращение к молокососу.

— Не специально, — пробурчал «Петь», всё ещё сверля меня взглядом. — Смотреть надо куда идёшь, балбес. Ладно, чеши отсюда, пока я добрый. И чтобы я тебя больше не видел!

Я быстро нагнулся, поднимая коробки. Мой взгляд скользнул по её длинным, идеально ровным ногам, покрытым слоем загара, и на миг задержался на алых шпильках. Потом, прижав ношу к груди, я почти побежал по тропинке, оставив их позади. У меня дрожали руки. Нет, совсем не от страха, а от бессильной злости.

— Что так долго? — встретил меня Артём у входа в бар недовольным шёпотом. Клиенты уже начали снова подтягиваться к стойке.

— Да так, — отмахнулся я, ставя коробки на пол. — Народу много у склада.

— Михаил, что с твоей формой?! — вдруг стал резким его голос.

Он увидел расстёгнутую нагрудную часть и свисающие лоскуты ткани там, где оторвались пуговицы.

— Ты её порвал!

— Блин! — сделал я удивлённое лицо. — Наверное, зацепился за кусты на повороте. Там ветки торчат.

— Михаил! Какого чёрта!

Артём был искренне возмущён. Для него безупречный вид персонала был частью священного ритуала «Зелёного рая».

— Давай быстро к себе! Меняй на чистый комплект! Прямо сейчас! Чтобы через пять минут ты был здесь! Чтобы тебя никто в таком виде не видел!

Я кивнул и, уже почти бегом, рванул по служебной аллейке в сторону домиков персонала. На бегу я на лету расстёгивал испорченную рубашку. Обернувшись, я мельком взглянул на сцену. Техники всё ещё бегали вокруг микшерного пульта, что-то крича друг другу. Толпа перед сценой гудела, но на самой сцене находилась только пустота. Певица явно задерживалась. Мысленно я уже торопил себя: надо успеть переодеться до её выхода, иначе Артём меня живьём сожрёт.

Я рванул к домику для персонала, расположенному в дальней, затенённой кипарисами части курорта. Воздух внутри был спёртым и горячим, несмотря на работающий на минимуме кондиционер. Скинув испорченную рубашку, я достал из шкафа-купе запакованный в целлофан чистый комплект.

Внутри помещения пахло несвежим бельем и дешевым дезодорантом «Axe», запах мужской общаги, резкий контраст с ароматами «Зеленого рая». На нижней койке храпел сменщик из ночной бригады, раскинув руки. Он работал по трое суток подряд, чтобы отправить деньги семье в Саратов. Я смотрел на свое отражение в осколке зеркала, приклеенном на двусторонний скотч к дверце шкафа. Худой, с торчащими ключицами, бледный по сравнению с этими лощеными гостями. На шее красное пятно. След от ногтя той фифы.

Злость кипела внутри, горячая и едкая. Почему я должен извиняться? Почему я должен чувствовать себя виноватым за то, что они прут, не глядя под ноги? Но я быстро задавил это чувство. Отец учил:

«Ты там никто, Мишка. Терпи. Нам нужны деньги на колледж».

Я натянул свежую рубашку. Она была на размер больше, воротник натирал шею, но выбирать не приходилось. Главное, логотип «ЗР» на груди. Клеймо принадлежности к свите. Потом, наскоро поправил волосы перед крошечным зеркальцем и побежал обратно.

Добежав, я чувствовал, как под мышками и на спине рубашка уже слегка прилипла к телу.

«Артём опять будет ворчать, что вид неидеальный», — мелькнула мысль, но делать было нечего.

Я встал на своё место за стойкой как раз в момент, когда к бару подошла группа из трёх мужчин в тельняшках и яхтенных кепках, явно только что сошедших с катера.

— Пять «Белых русских», покрепче, и три бутылки «Крюг», чтобы прямо сейчас, со льдом! — скомандовал тот, что был посередине, с седеющей бородкой и часами «Ulysse Nardin».

Я кивнул и засуетился. «Белый русский» — это водка, кофейный ликёр «Kahl;a» и сливки. Я отмерял по 50 мл «Beluga Noble Russian Vodka», добавлял 30 мл ликёра, взбивал со льдом в шейкере и аккуратно, через стрейнер, разливал по бокалам «old fashioned», после чего тонкой струйкой вливал охлаждённые сливки. Одновременно Виктор вскрывал бутылки шампанского «Krug Grande Cuv;e» и ставил их в ледяные вёдра, обернув полотенцами.

Пока я работал, краем глаза заметил знакомую фигуру. Это была та самая «кукла» в бикини, с которой я столкнулся. Она неспешно, с лёгким, покачивающим бёдрами шагом, приблизилась к стойке и уселась на высокий барный стул, поставив локти на отполированную столешницу из тёмного дерева. Её движение было грациозным.

— Что желаете? — тут же возник перед ней Виктор с профессиональной улыбкой «кота, который смотрит на сливки».

Девушка медленно повернула к нему голову. Её карие глаза чуть прищурились.

— Хочу, чтобы он меня обслужил, — указала она на меня тонким пальцем с безупречным маникюром цвета бледного розового кварца.

Улыбка на лице Виктора растаяла, словно её смыло волной. Он едва заметно пожал плечами и отошёл к кассовому аппарату, делая вид, что занят подсчётом сдачи. Я, закончив разливать коктейли для яхтсменов и передав их официантке Кате, вытер руки полотенцем и приблизился.

— Чем могу помочь? — спросил я нейтрально, хотя внутри зашевелилось беспокойство.

«Интересно, чего ей надо? Месть за испуг? Пришла жаловаться начальству?»

— Я буду «Розовый фламинго» на «Grey Goose», — сделала она заказ, положив подбородок на сцепленные пальцы.

Голос был тихим, немного замедленным.

— Сейчас сделаю.

Это был типично курортный, «женский» коктейль: не крепкий, сладкий, эффектного цвета. Я кивнул и начал готовить. Взял шейкер, налил 50 мл водки «Grey Goose», 20 мл ликёра «Peach Schnapps», 15 мл гранатового сиропа «Grenadine Monin» и 30 мл свежевыжатого сока лайма. Заполнил шейкер льдом из колотых кубиков и начал энергично встряхивать его, совершая чёткие, отработанные движения. Лёд глухо гремел внутри металлической колбы. Затем процедил содержимое через стрейнер в предварительно охлаждённый бокал для мартини, украсил тонким ломтиком лайма и двумя замороженными ягодами малины на краю. Поставил перед ней.

— Пожалуйста.

— Меня зовут Настя, — представилась она, взяв бокал за ножку, но не отпивая.

— Михаил, — ответил я, хотя на моём бейджике так и было написано.

— Я хотела бы извиниться за своего парня, — после небольшой паузы проговорила она.

Её взгляд скользил по моему лицу, будто изучая реакцию.

— Он просто вспыльчивый иногда. Особенно когда выпьет.

— Бывает, — проговорил я, отодвигая в сторону использованный шейкер, чтобы позже его помыть.

Голос старался держать ровным, профессионально-отстранённым.

И действительно, бывало разное. Клиенты попадались всякие. Кто-то, как этот Петя, грубил и требовал. Кто-то, особенно дамы постарше, могли бесцеремонно потрогать за руку или сделать двусмысленный комплимент. А уж что творилось в номерах или на яхтах… Уборщицы, с которыми я иногда курил за углом склада, рассказывали такие истории, что волосы дыбом вставали. Про порошки, про странные игрушки, оставленные на виду, про скандалы с битьём хрусталя. Здесь, за сияющим фасадом, текло своё подпольное, тёмное течение.

Мы с Настей на минуту замолчали. Я занялся тем, что начал перебирать и мыть использованные стаканы в трёхсекционной мойке, лишь бы занять руки. Но девушка не уходила. Артём, стоя у второго терминала, недовольно косился на меня, но окликнуть не решался. Она была клиентом, а клиент всегда прав, даже если отвлекает бармена от работы.

— Ты здесь давно работаешь? — спросила Настя, сделав наконец маленький глоток.

— Пару месяцев, примерно.

— А тебе нравится Марина Бри? — кивнула она в сторону сцены, где наконец-то засуетились с удвоенной энергией, что означало скорое появление артистки.

Я честно пожал плечами, протирая бокал.

— Не особенно. Музыка не моя.

— А какая тебе нравится? — продолжила она расспросы, будто из вежливости, но в её глазах читалось неподдельное, немного сонное любопытство.

Я на секунду задумался. Что я вообще слушал? В машине у отца, «Русское радио», в наушниках, случайный плейлист из «ВК», где смешаны были «Кино», «Мельница», «Ария» и пара современной попсы.

— Никакая.

— Действительно?

— У меня времени нет её слушать особо, — ответил я, и это была чистая правда.

Между работой, дорогой домой на выходные и сном свободных часов почти не оставалось.

— Интересно.

Мой напарник, протирая уже чистую стойку в двух метрах от нас, с явной, плохо скрываемой завистью бросал на меня взгляды. Ещё бы. Такая деваха, с фигурой из глянца, уделяет внимание не ему, опытному бармену, а мне, зелёному пацану.

Настя тихо вздохнула, поправила завязку своего бикини на шее. Её движения были чуть замедленными, плавными. Я уже научился определять это состояние. Лёгкая расслабленность, чуть расширенные зрачки, хотя здесь, на солнце, это было сложно заметить. Отрешённый взгляд. Либо она приняла что-то лёгкое, либо уже успела хорошо выпить до нашего разговора, либо и то, и другое вместе.

Желая как-то поддержать разговор, чтобы не выглядеть совсем уж невежливым, я спросил:

— А вам здесь нравится? На курорте?

Она небрежно дёрнула плечом, и её взгляд ушёл куда-то за мою спину, к морю.

— Неплохо. Не думала, что на Кубани может быть такое… подобие европейского курорта. Всё есть. Но…

Настя поглядела в сторону пляжа, как-то уж задумчиво.

— …Но скучно, — закончила она, проводя пальцем по запотевшему стеклу бокала. — Здесь всё такое… пластиковое. Даже пальмы, кажется, сделаны из лего.

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде не было того высокомерия, что я видел у других. Скорее, усталость животного в очень дорогом зоопарке.

— А знаешь, почему я спросила про музыку? — вдруг спросила она, меняя тему. — Потому что здесь везде играет этот лаунж. «Тыц-тыц-тыц». С утра до ночи. Он выедает мозг. Хочется чего-то живого. Чтоб орало, чтоб гитары рвались. Ты понимаешь?

Я кивнул, вспоминая, как отец врубает Высоцкого в гараже так, что стены дрожат.

— Понимаю. Иногда хочется тишины. Или грома.

— Грома… — она словно попробовала слово на вкус. — Да. Грома было бы хорошо. Чтобы смыло всю эту пудру.

Настя замолчала, наблюдая, как я принялся нарезать лайм. Я старался делать это красиво. Тонкий нож скользил сквозь зеленую кожуру без усилий. Сок брызгал на лед. Это была моя маленькая магия, единственное, что я контролировал в этом хаосе.

— У тебя красивые руки, — вдруг проговорила она.

Не кокетливо, а просто констатируя факт.

— Длинные пальцы. Ты бы мог играть на пианино. Или воровать кошельки.

Я чуть не выронил нож. Виктор рядом поперхнулся воздухом.

— Я только смешиваю, — буркнул я, чувствуя, как краснеют уши.

— Жаль, — грустно улыбнулась она. — Воровать кошельки здесь было бы прибыльнее.

В этот момент её телефон, лежащий на стойке, последняя модель айфона в чехле из кожи крокодила, завибрировал. На экране высветилось: «Петя (Котик)». Лицо Насти мгновенно изменилось, снова надевая маску безразличной куклы. Она сбросила вызов.

В этот момент с главной сцены грянули мощные аккорды заводной поп-мелодии и раздался усиленный микрофоном голос конферансье:

— Дамы и господа! «Зелёный рай» приветствует восходящую звезду российской эстрады, МАРИНУ БРИ!

Над бассейном взметнулись в небо струи фонтанов, синхронизированные со светом, и началось шоу.

Огромные сабвуферы, выстроенные стеной по краям сцены, выплюнули первый бас. Он был настолько мощным, что я почувствовал его не ушами, а грудной клеткой. Мраморная столешница завибрировала под моими локтями, звякнули бокалы на сушилке, а в животе возникло неприятное, дрожащее чувство, будто внутренности решили поменяться местами.

Свет прожекторов сорвался с цепи, начав полосовать толпу безумными лазерными лучами, и Марина Бри, в сияющем, словно рыбья чешуя, серебристом комбинезоне, выскочила на авансцену.

— Привет, «Зелёный рай»! — взвизгнула она в микрофон, и её голос, усиленный киловаттами звука, ударил по перепонкам. — Вы готовы оттянуться?

Толпа взревела. Заиграл примитивный, но цепкий бит, от которого ноги сами начинали дёргаться, и Марина запела свой главный хит этого лета, доносившийся из каждого утюга:

«Мой папик — банкомат, я трачу всё подряд,

В ЦУМе солд-аут, летим в Эмираты,

Кредитка без лимита, это моя награда!

Он хочет любви, а я хочу „Prada“,

Не надо слов, малыш, мне это не надо…»

Песня была глупой, липкой и идеально подходила этому месту. Она была гимном всего того, что происходило здесь, за высоким белым забором. Люди в бассейне вскинули руки, разбрызгивая воду. Кто-то на VIP-ложе уже открывал шампанское, поливая им танцующих внизу.

В этот миг Настя, всё это время покачивавшаяся на барном стуле в такт басам, слегка подалась вперёд. Её глаза, мутные и расфокусированные, остановились на мне. Она поманила меня пальцем, требовательно, как хозяйка манит нашкодившего щенка.

Я перегнулся через широкую стойку, стараясь перекричать грохот музыки:

— Не слышу! Повторите!

Настя приблизилась. Я думал, она хочет сделать дозаказ или что-нибудь другое, поэтому рефлекторно подставил ухо поближе к её губам. И тут же отпрянул, врезавшись поясницей в заднюю станцию бара.

Меня словно током ударило. Мокрой, горячей мочки уха коснулся её влажный язык. Она провела им медленно, снизу вверх, с каким-то пугающим, животным сладострастием.

Я вытаращил глаза, глядя на неё с изумлением и лёгкой опаской. Сердце беспокойно заколотилось. Настя же лишь откинулась назад, сделала большой глоток своего «Розового фламинго» и довольно, по-кошачьи сощурилась. Зрачки у неё были расширены настолько, что почти скрыли карий цвет радужки. Она явно находилась под действием чего-то более тяжёлого, чем просто алкоголь.

— Хочешь потрогать мою грудь? — вдруг поинтересовалась она.

Голос прозвучал на удивление чётко, прорезавшись сквозь визг Марины Бри о «бриллиантах в три карата».

«Чёрт!» — подумалось мне.

Она положила ладонь на свою левую грудь, едва прикрытую треугольником дорогой ткани, и чуть сжала её.

Я быстро, панически огляделся по сторонам. Артём на другом конце бара пробивал чек, яростно тыкая пальцем в монитор. Виктор, стоя спиной, смешивал очередной «Лонг-Айленд». Никто ничего не видел.

— Так хочешь или нет? — продолжала настаивать девушка, и в её голосе появились капризные, злые нотки. — Натуральная. Тройка. Петя за неё пятьсот тысяч отдал.

«Натуральная, за пятьсот тысяч?»

Скажу честно, это не было чем-то из ряда вон выходящим. Точнее, лично со мной такое происходило впервые, я всё-таки был здесь новеньким. Но в курилке, за корпусами, где мы прятались от начальства, старшие товарищи рассказывали такое, от чего уши вяли.

Здесь, в этом закрытом мире, стирались границы дозволенного. Персонал для гостей был чем-то вроде одушевлённых игрушек, функции которых не ограничивались подачей полотенец.

Я вспомнил историю про Пашку, официанта из рыбного ресторана. Высокий, статный парень, он приглянулся жене одного угольного магната. Та, будучи подшофе, прямо за ужином, пока муж отошёл отлить, сунула ему в карман фартука ключ-карту от бунгало и шепнула номер. Пашка, дурак, пошёл. Думал, приключение, чаевые, сладкая жизнь. Через час его вывели через чёрный ход с разбитым лицом и сломанным носом. Охрана магната перехватила его на выходе. Официальная версия, попытка кражи часов. Пашку уволили без выходного пособия, и ему ещё повезло, что на него не завели уголовное дело. Он потом месяц лежал в районной больнице, а мы скидывались ему на лекарства.

Был ещё случай с Игорем, инструктором по вейкбордингу. Его «сняла» компания весёлых дам бальзаковского возраста, праздновавших развод одной из подруг. Игорь вернулся через два дня, зелёный, с трясущимися руками. Говорил, что его заставляли делать такое, что он теперь на женщин смотреть не может. Денег ему дали, много, но он через неделю уволился и уехал домой, в Сызрань. Психика не выдержала.

А чаще всего к молодым парням вроде меня клеились именно такие, богатые, ухоженные, но старухи, обвешанные золотом, с кожей, натянутой на череп так, что глаза не закрывались. Они искали «свежую кровь», покупали ласку за деньги, думая, что всё в этом мире продаётся. От их приторных духов и дряблых рук с дорогими кольцами хотелось лезть на стену.

Но Настя… Настя была другой. Молодая, красивая той самой глянцевой, порочной красотой. В любой другой ситуации, окажись мы в клубе Краснодара или на набережной Геленджика, я бы, наверное, душу продал за такое предложение. Запретный плод был сладок, и гормоны в восемнадцать лет били в набат.

Однако страх потерять это место, страх перед тем самым Петей с его бычьим взглядом, и перед вездесущей службой безопасности оказался сильнее. Я видел камеры. Черные глазки объективов смотрели на нас с каждого угла навеса.

— Так как?

Настя почти полностью легла грудью на стойку. Её мягкая плоть расплылась по холодному камню, бретелька сползла с плеча.

— Ну же, мальчик… — прошептала она.

Я отрицательно замотал головой, отступая на шаг назад, к раковинам.

— Нет. Извините. Нельзя.

Её лицо мгновенно изменилось. Расслабленная, похотливая маска сползла, уступив место детской, злой обиде. Брови сошлись на переносице, губы скривились. Она явно не привыкла слышать слово «нет». Особенно здесь. Особенно от обслуги, от «мебели».

— Ты что, импотент? — громко, так, что перекрыло даже музыку, крикнула она.

В этот момент музыка, казалось, стала ещё громче, достигнув пика крещендо, а следом раздались резкие, сухие хлопки.

Тра-та-та-та. Пауза. Тра-та-та. Следом что-то громко хлопнуло, будто взорвалась огромная шутиха. Народ у бассейна и перед сценой восторженно заорал. Все решили, что это часть шоу. Фейерверк средь бела дня? Почему бы и нет, за такие-то деньги.

Настя всё ещё смотрела на меня, пытаясь своим затуманенным мозгом переварить отказ, когда краем глаза я заметил движение справа. Виктор.

Он не просто подошёл, он подлетел ко мне, опрокинув по пути банку с трубочками. Лицо его было белым, как мел, а глаза вытаращены так, что казалось, сейчас выпадут из орбит. Он схватил меня за плечо, больно впиваясь пальцами, и принялся что-то орать прямо в лицо, брызгая слюной. Губы его шевелились, но я не слышал.

— Что? — крикнул я, стряхивая его руку. — Витёк, ты чего?!

Музыка всё ещё долбила, но сквозь неё теперь отчётливо прорывались эти странные, сухие щелчки.

— Стреляют! — наконец прорвался его голос сквозь басы.

Он сорвался на фальцет.

— Стреляют, дурак!

— Что? Кто?

— Там стреляют! Ложись!

Я тупо смотрел на него. Мозг отказывался воспринимать информацию. Какая стрельба? Это курорт. Здесь охрана на входе проверяет даже пачки сигарет. Здесь покой и нега. Здесь Марина Бри поёт про «Праду».

Но звуки изменились. Теперь, когда я прислушался, я понял — это не петарды. Петарды хлопают весело, гулко. А этот звук был злым, металлическим, хлестким. Так звучит кнут пастуха, когда рассекает воздух. Или как рвётся плотная ткань.

Тра-та-та-та-та-та! Длинная очередь.

Я медленно повернул голову в сторону зала под открытым небом. Посетители бара по-прежнему сидели, недоуменно крутя головами. Кто-то улыбался, кто-то поднимал телефоны, чтобы снять концерт.

Настя, забыв про свою обиду, снова опёрлась на локти, переводя мутный взгляд с меня в сторону сцены.

В этот миг музыка оборвалась. Резко, с противным скрежетом, будто кто-то выдернул шнур из усилителя. На секунду повисла звенящая тишина, в которой эхом разнёсся далёкий женский визг.

Марина Бри, стоявшая на краю сцены в позе победительницы, вдруг странно дёрнулась. Она согнулась пополам, словно её ударили под дых невидимым кулаком. Микрофон выпал из рук, с глухим стуком ударившись о настил сцены. Она схватилась обеими руками за свой серебристый живот. Сквозь пальцы, прямо по сверкающим пайеткам, хлынуло что-то тёмное, густое. Она сделала шаг назад, пошатнулась и рухнула плашмя, лицом вниз.

Толпа замерла. Это длилось, наверное, долю секунды. Единый вдох тысячи человек. А потом начался ад.

Народ, словно единый организм, дёрнулся. Волна паники прошла по рядам, как цунами. Люди побежали. Они не знали куда, просто прочь от сцены, прочь от этого страшного звука. Хаос разверзся мгновенно.

Сквозь проёмы бара, поверх голов обезумевшей толпы, я увидел их. Вдали, у центрального входа на пляжную зону, там, где была декоративная арка из живых цветов, двигались фигуры. Их было человек шесть, может, восемь. Они шли не бегом, а быстрым, уверенным шагом. Слаженно, веером. Они носили пятнистый камуфляж, выцветший, пыльный, совершенно не похожий на щегольскую черную форму нашей охраны. Лиц не было видно. Чёрные балаклавы с прорезями для глаз. Никаких нашивок, никаких знаков различия. Просто безликая смерть.

В руках у них плясали короткие стволы автоматов. Вспышки огня на дульных срезах казались бледными при ярком солнечном свете. Я видел всё как в замедленной съёмке. Время стало тягучим, вязким, как сироп «Гренадин».

Вот бассейн. Вода в нём бурлила от тел, пытающихся выбраться на бортик. Один из боевиков, не останавливаясь, дал короткую очередь по воде. Фонтанчики брызг взметнулись вверх дорожкой, пересекая голубую гладь. Вода вокруг грузного мужчины, который только что пытался подсадить ребёнка на бортик, мгновенно окрасилась розовым, а потом густо-красным. Он медленно, как поплавок, начал оседать вниз, а ребёнок пронзительно закричал.

Вот водные горки «Black Anaconda». Из чёрной трубы вылетел парень на ватрушке. Он хохотал, раскинув руки, ещё не зная, что внизу уже не смеются. Он плюхнулся в приёмный бассейн, подняв тучу брызг. Боевик, проходя мимо, просто повёл стволом. Парень дёрнулся. Его голова запрокинулась назад, и он, так и не встав с ватрушки, медленно поплыл по течению искусственной реки.

Вот зона шезлонгов. Те, кто был дальше, ещё не поняли. Девушка в шляпе приподнялась на локте, глядя на бегущих. Пуля ударила в стойку зонтика над ней, перебив деревянную ножку. Тяжёлый купол рухнул, накрыв её. Соседний шезлонг перевернулся. Парень вскочил, пытаясь бежать, но очередь срезала его на взлёте. Он упал, запутавшись ногами в пляжном полотенце с логотипом «ЗР».

Они стреляли во всё, что движется. Методично. Без криков, без команд. Просто зачищали сектор.

Кто были эти люди? Откуда они взялись? Как они прошли через три кордона охраны с датчиками движения и вооруженными бойцами? Эти вопросы мелькали в голове бессмысленными вспышками. Этого не могло быть. Это была ошибка реальности. Сбой матрицы.

Я стоял, вцепившись побелевшими пальцами в мрамор стойки. Рядом застыл Виктор. Рот напарника был открыт в беззвучном крике. В дальнем конце бара, у кофемашины, с бутылкой дорогого коньяка в руке замер Артём. Он держал её за горлышко, как дубинку, но не двигался. Официантка Катя, с полным подносом коктейлей, стояла посреди прохода. Она смотрела на кровавое месиво у бассейна, и поднос в её руках начал медленно крениться. Стаканы поползли вниз. Дзынь. Первый разбился. Дзынь. Второй.

Мы наблюдали. Мы были зрителями в первом ряду кошмара. Барная стойка казалась нам крепостной стеной, волшебным барьером. Будто то, что происходило там, на солнцепеке, было за бронированным стеклом. Нас это не касалось. Нас не могли убить. Мы же персонал. Мы невидимки.

Но я ошибался. Сильно ошибался. Один из стрелков, заметив движение в тени нашего навеса, резко развернулся. Чёрный зрачок дула уставился прямо на меня.

Мир перевернулся мгновенно, без предупреждения. Сначала была музыка и мокрый язык Насти у моего уха, а в следующую секунду я уже летел вниз.

Меня свалил с ног не взрыв и не пуля, а Виктор. Он налетел сбоку, как таран, сбив дыхание. Мы рухнули за стойку, в узкое пространство между холодильниками и раковинами. Я больно ударился коленями о кафель, локтем зацепил металлическую обшивку ледогенератора, а подбородком приложился о твердый пол так, что клацнули зубы. Во рту мгновенно появился соленый привкус крови. Прикусил язык.

— Лежать! — прохрипел мне в ухо Виктор, вдавливая мою голову в пол своей тяжелой ладонью. — Вниз, сука, вниз!

Мой напарник, про которого я знал лишь то, что он любит пиво и футбол, преобразился. В его движениях не осталось ни капли той барменской вальяжности. Сработал рефлекс, вбитый годами службы по контракту, о которой он редко упоминал, лишь когда напивался. Там, где я застыл соляным столбом, его тело сработало на опережение.

В следующий миг пространство над нами разорвало грохотом. Это был не киношный звук выстрелов. Это был оглушающий, вибрирующий рев, от которого закладывало уши и вибрировала диафрагма.

ТРА-ТАТ-ТАТ-ТАТ! Над головой, там, где секунду назад стояли бутылки с элитным алкоголем, начался ад. Звон разлетающегося стекла слился в один протяжный визг. Осколки дорогих витрин, брызги «Хеннесси» и «Блю Кюрасао», куски пробки и пластика дождем посыпались нам на спины.

Но страшнее звуков разрушения были другие звуки. Человеческие. Визг из зала. Высокий, на грани ультразвука, женский крик, который внезапно оборвался, сменившись чем-то влажным, булькающим. Словно кто-то с шумом высасывал остатки коктейля через трубочку, только звук был громче, страшнее.

«Неужели это происходит в реальности?» — подумалось мне тогда.

Мысль была тягучей, ленивой и совершенно отстранённой. Будто я смотрел кино, лежа дома на диване. Мозг отказывался верить, что эти запахи, пороховой гари, разлитого спиртного и чего-то резкого, металлического (крови, дошло до меня позже), настоящие. Я видел перед собой лишь кусок серой половой тряпки и ножку барного стула, и мне хотелось просто закрыть глаза и ждать, когда мама позовет завтракать.

Но реальность ворвалась в моё убежище тяжелыми шагами. Один из боевиков, перепрыгнув через ограждение террасы, ворвался внутрь бара. Я увидел его ноги, тяжелые армейские берцы, забрызганные грязью и чем-то бурым. Он широко расставил их, занимая устойчивую позицию.

Над нашими головами снова заработал автомат. АК выплёвывал из себя смерть короткими, злыми очередями. Я слышал, как пули чвакают, врезаясь во что-то мягкое. В диваны, в стены… в людей. Я слышал, как тела падают на пол, тяжело, мешками. Кто-то опрокинул стол. Звон посуды. Стон, переходящий в хрип.

Виктор, лежавший рядом со мной, вдруг сгруппировался. Его лицо, обычно расслабленное и улыбчивое, превратилось в маску из камня. Ноздри раздувались, губы сжались в нитку.

Он не стал ждать. Когда автомат над нами на секунду замолчал, видимо, кончились патроны или заклинило, напарник пружиной взвился с пола.

Я не видел самого начала броска, всё смазалось. Только глухой удар тела о тело и грохот падающего стула.

— Артём! Помогай! — заорал Виктор страшным голосом.

Но Артём не отозвался.

Я приподнял голову. Виктор сцепился с боевиком в проходе. Террорист оказался здоровым, жилистым. Автомат висел у него на шее, мешая обоим, но он успел выхватить пистолет. Виктор перехватил его руку, выворачивая кисть. Они катались по полу, сметая осколки и разлитый сироп. Боевик рычал, глухо, сквозь маску, пытаясь ударить Виктора коленом в пах. Виктор, в свою очередь, остервенело молотил его кулаком свободной руки в район виска.

— Миха! — прохрипел Виктор, когда боевик умудрился подмять его под себя. — Сука! Помогай!

Страх сковал меня ледяным панцирем. Но крик напарника подействовал как удар хлыстом. Не осознавая до конца, что делаю, действуя на чистых инстинктах, я рванул вперед.

Я вскочил, поскользнулся на луже гренадина, едва не упав, и кинулся к клубку тел. Боевик уже почти высвободил руку с пистолетом, направляя ствол в грудь Виктора.

В моей правой руке что-то было зажато. Я даже не помнил, что не выпустил этот предмет, когда падал. Барный нож. Маленький, с зубчиками для нарезки цитрусовых. Острый, как бритва.

Я не думал. Не прицеливался. Я просто с размаху, вложив в удар весь свой ужас и всю свою ярость, ударил террориста туда, где не было бронежилета и разгрузки. В шею, сбоку, чуть выше ключицы. Нож вошел мягко, с отвратительным хрустом прорезая ткань балаклавы и плоть.

Боевик дернулся, словно через него пропустили ток. Он отпустил Виктора и схватился за горло. Кровь не потекла. Она брызнула. Темная, густая струя ударила фонтаном, заливая мою белую рубашку, лицо Виктора, пол.

Террорист захрипел, заваливаясь на бок. Его маска мгновенно пропиталась влагой. А глаза… Я встретился с ним взглядом. В прорезях черной ткани я увидел радужку светлого, почти прозрачного цвета. Эти глаза смотрели на меня. В них не было боли. Не было страха. Не было даже ненависти. Только ледяная, мертвая пустота. И какое-то странное, стеклянное спокойствие, от которого у меня волосы встали дыбом. Он умирал, но смотрел на меня так, будто я был просто досадной помехой, сломанным механизмом. Но через пару секунд судороги прекратились. Тело обмякло.

Виктор тяжело спихнул с себя мертвеца. Он дышал тяжело, с присвистом. Лицо его было в ссадинах и чужой крови. Он быстро, профессионально ощупал труп. Снял с него автомат, проверил магазин. Вытащил из разгрузки запасные рожки. Забрал пистолет. Затем он поднял взгляд на меня. Я стоял, прижавшись спиной к стойке, и меня крупно трясло.

— Ты молодец, дружище, — бросил он мне, поднимаясь на ноги.

Он говорил твёрдо, хрипло.

— Спас меня.

И вы знаете… В этот момент, посреди бойни, стоя над трупом, залитый кровью, я почувствовал странное тепло в груди. Мне стало приятно. Меня оценили. Я не струсил, не убежал. Я смог. Это чувство гордости было диким, неуместным, но оно, как якорь, удержало мою психику от полного распада.

Я опустил глаза. Мои руки. Длинные пальцы, которые Настя назвала красивыми, были красными. Нож валялся на полу, в луже. Маленький, нелепый кухонный прибор, ставший орудием убийства.

«Я убил человека», — пронеслась мысль. — «Убил…»

Но разум тут же услужливо подкинул оправдание: «Или не человека. А животное. Бешеного пса».

Из этого ступора меня вырвал грохот, по сравнению с которым автоматная очередь показалась хлопком петарды. Земля под ногами подпрыгнула. С потолка посыпалась штукатурка.

Взрыв раздался со стороны главного бассейна. Я невольно повернул голову в сторону открытого проема. Мне не хотелось смотреть, но глаза сами нашли источник звука.

Осколочная граната упала прямо в чашу бассейна, битком набитую людьми, которые пытались спрятаться в воде. Водяной столб взметнулся чуть ли не на высоту третьего этажа, но он был не голубым. Он был красным. Вода вспенилась, окрасившись кровью мгновенно, как будто кто-то вылил туда цистерну краски. Куски пластиковых шезлонгов, обрывки надувных матрасов и… фрагментов тел разлетелись веером.

Криков не было. Была оглушающая тишина контузии. А потом начался вой. Нечеловеческий, многоголосый вой боли. Меня согнуло пополам. К горлу подкатил ком тошноты.

— Не смотреть! — рявкнул Виктор, оказываясь рядом. — Не смотреть туда, твою мать!

Он схватил меня за плечо, больно встряхнул.

— Слушай мою команду! — бросил он коротко, кивнув в угол бара, где лежало тело старшего бармена в неестественной позе. — Артём мертв! Теперь слушаем меня. Все к выходу!

Он обернулся к залу, где под столами жались уцелевшие посетители.

— Эй! — закричал Виктор, перекрывая стоны раненых. — Давайте все вон туда, через задний ход!

Он указывал стволом трофейного автомата на узкую неприметную дверь возле ледогенератора. Служебный выход для загрузки товара. Но, как это обычно бывает, кто-то, обезумев от страха, не послушал. Парень в плавках и девушка в парео вскочили и бросились в сторону пляжа, на открытое пространство.

— Стоять! — заорал мой напарник. — Куда?!

Но было поздно. Снаружи хлестнула очередь. Парень упал сразу, словно споткнулся. Девушку отбросило на песок. Она пыталась ползти, но вторая пуля заставила её затихнуть.

— Я сказал, через служебку! Живо! Скорее! Не толпитесь!

Мой напарник трансформировался в командира. Он стоял у прохода, прикрывая собой людей, выталкивая оцепеневших в сторону спасительной двери. Я смотрел на него с благодарностью и каким-то щенячьим восторгом. Он знал, что делать. В этом хаосе у него был план. И он нас обязательно спасёт из этого ада.

А я… я всё продолжал смотреть на свои руки. Липкая, уже начинающая подсыхать корка стягивала кожу. Мне казалось, что эта краснота въелась в поры навсегда.

Меня рванули за шиворот рубашки, так сильно, что треснула ткань. Виктор.

— Давай! Хватит спать, Мишаня! Жить хочешь?!

Он буквально швырнул меня в сторону двери. Я споткнулся, но удержался на ногах. Бросился следом за какой-то пожилой парой. Мужчина в дорогом поло тащил за руку полную женщину, которая рыдала и прижимала к груди сумочку «Chanel». Мы втиснулись в узкий проём, толкаясь плечами.

Вывалившись наружу, на задний двор, мы оказались ослеплены ярким южным солнцем. Здесь было тихо. Относительно тихо. Сюда выходили глухие стены технических помещений и живая изгородь из туй.

— Не толкайте друг друга! — слышался сзади рык Виктора, который выходил последним, пятясь и контролируя вход в бар. — Рассыпаться!

Я оглянулся. Слева, метрах в пятидесяти, возле будки охраны у въезда на VIP-парковку, шёл бой. Трое наших охранников, здоровые ребята из ЧОПа, в бронежилетах, вели огонь из пистолетов и одного помпового ружья по наступающей группе боевиков.

Террористы шли в полный рост. Они не бежали, не прятались за укрытиями. Они просто шли. Один из охранников, седой, выстрелил из дробовика почти в упор. Заряд картечи ударил передовому боевику в грудь. Того отбросило на шаг назад. Бронежилет на нём, если и был, то скрытый. Я видел, как разлетелась ткань разгрузки, как брызнула кровь. Нормальный человек должен был упасть, скорчиться от болевого шока, умереть.

Но этот… Он просто пошатнулся. Сделал шаг назад, восстанавливая равновесие. А потом снова шагнул вперед, поднимая ствол автомата.

— Что за… — выругался Виктор, оказавшийся рядом со мной.

Он вскинул трофейный АК и дал короткую очередь. Пули взбили пыль на асфальте у ног наступающих. Две попали в цель. Боевик дернулся, но продолжил идти. Они походили на ужасных зомби из фильмов, на терминаторов, у которых отключена функция боли.

— Что за хрень! — крикнул охранник, перезаряжая дробовик дрожащими руками. — Они не падают!

В ответ боевики открыли шквальный огонь. Охранников смело свинцовым ветром. Седого отбросило на стену будки, и он сполз, оставляя кровавый след.

— Уходим! — дернул меня за руку Виктор. — К корпусам!

В нашу сторону полетели пули. Они цокали по асфальту, срезали ветки с кустов. Я упал на четвереньки, сдирая колени об асфальт, и по-пластунски, как учили на НВП в школе, пополз за густые кусты лавровишни. Сердце колотилось о ребра так, что казалось, сломает кости.

Ползти было тяжело. Я задыхался. Пыль набилась в нос. Впереди кто-то затормозил, и я с размаху врезался головой во что-то мягкое и упругое.

Поднял взгляд. Передо мной, на карачках, ползла Настя. Бикини перекрутилось, кожа была в царапинах от веток, на бедре наливался огромный синяк. Но это была она.

«Гляди, выжила дурёха, несмотря на всю свою обдолбленность», — мелькнула циничная мысль.

Инстинкт самосохранения оказался сильнее химии.

— Ниже! — орал Виктор где-то сбоку. — Пригибайтесь ниже, идиоты!

Настя повернула ко мне лицо. Тушь размазалась черными потеками, губы дрожали. В глазах плескался животный ужас.

— Миша… — прошептала она. — Миша, где Петя?

— Да откуда я знаю, где твой сраный Петя.

Рядом с нами, чуть левее, ползла та самая полная женщина с сумочкой, которую я видел у двери. Она отстала от мужа. Вдруг раздался влажный чмок.

Женщина дернулась. Её голова мотнулась в сторону. Я увидел, как в её виске, там, где только что была идеальная укладка, появилась черная дыра. Черепная коробка деформировалась. Она ткнулась лицом в землю, дрыгнув ногами раз, другой… и затихла. Сумочка «Chanel» осталась лежать рядом, блестя золотой застежкой на солнце.

Я замер. Дыхание перехватило. Я впервые в жизни видел смерть так близко. Не в кино, не в новостях. Вот она. Секунду назад человек полз, дышал, боялся за свою сумку, а теперь это просто куча мяса. Всё вокруг начало казаться жутким сном, галлюцинацией. Солнце светило слишком ярко, небо было слишком голубым для такого кошмара.

«Где мы? Господи, где мы? Этого не может быть. Я сейчас проснусь в своей кровати, и батя скажет, что пора на работу».

Я попытался сориентироваться. Мы были в «зеленой зоне» за баром. Слева, дорожка с декоративными кустами, ведущая к служебным помещениям. Справа, просвет, через который было видно край бассейна и лежащие там тела. Вдали возвышалось главное здание отеля-паруса. Его окна сверкали безразличным золотом.

Мимо нас, по газону, промчалась девушка. Топлес. Она бежала, закрыв уши руками, и кричала. Просто кричала, на одной ноте. Она споткнулась, упала, вскочила и побежала дальше, в сторону теннисных кортов. Люди вокруг падали, поднимались, ползли. Хаос. Паника.

Прямо по курсу, мимо водной горки, шла дорога к зданию ночного клуба «Джамбо». Это был бетонный куб, обшитый черным стеклом. Там были крепкие двери. Там могло быть спасение.

— К «Джамбо»! — скомандовал Виктор. — Перебежками!

Но путь нам преградили.

Из-за угла склада Сергеича вышли двое. Такие же, в камуфляже, в балаклавах, без знаков различия. Они шли спокойно, по-хозяйски. Заметив бегущих людей, они вскинули автоматы.

Ублюдки принялись стрелять, не целясь, просто водя стволами из стороны в сторону. Косили людей наповал, как траву.

— Залечь всем! — рявкнул Виктор так, что у меня зазвенело в ушах.

Я вжался в землю, пытаясь стать плоским, слиться с газоном. Настя рядом со мной свернулась калачиком, спрятала лицо в ладони и начала мелко, противно трястись, подвывая. Теперь она совсем не походила на ту надменную львицу, что предлагала мне потрогать грудь пять минут назад. Это был сломленный, раздавленный ребенок. Я не стал её утешать. Мне было не до неё. Кто бы меня утешил?

Я сквозь ветки лавровишни смотрел на Виктора. Он был метрах в трех от нас, за бетонной урной. Напарник оценил ситуацию мгновенно. Двое против одного. У них преимущество в огневой мощи и, кажется, в отсутствии страха смерти. Но у Виктора была позиция и злость.

Как только боевики отвлеклись на группу бегущих к морю, Виктор выкатился из-за урны. Это было красиво. Страшно, но красиво. Профессионально.

Он встал на одно колено, прижав приклад к плечу. Бах-бах. Двойной выстрел. Одиночными. Первый боевик дернулся. Пуля попала ему в плечо, развернув корпус. Второй мгновенно повернулся к Виктору, открывая огонь. Но Виктор уже ушел с линии огня, перекатившись за ствол толстой пальмы. Пули выбили щепки из коры там, где только что была его голова.

Виктор высунулся с другой стороны ствола. Бах. Бах. Первый боевик, раненый в плечо, даже не выронил оружие. Он перехватил автомат здоровой рукой, пытаясь поднять его.

— Да сдохни ты! — заорал мой напарник и выпустил длинную очередь.

Пули прошили грудь террориста, разрывая разгрузку. Его отбросило назад. Он упал на спину. Но даже лежа, он пытался поднять ствол! Его ноги скребли по асфальту. Он пытался встать!

Второй боевик, прикрывая напарника, пошел на сближение с пальмой. Он не прятался. Он шел прямо на выстрелы.

Виктор сменил магазин. Движения были отточенными. Ни одного лишнего жеста. Щелчок, пустой рожок на земле. Щелчок, новый на месте. Передернул затвор.

Он дождался, пока второй подойдет ближе, выдохнул и вышел из укрытия. Он стрелял не в грудь. Он стрелял в голову.

Башка боевика дернулась назад, брызги полетели на белую стену склада. Тело рухнуло мешком и затихло. На этот раз окончательно.

Виктор тут же перевел ствол на лежащего первого. Тот всё ещё шевелился, хрипел, пытаясь дотянуться до упавшего автомата. Виктор подошел к нему и сделал контрольный выстрел в упор. Тело дернулось и замерло.

Я смотрел на это, забыв дышать. Напарник вышел победителем. Он стоял над врагами, оглядываясь по сторонам. Потом он быстро наклонился, срывая с убитых подсумки с магазинами. Но я заметил странность. Виктор на секунду замер, глядя на лицо убитого, с которого сползла маска. Он что-то пробормотал, покачал головой.

Эти люди… они умирали неправильно. Даже с разорванной грудью они пытались убивать. Будто их тела работали на каком-то дьявольском топливе, отключающем боль и инстинкт самосохранения.

Виктор махнул нам рукой.

— Чисто! Бегом ко мне! Живо!

Я схватил Настю за холодную, липкую руку.

— Вставай! Бежим!

— Я… — принялась хныкать она. — Я не хочу.

— Нужно уходить.

— Не могу. Прижми меня… Обними.

— Вставай, дура! — прошипел я, стискивая пальцами её сильнее, таща за собой.

Мы рванули через открытое пространство к складу, где нас ждал Виктор с автоматом и мрачным, тяжелым взглядом.

Мы добрались до «Джамбо» рывком, перебежками, под свист шальных пуль. Двери клуба, массивные, тонированные плиты изстекла, были распахнуты настежь, словно пасть мертвого кита. Внутри царил полумрак, разрываемый лишь всполохами аварийного освещения и хаотичным миганием стробоскопов, которые никто не выключил.

Обстановка внутри напоминала поле битвы, где сражались не люди, а вещи. Всё было перевернуто вверх дном. Тяжёлые бархатные диваны цвета «royal blue» опрокинуты, а их обивка распорота, будто чьими-то когтями. На полу, устланном дорогим ковролином с ворсом по щиколотку, валялись осколки кальянов. Вода из колб смешалась с пеплом и рассыпанным табаком, образуя грязную жижу. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, сладковатый, приторный, запах кальянного дыма «Двойное яблоко» и «Черника» смешался с резким, металлическим запахом страха, потом и адреналином.

На сцене, где обычно извивались стриптизёрши, теперь валялась брошенная кем-то шуба из рыси, залитая красным. Шест для танцев сиротливо блестел в луче прожектора. Барная стойка, тянущаяся вдоль всей стены, оказалась завалена битым хрусталем. Дорогие бутылки, «Hennessy XO», «Macallan 18», разбиты. Их содержимое лужами растекалось по мрамору, капая на пол. В углу, на одном из столов, всё ещё работал планшет, проигрывая какой-то весёлый клип без звука.

Тела, к счастью, отсутствовали. Видимо, когда началась стрельба, все рванули к выходу, вместе с персоналом успев сбежать через кухню.

— Чисто! — гаркнул Виктор, водя стволом автомата из стороны в сторону. — Двигаем дальше! Не останавливаться!

Мы двигались из помещения в помещение, слыша снаружи, сквозь толстые стены, приглушённые хлопки выстрелов и чьи-то далёкие крики. Я тащил за руку Настю. Она превратилась в послушную куклу. Её пальцы были ледяными, а ладонь влажной. Она спотыкалась о разбросанные предметы, но не издавала ни звука, лишь дыша часто, как собака, которая пробежала большое расстояние.

Впереди меня, слегка пригнувшись, семенила Катя, прижимая к сердц руку. За ней, ещё пятеро незнакомых мне людей, посетителей бара, которых мы подобрали по пути. За моей спиной, дыша мне в затылок перегаром, жались ещё семеро.

Мы миновали зал караоке, кухню, где на плитах всё ещё шкварчали забытые сковородки, и наконец остановились в глухом коридоре у массивной железной двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён».

— Сюда! — скомандовал Виктор и рывком распахнул дверь.

Это было помещение охраны клуба, «сердце» местной безопасности. Небольшая, прохладная комната без окон, гудящая серверами. Вдоль стены располагался пульт с десятками мониторов, транслирующих картинку со всех уголков «Джамбо» и прилегающей территории.

Мы ввалились внутрь, тяжело дыша. Люди сползали по стенам. Кто-то начал рыдать, кто-то жадно пил воду из кулера, стоявшего в углу.

Я первым делом взглянул на экраны. То, что я увидел, заставило волосы на затылке зашевелиться. Мониторы показывали ад. Камеры внутри клуба фиксировали лишь пустоту и мигающий свет, но внешние камеры… Одна показывала вид на Греческий квартал с виллами. Там горел огонь. Густой чёрный дым поднимался столбом в небо. На фоне горящего «Гелендвагена» двое боевиков добивали лежащего на земле мужчину. Другая камера транслировала вид на марину. Яхты отчаливали в панике. Одна из них врезалась в пирс, сминая борт. Люди прыгали в воду.

Но самое страшное происходило у главного корпуса. Там шла настоящая война. Охрана «Уткин-Групп» пыталась держать оборону у стеклянных дверей, но нападавшие шли напролом.

— Кто они? — сипло спросил мужчина с лысиной, одетый в льняные брюки и расстёгнутую гавайскую рубашку.

Он вытирал пот с лысины шёлковым платком.

— Это что, ИГИЛ?

Все принялись галдеть. Шёпот перерос в гул. Люди обсуждали увиденное у бассейна и на пляже. Главный вопрос висел в воздухе, густой и липкий, как кровь: почему они так плохо умирали?

— Я видела, как тому, у пальмы, полголовы снесло, а он ещё полз! — истерично выкрикнула женщина с размазанной по лицу косметикой.

— А тот, которого охранник дробовиком в грудь стрельнул? Он же встал! Встал и пошёл! Это невозможно! Бронежилет бы не спас от такого удара, там рёбра в кашу должны быть!

Прислонившись плечом к холодной стене, я вылавливал отдельные фразы, предположения, пытаясь собрать этот пазл в своей голове. Но пазл не складывался. Картинка была слишком чудовищной.

— Я думаю, они под действием какого-то наркотика, — произнёс другой мужчина, высокий, с военной выправкой, хотя одет был в обычные шорты. — Опиаты, стимуляторы… Что-то, что отключает болевой шок полностью.

— Вполне возможно, — согласился Виктор, не отрывая взгляда от мониторов.

Он перезаряжал магазины окровавленными пальцами.

— Накидались чем-то лютым. Я такое только в кино видел.

— А я вот даже читал где-то о таком, совсем недавно, — вдруг проговорил старик в тонких, явно очень дорогих очках с золотой оправой.

Он сидел на крутящемся стуле охранника, сжимая в руках трость с набалдашником в виде головы льва.

— В каком-то закрытом аналитическом отчёте… или в статье на «Bloomberg», не помню точно.

Все замолчали, повернувшись к нему. Старик поправил очки и заговорил дребезжащим, но уверенным голосом профессора:

— Речь шла о боевом стимуляторе нового поколения. Кодовое название, кажется, «Химера» или что-то в этом роде. Разработка то ли натовских биолабораторий, то ли каких-то частных корпораций. Вроде бы его тестировали в Сирии на фанатиках, но локально. Суть в том, что он блокирует нейромедиаторы боли и страха, одновременно вызывая мощнейший выброс адреналина и дофамина. Человек превращается в биоробота. Сердце работает на пределе, мышцы рвутся, но он идёт. Пока мозг физически не разрушен или позвоночник не перебит, он будет идти и убивать. Умирают они потом, от разрыва сердца или кровопотери, но спустя минут десять-пятнадцать после ранений, несовместимых с жизнью.

— Так значит, на нас напало НАТО? — спросила Катя, оттягивая влажную от пота рабочую блузку.

Её глаза были огромными от ужаса.

— Не обязательно, — качнул головой Виктор, щелкнув затвором. — Скорее всего, какие-нибудь наёмники-террористы. Мало ли всяких там враждебных организаций? А дурь эту могли купить на черном рынке. Сейчас всё продаётся.

Я стоял, слушал и думал, что здесь, в этой тесной комнате, пахнущей страхом, собрался настоящий Ноев ковчег. Люди из разных прослоек, которые в обычной жизни никогда бы не оказались так близко друг к другу. Беда объединила всех, стерла границы.

Я смотрел на них. Вот стоит парень лет двадцати, мажор, в футболке «Balenciaga» за пятьдесят тысяч, которая сейчас была в грязных пятнах. Он трясся и грыз ногти. Рядом, пожилая женщина, похоже, чья-то бабушка, в скромном сарафане, прижимающая к груди маленькую иконку. Чуть дальше, тот самый мужчина с лысиной, явно бизнесмен средней руки, привыкший решать вопросы деньгами, а теперь потерянный, как ребенок. Две девушки-модели, или эскортницы, высокие, красивые, но сейчас их лица были серыми, губы искусаны в кровь. Катя, простая официантка из станицы. Виктор, бывший контрактник. И я, несостоявшийся студент. Теперь в такой ситуации не имели значения деньги, связи и положение. Мы все равны перед пулей. И нет более равных.

Кто-то схватился за телефон, вспомнив о связи.

— Есть! — закричал парень мажор. — Одна палка ловит!

Он принялся спешно набирать номер, тыкая дрожащими пальцами в экран. Другие, увидев это, словно очнулись, тоже похватались за свои смартфоны. Комната наполнилась какофонией голосов.

— Папа! Папа, ты слышишь?! — орал мажор в трубку, срываясь на визг. — Нас убивают! Здесь террористы! Пришли вертолёт! Немедленно пришли вертолёт, я в клубе «Джамбо»! Папа, мне страшно!

— Алло! — басил мужчина с лысиной. — Полиция?! Дежурная часть?! Это говорит генерал-майор запаса Кривошеев! Нападение на «Зелёный рай»! Массовые жертвы! Высылайте спецназ, «Альфу», всех высылайте! Что значит «проверяем информацию»?! Тут люди гибнут, твою мать!

— Серёжа, Серёжа, тут стреляют… — рыдала в трубку одна из моделей. — Забери меня… Я не хочу умирать…

Это были клиенты, привыкшие, что по одному звонку решаются любые проблемы. Что можно позвонить «нужному человечку», и всё уладят. Но сейчас их крики тонули в равнодушии эфира.

У меня смартфона не было. Он остался в шкафчике раздевалки, в другом конце комплекса. Нам, персоналу, строго запрещалось носить телефоны на смене. Штраф пять тысяч. Забавно. Я думал об этом штрафе как о чём-то далёком и нелепом, из прошлой жизни.

Я подумал об Артёме. Его тело осталось лежать там, за барной стойкой, среди битого стекла и сладких луж сиропа. Шальная пуля, прилетевшая неизвестно откуда, убила его мгновенно. Он даже не успел испугаться. Просто упал. А ведь он мечтал открыть свою кофейню в Краснодаре…

Переведя взгляд, я увидел Настю. Она сидела на корточках в углу, прислонившись спиной к стене, прямо под пожарным щитком. Она слегка покачивалась, сложив руки между коленей и сплетя пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Туфли на высокой шпильке она где-то потеряла, и теперь её босые ступни с идеальным педикюром стояли на грязном линолеуме. Вид у неё был неважным. Волосы спутались, на щеке царапина, взгляд направлен в никуда.

«Главное, не поехала бы кукухой, — подумалось мне с тревогой. — Химия в крови плюс такой стресс… Мозг может просто выключиться».

Она вдруг подняла голову и поймала мой взгляд. В её глазах не было узнавания. Только пустая, черная бездна. Она ничего не произнесла, лишь медленно моргнула. Лицо по-прежнему оставалось равнодушным, ничего не выражающим, словно маска из воска.

В этот миг Виктор, закончивший возиться с магазинами, подошёл к двери.

— Тихо всем! — шикнул он на орущих в телефоны. — Я проверю коридоры. Нужно понять, есть ли кто-то здесь.

Он приоткрыл дверь и выскользнул наружу.

Как только дверь за ним закрылась, мы замерли. Секунда, две… И вдруг, грохот, от которого заложило уши. Автоматная очередь, совсем близко, прямо за стеной. Следом, глухой удар и трехэтажный мат Виктора.

Я вздрогнул. Женщины закричали. Дверь распахнулась. Виктор ввалился обратно, тяжело дыша, но целый.

— Тьфу ты, — сплюнул он на пол. — Появился неожиданно, гнида.

Мы с опаской, гурьбой, выглянули в коридор.

Там, в метре от входа, валялся боевик. Он лежал неестественно, вывернув ногу. Его грудь была превращена в месиво. Виктор разрядил в него полмагазина почти в упор.

— Я сделал шаг, а тут он появляется из-за угла, от лестницы, мать его так, — говорил Виктор, вытирая дрожащей рукой пот с лица, размазывая кровь. — Без звука шёл. Ну я на автомате и шмальнул. Даже испугаться не успел.

Один из клиентов бара, тот самый высокий, слегка полноватый мужчина в шортах, который рассуждал про наркотики, вдруг решительно шагнул в коридор.

— Мне нужно оружие, — заявил он твердо. — Я охотник, я умею обращаться. С одним автоматом мы не продержимся.

Он приблизился к трупу. Боевик лежал лицом кверху, раскинув руки. Рядом валялся его автомат, укороченный АК, какой-то модифицированный, с планками Пикатинни.

— Осторожнее! — крикнул Виктор.

Мужчина наклонился, протягивая руку к оружию. Его пальцы почти коснулись холодного металла ствола.

И тут случилось то, от чего кровь застыла в жилах у всех нас. Труп дёрнулся. Не просто конвульсия умирающего. Это было резкое, хищное движение. «Мертвец» вдруг с нечеловеческой скоростью, не используя руки, одним рывком корпуса подался вперёд и вверх. Словно пружина распрямилась.

Мужчина не успел отшатнуться. Голова боевика, в задранной балаклаве, метнулась к шее охотника. Раздался влажный хруст и чавканье. Зубы террориста сомкнулись на горле жертвы, прокусывая кожу, мышцы и сонную артерию.

— А-а-а-а! — захрипел мужчина, пытаясь отпрянуть.

Нас всех обуял животный, первобытный ужас. Это было неправильно. Это противоречило законам природы. Человек с развороченной грудью не может кусаться.

Мне сразу подумалось вновь о зомби. Лицо террориста, когда он поднял голову, не выражало ни ярости, ни боли. Абсолютно никаких эмоций. Глаза смотрели куда-то в пустоту, сквозь жертву, но челюсти сжимались с силой гидравлического пресса.

Кровь фонтаном ударила из шеи мужчины, заливая лицо нападавшего.

— Твою мать! — заорал Виктор.

Мужчина смог вырваться. Он отшатнулся назад, зажимая разорванную шею руками, сквозь пальцы которых густо, толчками, сочилась алая кровь. Он хрипел. Пузыри кровавой пены лопались на его губах.

Боевик попытался встать. Он опирался на руки, поднимаясь, хотя из его спины торчали осколки ребер.

Виктор не стал ждать. Он вскинул автомат и, не теряя времени, одиночными, хладнокровно всадил две пули прямо в голову ублюдку. Череп террориста раскололся. Только тогда тело окончательно рухнуло, дернувшись в последний раз. Вновь началась суматоха. Паника накрыла людей с головой.

— Они бессмертные! — завизжал парень-мажор. — Бежим!

В отличие от мажора, который остался на месте, двое человек — те самые модели — не разбирая дороги, с визгом выскочили в коридор, скользнули мимо трупов и исчезли на лестнице, которая уводила на второй этаж. Мужчина с лысиной побежал в другую сторону, к эвакуационному выходу, и растворился за тяжелыми дверями.

А раненый охотник… Он сполз по стене на пол. Его лицо стремительно белело. Он пытался что-то сказать, тянул руку к нам, но изо рта шел только кровавый клекот. Через минуту он затих, застыв в неестественной позе, глядя остекленевшими глазами на лампу под потолком.

Виктор грязно, от души выругался, пнув стену. Затем, глубоко вдохнув, он с осторожностью, держа убитого на мушке, приблизился к нему.

Он быстро, брезгливо обшарил тело, срывая с разгрузки подсумки. Взял автомат погибшего охотника. Затем, обернувшись, он вытащил из-за пояса пистолет и кинул его мне.

Я поймал тяжелый, холодный металл. Это был пистолет Ярыгина, «Грач». Массивный, угловатый. Я немного разбирался в оружии. Отец брал меня на охоту, и я читал журналы, но из боевого пистолета стрелять не доводилось. Только из дробовика по банкам.

— Сними с предохранителя, флажок вниз, — бросил напарник, видя мою растерянность. — Просто целься и вышибай мозги. В корпус не бей, бесполезно. Только голова. Понял?

Я кивнул, чувствуя тяжесть оружия в ладони. Она придавала какую-то зыбкую уверенность.

Виктор также сорвал с разгрузки мертвеца несколько гранат.

— Так, это РГД-5, а это… о, «эфка». Серьезные ребята.

Он распихал гранаты по карманам брюк.

Держа в руках пистолет, я подошёл к служебному ходу в конце коридора, который, как я знал, уводил под землю. Там проходила сеть технических туннелей, тянущаяся под всем курортом, для коммуникаций, доставки белья и еды, чтобы не смущать гостей видом тележек.

Я дернул ручку двери. Она легко поддалась. Но за ней… При свете тусклой дежурной лампочки я увидел, что внизу блестит чёрная, маслянистая вода. Лестница уходила прямо в неё.

— Откуда вода? — спросила Катя, становясь рядом со мной и опасливо заглядывая вниз.

Оттуда тянуло сыростью и запахом канализации.

— Я не знаю, — прошептал я.

— Скорее всего, где-то там рванули, — возник за нашими спинами Виктор, также разглядывая воду. — Некоторые коридоры проходят ниже уровня моря, близко к береговой линии. Или трубу магистральную перебили взрывом, или шлюз подорвали. Жаль, конечно. Можно было бы безопасно пройти под землёй и выйти чуть ли не у ворот КПП.

Остальные оставшиеся, старик с тростью и бабушка с иконой, топтались на безопасном расстоянии от трупа боевика, боясь приблизиться. Они обсуждали увиденное шепотом, с ужасом поглядывая на мертвеца.

— Вы видели? Видели его глаза? — шептала бабушка. — Это бесы. Самые настоящие бесы в них вселились. Не может человек живому горло грызть!

— Какие бесы, Ивановна, окстись, — возражал старик, нервно постукивая тростью. — Это психотропное оружие. Говорю же, «Химера». Или бешенство, модифицированное генетически. Вирус, блокирующий кору головного мозга и оставляющий только лимбическую систему. Агрессия, голод. Как в том фильме, «28 дней спустя».

— Да ну, бред! — отмахнулась полная женщина в закрытом купальнике. — Это всё наркота. Соли, спайсы… Просто очень много.

— Соли не дают такой координации! — спорил старик. — Он же двигался как кобра! Это боевая программа!

Люди выдвигали теории, одна страшнее другой, и тут же отвергали их, считая бредовыми. Мозг отказывался принимать реальность, в которой люди ведут себя как зомби.

— Ладно, хватит трепаться! — прервал их дискуссию жёстко Виктор. — Внизу вода, прохода нет. Надо двигаться отсюда. Оставаться в этой комнате, ловушка. Если они пойдут зачищать помещения, нас тут зажмут и гранату кинут.

— Куда? — спросила девушка в бикини, та самая, что была с мажором.

Она обнимала себя за плечи. Её заметно трясло от холода и шока.

— Может, лучше остаться здесь? Забаррикадироваться? Спрятаться и дожидаться помощи?

С ней согласился пожилой мужчина, кивнув.

— Я не думаю, что их осталось много. Охрана этих тварей перестреляет. А тут на подходе СОБР, я уверен. Генерал же звонил…

Мажор снова потряс зажатым в руке телефоном.

— Папа сказал, вертолёт вылетает! Надо просто ждать!

— Ждать, пока нас тут перережут как котят? — зло усмехнулся Виктор. — И что вы предлагаете? Сидеть на трупах?

— Подняться на второй этаж, — кивнул на лестницу старик с тростью, изучая на стене план здания. — В VIP-зону. Там есть выход на террасу на крыше. Высота, обзор. И ждать там. Лестница узкая, оборонять легче.

Виктор, немного подумав, оценивающе посмотрел на лестницу, потом на старика.

— Дельно. Крыша — это вариант. Если вертушка будет, оттуда проще эвакуироваться. Хорошо. Тогда все за мной. Оружие у кого есть, вперёд и замыкающими. Гражданские в центре.

Оставшиеся люди, подгоняемые страхом, направились к лестнице, поднимаясь наверх. Слышался стук каблуков, шарканье и тяжелое дыхание.

Я было потянулся следом, сжимая в потной ладони рукоять «Грача», но остановился. Что-то царапнуло сознание. Кого-то не хватало. Я обернулся. Насти не было в группе.

— Чёрт! — выругался я. — Твою мать. Где эта дура?

Я развернулся и бросился обратно в служебное помещение охраны.

Она была там. Сидела в том же углу, под щитком. Казалось, она даже не заметила перестрелки в коридоре и смерти охотника. Она просто смотрела в одну точку на стене.

— Ты чего здесь сидишь?! — крикнул я, подбегая к ней.

Она медленно подняла на меня глаза. В них была такая пустота, что мне стало жутко.

— Настя!

Она ничего не ответила. Просто смотрела сквозь меня.

— Нам нужно идти!

Я грубо схватил её за руку, дёрнул вверх, заставляя подняться. Она подалась, как тряпичная. Ноги её подгибались.

— Пошли! Здесь опасно! Сюда могут прийти!

В дверном проёме появилась Катя. Она заметила, что я отстал.

— Миш, чего ты там застрял?! Витька орёт!

— Да вот… — кивнул я на повисшую на моей руке девушку. — Зависла. Вообще не реагирует.

Официантка из бара недовольно поджала губы. Ей было только девятнадцать, но сейчас, с размазанной тушью, в грязной блузке и с затравленным взглядом, она выглядела на десяток лет старше. В ней проснулась какая-то крестьянская, житейская злость на эту беспомощную «барскую» немощь.

— Ох, горе луковое, — выдохнула Катя. — Давай, бери её под локоть.

Она подошла с другой стороны, решительно подхватила Настю под вторую руку.

— А ну, пошла! Переставляй ноги, краля! Жить хочешь, иди!

Мы вдвоём поволокли Настю к выходу из комнаты, в коридор, где всё ещё лежал мертвый охотник и дважды убитый террорист, чтобы успеть за остальными на крышу.

Мы вышли в коридор, когда я боковым зрением заметил движение за стеклянной стеной, которая уводила в зал. Две фигуры в камуфляже и с автоматами. Нет, не местная охрана. Это оказались эти чёртовы ублюдки, решившиеся прочесать здание.

«Да сколько их здесь!» — подумалось мне с нарастающим ужасом.

От моего пистолета пользы не было. У них автоматическое оружие, а я даже толком стрелять не умел.

— Куда? — шикнул я Кате.

Она недоуменно уставилась на меня.

— Вон там, — показал я глазами.

Лицо девушки мигом побелело.

— Миш, что нам делать? — прошептала она одними губами.

До лестницы не добраться. Тогда нас увидят. Бежать к другому выходу… Нет, не успеем. Далековато. И тогда мой взгляд вновь наткнулся на дверь в служебные помещения. Можно попробовать…

— Ты с ума сошёл? — выпучила глаза Катя.

— Всё будет нормально. Там вода не под потолок.

Я потащил Настю за собой, которая не упиралась, а Катя последовала за мной, то и дело оглядываясь, не появились ли эти ублюдки. Следовало спешить. Через минуту-другую они будут здесь. А самое паршивое — Витьку с другими никак не предупредить, вздумай они забраться на крышу. Или те спустятся вниз, дабы взглянуть, куда мы подевались.

Мы подбежали к двери, отворили её и начали спускаться по бетонным ступенькам. Холодная вода на миг обожгла кожу, но я быстро привык. Катя зашла с другой стороны, поддерживая Настю.

«Ох, ещё таскать её за собой».

— Ты плавать умеешь? — обратился я к девушке.

Та никак не отреагировала на мои слова.

— Вот чёрт.

Подняв над водой оружие, другой рукой я прижал к себе Настю, стараясь удерживать её также на поверхности. К счастью, я доставал ногами до дна.

— Уходим дальше, вглубь коридора.

— Зачем? — спросила Катя, перевернувшись на спину.

— А вдруг они заглянут.

Признаться, мне стало страшно от такой мысли. Откроют дверь, увидят нас и просто пальнут очередью, положив разом всех троих. Нет, лучше уйти на безопасное расстояние. А в том, что оно находилось дальше, я был уверен.

Придерживая Настю за талию, я побрёл по коридору, шагая на носочках, удерживая подбородок над водой и глядя на поворот, за которым можно было скрыться. Где-то раздался скрип. Звук ботинок по гладкому полу.

«Чёрт! Чёрт! Нужно быстрее!»

Шаг, ещё один, третий, пятый, седьмой. Поворот, за который я зашёл, затягивая к себе Катю и ухватив её за воротник некогда белой блузки.

— Эй. Задушишь.

— А ну тихо.

Я притянул девушку к себе, оборачиваясь на миг, и чуть не заорал во весь голос. Буквально в нескольких сантиметрах от меня плавал лицом вниз труп. Мужчина в сером комбинезоне. Его волосы слегка шевелились от движения воды, которое мы создали. Руки широко раскинуты.

«Срань! Срань! Срань!»

Я закрыл ладонью рот Кати, которая также увидела утопленника и попыталась закричать.

— Молчи, дура, — шикнул я ей в ухо. — Погубить нас хочешь?

Она поглядела на меня безумными глазами, в которых плескался ужас.

— Он уже мёртв и ничего не сделает. А вот те, которые наверху…

Я говорил, стараясь успокоить девушку, одновременно и себя, так как соседство с трупом меня сильно пугало.

«Хорошо, хоть другая не в своём уме», — подумалось мне.

Дверь с грохотом распахнулась, и наступила тишина. Мы замерли, перестав даже дышать. Я буквально кожей чувствовал, как холодные глаза террористов сканируют воду, затопленный коридор. Спустятся они или нет, я понятия не имел.

«Уходите. Уходите. Уходите. Валите уже отсюда, к чёрту собачьему».

Снова скрип ботинок по полу, но дверь они не закрыли, а значит, выбираться было довольно-таки опасно. Что же делать? Вдруг мы вылезем, а они будут ждать где-нибудь в сторонке?

— Проклятье!

Видимо, Катя думала схоже с моими мыслями. Она не горела желанием выходить обратно. И даже соседство с трупом её не так пугало, как те двое.

Я напряг память, мысленно представляя план подземелий. Да, оно было огромным, и здесь легко можно заблудиться, что я благополучно и сделал в первые недели, но если знать путь, то можно выбраться.

«Отель? Нет, не вариант. Административное здание? Стрёмно. Скорее всего, они там побывали первой очередью. Тогда куда?»

Если сейчас повернуть назад и пройти этим коридором, а потом свернуть налево и пройти ещё метров двадцать, то мы выйдем возле складов. А эти склады, как я прекрасно знал, находились у самых заборов. Точнее, метров сто ещё нужно пройти, и тогда уже…

Я кратко поведал план Кати.

— А как же остальные? Витька и…

— Ты хочешь выбраться отсюда через тот вход?

Девушка закусила губу, раздумывая, но в итоге качнула головой. Ей было страшно, как и мне. А здесь, в затопленных коридорах, мы находились в относительной безопасности.

— Хорошо. Давай сделаем так, как сказал ты.

Мы обогнули плавающее в воде тело, стараясь не смотреть на труп и покачивающиеся руки. Вода здесь доходила мне до подбородка. Катя уже плыла, держась за выступ в стене. Настю я тянул за собой, обхватив её под грудью. Она безвольно болтала ногами, лишь изредка издавая невнятные звуки. Свет проникал сверху через вентиляционные решётки, создавая мерцающую, обманчивую игру теней на поверхности воды. Вокруг плавали обрывки документов, пластиковые бутылки, какой-то инвентарь. Щётка, оторванная от швабры, пустая пачка сигарет «Winston».

— Да куда ты соскальзываешь, — притянул я к себе девушку, беря её под задницей, приподнимая над водой.

«Зачем я за ней вообще вернулся? — билась эта мысль в висках в такт тяжёлому дыханию. — Оставил бы в той комнате, и всё. Самому было бы легче сейчас».

Но сразу же вспомнился пустой, остекленевший взгляд Насти, и представилось, как бы эти двое в камуфляже нашли её. Они бы не стали церемониться. Один выстрел в затылок, и всё. Она даже не поняла бы. И, кажется, даже не испугалась бы.

— Блин. Повезло, так повезло.

— Что ты там бормочешь себе под нос? — прошипела Катя, работая руками, чтобы удержаться на плаву.

Она была гораздо ниже меня, и ей приходилось прилагать больше усилий.

— Да так, ничего, — отмахнулся я. — Здесь поворачиваем. Налево.

Я снова подбросил Настю, пытаясь перехватить её так, чтобы моя правая, вооружённая рука, наконец, отдохнула. Она затекла и онемела, пальцы едва держали пистолет. Я боялся его уронить.

— Далеко ещё? — слышалось в голосе Кати усталость и сдавленная паника.

А вдруг дальше будет хуже, и коридор будет затоплен до потолка? И тогда нам придётся возвращаться, или искать другой путь.

— Нет, — ответил я, больше надеясь, чем будучи уверенным. — Вон, кажется, лестница. Должны выйти к складам.

«Надеюсь, я ничего не перепутал», — добавил мысленно, предусмотрительно не став озвучивать собственные сомнения.

— Ты бы её отпустил, — посоветовала девушка. — В ней столько силикона, гляди будет болтаться на поверхности. Не потонет.

— Ха-ха-ха. Как смешно. Особенно, когда руки отваливаются.

Последние метры дались невероятно тяжело. Вода, казалось, стала гуще, ноги натыкались на какой-то хлам на дне. Собрав остатки сил, я буквально проплыл последний отрезок, пока под ступнёй не нащупал бетонные ступени. Мы выбрались на небольшую площадку перед массивной металлической дверью. Вода здесь доходила только до колен. Я с облегчением опустил Настю, прислонив её к стене, и наконец опустил дрожащую руку со стволом. Сустав болел адски. Создавалось такое впечатление, что я тащил не хрупкую девушку, а целого бегемота.

— Кажется, добрались, — выдохнул я, переводя дух.

Дверь, к счастью, не была заблокирована. Я нажал на ручку, и она с тихим скрипом поддалась. Мы вошли в огромное помещение склада. Сухой, пыльный воздух пахнул в нос тканью и пластиком после сырой прохлады тоннелей. Сотни стеллажей уходили в полумрак, уставленные коробками в фирменной упаковке «Зелёного рая»: белые с золотым логотипом. Здесь было всё для безупречного сервиса. Стопки скатертей, коробки с фарфором и хрустальными бокалами, рулоны салфеток, туалетной бумаги, упаковки постельного белья с едва уловимым запахом свежести.

— Всё. Постой вот здесь тихонько.

Поставив Настю на ноги и всё так же придерживая её, я выдохнул и тут же замер. Катя, выжимавшая воду из волос, даже не успела вскрикнуть. Я вскинул пистолет и начал стрелять.

Буквально в трёх метрах от нас, у стеллажа с моющими средствами, стоял боевик. Он повернулся на скрип двери и звук моего голоса. Автомат оказался опущен. Мои действия были чистой, животной реакцией. Мозг не успел обработать команду. Просто палец сам дёрнул курок. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Господи! Я от испуга даже не помню сколько в него выпустил.

Глухие хлопки в замкнутом пространстве прозвучали оглушительно. Я видел, как пули впивались в его камуфляжную куртку в районе груди, живота. Последняя попала в нижнюю челюсть, оторвав ту напрочь, , когда он уже падал, отбросив голову назад. Он рухнул за стеллаж, с грохотом повалив коробки с каким-то барахлом. Пистолет в моей руке сделал ещё несколько сухих щелчков на спусковом крючке. Магазин был пуст.

— Ты его, кажется, убил, — прошептала Катя, потирая уши.

Её лицо было белым как стена. Впрочем, как и моё, наверное.

— Кажется.

Я и сам так думал. Но в памяти всплыла картина. Тот другой, в коридоре, впивающийся зубами в горло. Поэтому, осторожно приблизившись, я пихнул его носком туфли. Никакой реакции. Только неестественная мягкость тела. Я наклонился, стараясь не смотреть на развороченное лицо, и сорвал с него автомат. Это был АК-74 М, знакомый по картинкам и военным репортажам. Тяжёлый, холодный, пахнущий смазкой и порохом.

— Так… Так… Так-так.

Я повертел его в руках. Предохранитель. Где предохранитель? На правой стороне, над пистолетной рукояткой. Флажок. Он был в положении «огонь». Красная точка. Я большим пальцем перевёл его в положение «предохранитель». Потом потянул за скобу затвора на задней части ствольной коробки, чтобы проверить, дослан ли патрон в патронник. Затвор с характерным металлическим скрежетом отъехал назад и резко вернулся. Всё. Теперь, чтобы выстрелить, нужно снять с предохранителя и нажать на спуск.

— Похоже, мертвяк, — тихо пробормотал я, чувствуя, как дрожь начинает подниматься от рук к плечам. — Главное, чтобы он был здесь один.

После убийства я не чувствовал ничего. Ни страха, ни триумфа, ни отвращения. Пустота. За последние двадцать минут я видел столько смертей, что мои собственные эмоции, казалось, тоже умерли.

«Боже, — мелькнула абсурдная мысль. — Прошло всего около двадцати минут, а кажется, что целая вечность».

Катя стянула с себя мокрую, грязную блузку и швырнула её в угол. Она осталась в простом белом лифчике и чёрной юбке. Кожа на её плечах и животе покрылась мурашками.

— Чего уставился? — буркнула она, но беззлобно. — Смотри глаза не сломай.

— Ничего, — покрутил я головой. — Просто…

— Бр-р-р. Я была рядом с тем… с трупом. Он касался меня. Я больше не могу её носить.

— Так и юбку тогда снимай.

— Эй, ты! Не умничай!

— Да я просто… Пошутил.

— Нашёлся, блин, Петросян недоделанный.

— Ладно, бери её, — кивнул я на Настю. — И давай вон в тот дальний угол, за эти стеллажи. Чтобы вас видно не было.

— А ты куда? — насторожилась она.

— Хочу залезть на крышу. Посмотреть.

— Зачем?

— Говорю же, посмотреть. Как обстоят наши дела.

— Эй! Только осторожнее. Не высовывайся там особо! Ладно?

В её голосе прозвучал испуг.

— Мне не хочется оставаться тут одной с этой… амёбой.

В углу склада, у стены, была приставная металлическая лестница, ведущая на технический чердак и, судя по всему, на кровлю. Автомат за спиной мешал, но я не выпускал его из рук. Поднявшись, я откинул люк. Он к счастью был не заперт. Ослепительный солнечный свет и волна горячего воздуха, ударили мне в лицо. Я выбрался на раскалённую рубероидную крышу, сразу же пригнулся, а потом и вовсе лёг, и пополз к парапету.

Отсюда, с высоты одноэтажного склада, открывался вид на часть курорта. Картина была удручающей, апокалиптической. Дым поднимался из нескольких точек: горела одна из яхт у причала. Чёрный столб вился из-за деревьев, где стояли виллы. Вдали, у главного корпуса, слышались короткие, сухие очереди. Не громкие пистолетные выстрелы, а отрывистые, на поражение. Видел я и прячущихся людей. Мелькали фигурки в ярких одеждах, бегущие от здания к зданию.

А потом я расслышал новый звук. Низкий, нарастающий гул, перекрывающий всё. Он доносился сразу с нескольких сторон. Слегка приподняв голову над парапетом, я увидел три вертолёта. Они шли на малой высоте, буквально вынырнув из-за лесного массива за территорией курорта. Это были Ми-8 МТВ-5, тяжелые, надёжные машины с усиленным бронированием и системами защиты от ПЗРК. Их цвет был матово-чёрный, без опознавательных знаков.

Вертолёты зависли в разных секторах. Один над пляжной зоной, другой, у главного здания, третий, ближе к периметру. Ещё не коснувшись земли, из открытых боковых дверей на спусковых фалах начали сыпаться бойцы. Они были одеты в тёмно-синюю форму, в бронежилетах с полным набором разгрузок, в шлемах с забралами. Десантирование заняло секунды. Как только первые двое касались земли, вертолёты тут же уходили вверх, освобождая зону.

Дальнейшее напоминало слаженную, беспощадную работу хирургического скальпеля. Бойцы не бежали толпой. Они двигались парами и тройками, от укрытия к укрытию, прикрывая друг друга. Их перемещения были быстрыми. Я видел, как одна группа зачистила террасу у бассейна. Граната в дверной проём. Глухой хлопок светошумовой, мгновенный заход, две короткие очереди. Потом вышли, даже не оглядываясь. Другая группа на пляже вела огонь по боевикам, укрывшимся среди шезлонгов и ларьков. Длинная очередь из автомата Калашникова одного из нападавших была тут же подавлена более точными одиночными выстрелами. Пули срывали с шезлонгов обивку, рикошетили от бетона. Один из боевиков попытался встать для броска, и был буквально срезан выстрелом в голову. Он упал в бассейн, окрашивая воду розовым.

Появились и ударные вертолёты. С моря, на бреющем полёте, пришли два «Ми-24», «крокодилы», грозные и стремительные. Они не стали зависать. Один пронёсся над причалом, и из-под его короткого крыла сошла пара неуправляемых ракет. Они врезались в горящую яхту, где, видимо, засели террористы. Последовал оглушительный взрыв, столб пламени и дыма. Второй «Ми-24» работал по группе боевиков, пытавшихся прорваться к лесу у восточной границы. Из его подвижной пулемётной установки ударила длинная очередь, прочесавшая опушку. Стволы молодых сосен ломались и падали.

Ещё выше, обеспечивая прикрытие, барражировал изящный, похожий на стрекозу, разведывательно-ударный вертолёт «Ка-52» «Аллигатор». Его соосные винты мерно гудели в небе. Он не стрелял, но его присутствие, как и чёрные «вертушки» СБР, означало одно: конец.

Я пополз обратно к люку, боясь задержаться. Теперь меня могли принять за цель с воздуха. Спрыгнув вниз, я закрыл крышку и спустился по лестнице.

Катя сидела в углу, обняв колени, рядом с неподвижной Настей. Услышав мои шаги, она подняла голову.

— Ну что?

— Наши. Спецназ. И армейские вертолёты. Они уже здесь. Всё зачищают.

— Господи… — выдохнула она.

И только сейчас я почувствовал, как с плеч спадает невероятная тяжесть. Ноги слегка подкосились. Катя, не сказав ни слова, вскочила и обняла меня, прижавшись мокрым лицом к моей груди. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Я неловко похлопал её по спине. Потом она отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной.

— Слышишь? Скоро всё закончится, — сказал я, глядя на Настю.

Она сидела на корточках, уставившись в пол, и никак не отреагировала. Казалось, она не слышала даже грохота боя, который теперь доносился и сюда, приглушённый стенами.

— Ладно, оставь её, — вздохнула Катя. — Приедут врачи… Разберутся.

Я отложил автомат в сторону, прислонил его к стеллажу и медленно, словно кости были стеклянные, сполз по стенке на пол. Спина благодарно уткнулась в прохладный бетон. Катя опустилась рядом. Снаружи доносился нарастающий вой сирен. Много сирен. Скорая, полиция, МЧС.

Мы сидели в полумраке склада, среди коробок с белыми скатертями для вечеринок, которые уже никогда не состоятся, и слушали, как ад по ту сторону стены постепенно затихал, сменяясь другими звуками. Мы просто ждали пока за нами прийдут.

Даже глубокой ночью «Зелёный рай» не спал. Только теперь вместо битов диджея и пьяного смеха здесь стоял гул, похожий на потревоженный улей. Огромные прожекторы МЧС, установленные на треногах, заливали территорию мертвенно-бледным, хирургическим светом, выхватывая из темноты то, что осталось от праздника.

Всех террористов нашли и уничтожили. Последнего, говорят, сняли снайперы где-то в районе теннисных кортов. Но напряжение не спадало. Бойцы СОБРа в тяжелой броне, похожие на космонавтов, всё ещё прочесывали каждый куст, каждый номер, каждый люк ливневки.

Я сидел на бортике фонтана у главного входа. Фонтан молчал, вода в нем была темной и грязной. Вокруг меня, как в замедленном кино, двигались люди.

Врачи «Скорой помощи» и Центра медицины катастроф в ярких жилетах сортировали выживших. Тех, кто был тяжелый, уже увезли вереницы реанимобилей с воем сирен. Сейчас грузили «средних» и тех, кто был в шоке.

Я видел, как санитары выносят черные пластиковые мешки. Их складывали в ряд на идеально подстриженном газоне, прямо под пальмами, которые всё ещё подсвечивались веселенькой зелёной иллюминацией. Этот контраст, черный пластик смерти и неоновый свет курортного шика, бил по глазам больнее, чем слезоточивый газ.

Криминалисты в белых комбинезонах ползали по плитке, расставляя желтые таблички с номерами возле гильз, пятен крови и брошенных вещей. Кто-то фотографировал. Вспышки камер мерцали, как стробоскопы на дискотеке.

Полицейские опрашивали свидетелей. Люди сидели на бордюрах, укрытые серыми казенными одеялами, и пили воду из пластиковых стаканчиков. Кто-то плакал, кто-то просто раскачивался из стороны в сторону, глядя в пустоту.

Меня хлопнули по плечу, отчего я подскочил на месте, едва не выронив стаканчик с остывшим чаем. Резко обернулся. Сердце ухнуло в пятки. Рефлекс последних часов. Это был Виктор.

Напарник был жив. Грязный, в порванной на локте рубашке, с ссадиной на всю щеку, но живой. Он стоял, жадно затягиваясь сигаретой, и дым окутывал его усталое лицо.

— Живой, чертяка, — хрипло выдохнул он и, не спрашивая разрешения, тяжело опустился рядом со мной на холодный мрамор фонтана.

— Живой, — кивнул я.

Голос казался чужим, деревянным.

— Ну давай, рассказывай.

— А чего рассказывать? — пожал я плечами, чувствуя, как ноют все мышцы.

— Ну, как выжил, и вообще… Где девчонки?

Я снова обвел взглядом этот муравейник.

— Да нечего особо рассказывать, Вить. Прошёл служебным туннелем, там воды по горло. Вышел на складе хозтоваров, ну, где белье хранят. А там один из этих был. Пришлось…

Я запнулся, глядя на свои руки, которые уже успел отмыть, но мне всё равно казалось, что под ногтями осталась чужая кровь.

— Пришлось убрать его. А потом СОБР прилетел. Вертушки сели прямо на парковку. Ребята жесткие, сработали быстро. Нас сначала мордой в пол положили, думали, пособники, но потом разобрались. Обошлось.

Виктор молча кивнул, стряхивая пепел на дорогие итальянские туфли, валявшиеся рядом. Кто-то потерял в панике.

— А бабы где?

— Катька где-то здесь, у машин МЧС. К ней парень её приехал, на «Приоре», прорвался через оцепление, орал там на ментов. Сейчас, наверное, успокаивает её. А Настька…

Я вздохнул.

— Её увезли на первой же скорой. Она совсем плохая была. Не ранена, нет. Головой поехала. Сидела, начала выть, глаза стеклянные, никого не узнавала. Вкололи ей успокоительное и увезли. В дурку, наверное, попадёт. Или в частную клинику, если родня подсуетится. Хотя, хрен его знает… Может, отойдёт. Психика, штука такая.

Я помолчал, глядя, как мимо нас провозят каталку с кем-то, накрытым с головой.

— Ну, а вы как там?

— Да ничего, — затушил бычок о мрамор Виктор и тут же достал вторую сигарету.

Руки у него мелко дрожали.

— Просидели на крыше корпуса, пока всё не закончилось. Забаррикадировали дверь шезлонгами. Сверху всё видно было… Как в тире, Мишка. Страшно. Но к нам не сунулись. Без происшествий. Старик тот, профессор, всё лекцию читал про биохимию, чтоб с ума не сойти. А бабка молилась.

Через час нас всех согнали в административное здание. Там, в просторном конференц-зале с портретом Уткина на стене, следователи Следственного комитета устроили временный штаб. Нас было много. Персонал, гости, охрана. Все смешались. Миллиардеры сидели на одних стульях с уборщицами, и спесь с них слетела, как позолота. Все были одинаково испуганы и рады, что дышат.

Я сидел перед усталым следователем, молодым парнем с недовольным лицом, и на нескольких листах казенной бумаги корявым почерком излагал то, что произошло. Как наливал коктейль, как увидел стрелков, как бил ножом. Следователь только кивал, механически перелистывая протокол, и изредка задавал уточняющие вопросы. Я понимал: нас еще не раз дернут. Это только начало.

Когда мы вышли курить на крыльцо администрации, уже светало. Небо над морем окрасилось в нежно-розовый цвет, обещая очередной жаркий день. Природа плевать хотела на наши трагедии.

— Слушай, известно, кто были эти… которые напали? — тихо поинтересовался я, глядя на восход.

Виктор отрицательно мотнул головой.

— Нет. Официально молчат. Но зато я краем уха слышал разговор одного полковника с ФСБшником. Говорят, нам в будущем может прилететь приличная сумма. Компенсация. Мол, государство выделит, да и Уткин раскошелится, чтобы шумиху замять. Хотя… может, и врут. Фиг их знает. У нас обещать любят.

Сам Евгений Уткин со своей женой оказался жив и здоров. Он всё это время отсиживался в своём пентхаусе на верхнем этаже «Паруса». Там у него, как выяснилось, была оборудована настоящая комната страха, бункер с автономной вентиляцией и бронированными стенами. Его личная охрана, те самые «черные человечки», обороняли подступы к лифтам, отстреливаясь до последнего патрона. Говорили, ещё чуть-чуть, буквально минут десять, и боевики бы их дожали, подорвали бы двери. Хана бы настала олигарху, если бы не подоспел спецназ, высадившийся на крышу с тросов. А так — он вышел сухим из воды. Даже костюм не помял.

Только спустя несколько недель, когда шок немного отступил, по району поползли слухи. Шептались, будто напавшие боевики, которые прибыли со стороны моря на яхте под флагом какой-то банановой республики, были не просто террористами. Выяснилось, что большинство из них, бывшие зэки, наемники с богатым уголовным прошлым, которых набрали специально для этой акции «в один конец».

Тот старик в очках оказался прав. Экспертиза (опять же, по слухам, просочившимся от знакомых ментов) нашла в их крови следы какого-то жуткого коктейля. Боевой стимулятор, то ли «Химера», то ли еще какая дрянь, разработка натовских лабораторий, обкатанная в Сирии и Африке. Он отключал боль, страх и инстинкт самосохранения, превращая людей в биороботов-камикадзе.

Говорили, что это было спланировано кем-то из самых верхов. Не из-за религии или идеологии, а банально из-за бабок и власти. У Уткина был жесткий конфликт с конкурентами по поводу передела сфер влияния в строительном бизнесе и портах. Он ведь и сам некое время назад находился при власти, в министерстве, знал много лишнего, а потом их дорожки с «уважаемыми людьми» разошлись.

Заказчик, мол, планировал одним ударом убить двух зайцев: убрать Уткина и устроить показательную бойню, чтобы припугнуть других «непокорных», отдыхавших на этом же курорте. Списать всё на международных террористов, закрутить гайки, переделить активы. Политика — дело грязное, и кровь для них, просто смазка для шестеренок. Но это только слухи. А сколько в них было правды, я понятия не имею. Нам, простым смертным, правду никто никогда не скажет.

Курорт, конечно, закрыли. Опечатали, обнесли колючей проволокой. Теперь он стоял памятником человеческой жадности, пугая чаек пустыми глазницами разбитых окон. На Уткина завели уголовное дело. Не за то, что людей не уберег, а по каким-то старым экономическим махинациям, плюс нашли кучу нарушений пожарной безопасности и земельного кодекса при строительстве «Зеленого рая». Видимо, наверху решили, что он стал слишком токсичным активом, и его начали «раскулачивать».

Катюху я больше не видел. Слышал, она уехала к тетке в Воронеж, подальше от моря. А вот с Виктором мы иногда пересекались. Обычно это происходило на автовокзале, когда я возвращался на выходные домой из Краснодара, где всё-таки поступил в колледж на сварщика, как и хотел отец.

— Ну, как ты, студент? — спрашивал он, пожимая мне руку.

Хватка у него осталась прежней, железной.

— Да потихоньку. Учусь. А ты?

— А я в охрану пошел. В супермаркет. Скучно, зато не стреляют.

С остальными… С тем мажором и его девушкой, с двумя выжившими эскортницами, с тем умным стариком и набожной бабкой я виделся только однажды, на очной ставке у следователей через месяц после событий. Мы кивнули друг другу, как старые знакомые, но разговаривать не стали. Нам было неловко. Мы слишком много знали друг о друге того, что люди предпочитают скрывать. Мы видели друг друга в момент, когда слетает человеческий облик.

Парень Насти, тот самый Петя-Котик, выжил. Отсиделся в подсобке у Сергеича, за ящиками с элитным коньяком. Говорят, когда его нашли, он был пьян в стельку и обмочился. Герой, что сказать.

А о самой Насте я не знаю ничего. Как и что с ней стало. Пару раз, сидя в общаге, я пытался искать её в соцсетях. Вбивал «Анастасия», «Зеленый рай», просматривал списки пострадавших. Но я не знал ни её фамилии, ни даже города, откуда она точно была. Питер? Москва? «Инстаграмных» див с именем Настя, миллионы. А у её парня в ту единственную встречу у следователя спрашивать не стал. Не до этого было, да и он меня не помнил. Для него я так и остался обслугой, пятном на фоне.

Жизнь потянулась обычная, спокойная, серая.

Никто нам миллионные компенсации не выплатил, как мечтал Виктор. Несмотря на суды, громкие иски и обещания депутатов. Адвокаты Уткина доказали, что это был форс-мажор, теракт, а значит, компания не виновата. Государство выделило по пятнадцать тысяч «единовременной помощи» и оплатило похороны погибшим. Вот и вся цена человеческой жизни и пережитого ада.

Поговорили в телепередачах громкими словами. Малахов посвятил этому два выпуска, где эксперты орали друг на друга, а в студии сидели подставные свидетели. Поохали, поахали, пообсуждали «звериный оскар капитализма» и забыли. Появились новые новости, новые скандалы, новые трагедии.

Иногда, когда я варю какой-нибудь шов на практике и искры сыплются мне под маску, я вздрагиваю. Мне кажется, что это снова стреляют. Я закрываю глаза и вижу ослепительно белое солнце, синюю воду бассейна, которая вдруг становится красной, и чувствую на своей щеке фантомное прикосновение влажного языка девушки, которая просто хотела, чтобы её любили, но вместо этого сошла с ума.

«Зелёный рай» зарос бурьяном. Говорят, местные мальчишки лазают туда через дыры в заборе, чтобы искать «сокровища», забытые айфоны или золотые цепочки в песке. Но я туда не хожу. Мне достаточно того, что я вынес оттуда бесплатно. Седую прядь в восемнадцать лет и знание того, что, сколько бы миллиардов ты ни потратил на забор, от смерти не откупишься. Она, как и море, для всех одна. И ей абсолютно всё равно, какой марки на тебе часы, когда ты падаешь лицом в песок от шальной пули.