Как псих Художник руководил членами Политбюро

      
                Небесная ССР
                От автора: полный текст http://proza.ru/2026/01/06/609
Традиционно католическое изображение распятия, с провисающим на руках Христом, напротив, имеет задачу показать то, как это все происходило, изобразить предсмертные страдания и смерть, а вовсе не то, что по существу есть вечный Плод Креста – Его торжество. http://www.pravoslavie.ru/answers/56338.htm
       Закономерно возникает вопрос: кто кому покланяется?

               Но это сегодня я стал таким «вумным», а тридцать лет назад я просто взял и придумал Небесную ССР. Хотя… Человек не в силах придумать то, чего нет, что не создано Богом, так как в таком случае именно он – Человек и есть Бог. Во как сказанул! Прямо хоть в рубрику «Цитаты великих людей» размещай. Но пора вернуться к старой рукописи.
               Главным художником в бригаде реставраторов, как вы уже знаете, был Иван Иванович Иванов – недоучившийся студент, пациент психиатрической больницы, словом, любопытный субъект. На вид ему можно было дать лет семьдесят с гаком, а по паспорту не исполнилось и пятидесяти. К нему обращались по  разному: «Эй, мазила!», дядя Ваня, дурик, чудило… Иван Иванович. Что характерно, откликался на все прозвища. Не любил лишь, когда его называли творцом.
             В бригаде реставраторов Иван Иванович появился в самом начале Перестройки – году, эдак, в 1986. Дело было в конце месяца. План, как всегда, горел, да еще Чернобыльская АЭС бабахнула и по Небесной ССР поползли слухи о том, что  «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде "полынь"; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки (Откр.8:10-11).  Поэтому, мол, о плане можно не беспокоиться.
            Нет дыма без огня, так как назначение Ивана Ивановича главным художником Стелы Памяти  кое для кого было похлеще  обещанного Армагедона. И надо же было такому случить, что первый,  кого он встретил на Небесах, был главный идеолог коммунизма, член Полютбюро и серый кардинал  - Суслов Михаил Андреевич собственной персоной,  ИО бригадира у реставраторов.
           Осмотр местных достопримечательностей Иван Иванович начал, естественно, со Стелы социалистических святых угодников. Заложив руки за спину, щурясь по привычке – у него была сильнейшая близорукость, а очки положить в гроб никто и не додумался, впрочем, как позднее выяснилось, они оказались ему и не нужны, водил носом по Стеле. Он читал список святых и не верил своим глазам. Прочитал с десяток имен. Не поверил собственным глазам и еще раз перечитал, после чего замысловато изложил все, что думает по поводу рая.
       План, из-за слухов о скором пришествии Самого Творца – автора Стелы, горел синим пламенем и Суслов явился в парку ни свет ни заря, чтобы написать объяснительную в инстанции о срыве плана, гадая кого из своих гавриков сделать крайним на сей раз.
        Константин Устинович,  опытный аппаратчик, чтобы продемонстрировать свое рвение, пришел еще раньше, чем Суслов и, забравшись на стремянку, посапывая, досматривал сон. Иван Иванович, рассматривая Стелу, сослепу наткнулся на стремянку, тем самым потревожив покой Черненко.
        - И…такой сон не дали досмотреть! – выругался он.
        - Виноват… Прошу великодушно извинить, - несколько старомодно сказал Иван Иванович и пояснил в свое оправдание: - У меня на оба глаза – минус 12. Очки куда-то запропастились, а я без них прямо как без рук.
        Своей воспитанностью Иван Иванович мог разозлить кого угодно. Константина Устиновича легко можно понять: в кои-то веки приснится прекрасный сон о том, что Суслова турнули с ИО – несбыточная мечта всех работяг из бригады, которые готовы были живьем сожрать этого «Победоносца Советского Союза», «секретного наследника Сталина», «тайного Генсека КПСС», «догматика», «консерватора» и, что самое, пожалуй, страшное: аскета и раздражающе вежливого, как с начальством, так и с подчиненными и даже с зеваками, которые постоянно толпились возле Стелы, мешая людям работать.
        Вот Константин Устинович и дал маху - наорал на Ивана Ивановича:
        - Протри глаза,  придурок! На небесах слепой становится зрячим!
        Иван Иванович приложил к ушибленному лбу какую-то железяку, чтобы не было шишки. По совету Константина Устиновича он протер глаза и… прозрел.
       - Ур-р-ра!  Я - вижу! – завопил он, пугая ворон. Его радость была понятна, ведь для художника глаза – не часть лица, а его главный рабочий инструмент.
       Не зная кого благодарить за свое чудесное исцеление, он стал благодарить Константина Устиновича, отчего тот пришел в бешенство, ну и наговорил кучу лишнего, чего не следовало говорить будущему начальству.
      Иван Иванович узнал все, что о нем и его родственниках вплоть до третьего поколения думает Константин Устинович. Ивану Ивановичу это не понравилось.
       - Сударь, извольте замолчать! – потребовал он. – Обо мне можете говорить все, что вашей душе угодно – я не обижусь, так как привык. Но не смейте говорить плохо о моей матери. Она у меня - святая женщина! Я вам этого не позволяю, - сказал он и в голосе его слышались знакомые начальственные нотки, которые всеми фибрами души почувствовал Константин Устинович, но не придал этому значения.
        Константин Устинович опешил от подобной наглости. Сидя на стремянке, он надолго замолчал, подбирая в уме подходящие слова, которые скажет этому недотепе, который не понял до сих пор, где он находится и с кем разговаривает – Его Величеством Рабочим Человеком, вот и слез с верхотуры, о чем потом горько пожалел.
        - Да я вашу мамашу… - начал он. Но Иван Иванович вежливо взял его под локоток и что-то шепнул на ухо.
        Константин Устинович опешил от его слов и в ответ не проронил ни слова, так как беззвучно разевал рот и удивленно таращился на Ивана Ивановича. Что он услышал от него – сие загадка и для меня.
       Дождавшись, когда он очухается, Иван Иванович с прежней вежливостью спросил у него:
        - Не могли бы вы, сударь, подсказать мне, где я могу найти… - он глянул на руку, на которой в морге, чтобы не перепутать покойников, написали его фамилию и номер истории болезни. Иван Иванович не смог разобрать каракули, да слова, написанные химическим карандашом, расплылись. – Э-э-э…Простите, не могу разобрать. Мне нужен товарищ. Ну, кто у вас здесь за главного?
          - Сам Михаил… - начал Константин Устинович и  замолчал, так как заметил Суслова, который направился в их сторону.
           - Это который Архистратиг? – проявил свою осведомленность Иван Иванович, что объяснялось просто: всю жизнь он работал над иллюстрациями к Откровению Иоанна Богослова. – Вот, идиот! Мог бы и сам догадаться, ведь Архистратиг Михаил  - глава святого воинства Ангелов и Архангелов. – И процитировал по памяти: - «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге».
(Дан. 12:1
          Услышав пророческие слова, Константин Устинович онемел от неожиданности и с трудом закончил:
          -… Андреевич.
          - Андреевич? – недоуменно переспросил Иван Иванович – жертва советской карательной психиатрии, у которого  фантазии смешались с явью. – Какой еще Андреевич?!  У ангелов нет отчества.
           - Михаил Андреевич Суслов, - уточнил Черненко. – Исполняющий обязанности…
           - А, ну тогда все понятно: ИО. Воистину: «Сон разума рождает чудовищ». То – то я смотрю, что кругом знакомые лица. Значит это сон… Всего лишь сон. А я было обрадовался… - Чему он обрадовался, Иван Иванович не счел нужным сообщить Черненко.
            Именно это и сбило с толку Константина Устиновича и он решил, что имеет дело с обыкновенным психом, тем более что этому нашлись письменные доказательства – штампы психиатрической клинике на простыне, в которую, как в греческую тогу, был закутан странный собеседник.
            - Ну, что ж, Суслов, так Суслов. Кликни-ка, любезный, - словно лакею сказал он Черненко.
            Константин Устинович опешил от подобной наглости. Понизив голос до трагического шепота, он с почтением выдохнул из себя:
           - Кого?! Михаила Андреевича?.. Вы  в своем уме?
           - Здоров, не беспокойтесь,  благодаря отеческой опеки вашего Суслова. Зови его или кого другого, с кем можно потолковать о трудоустройстве.
           - Они-с заняты.
           - Что ж, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, философски изрек Иван Иванович. -  Мы – люди не гордые сами сходим.  Показывай.
             Ноги сами понесли Константина Устиновича следом за ним. Многолетний рефлекс, что ли, сработал, как у собаки, которая увидела кошку. Игра у них такая: один убегает, другой – догоняет.
             Семеня чуть сбоку и сзади, Константин Устинович  по дороге распрашивал Ивана Ивановича:
             - Работу ищешь? А что умеешь? Кто рекомендовал?
             - Художник я, - скромно сообщил Иван Иванович. -  В предыдущем коллективе  даже прозвище дали.
             - Какое?
             - Творец.
             Константин Устинович опешил.
             - Творец? Ну – ну, - не поверил он Ивану Ивановичу.- Творца-то мы как раз и ждем - уже третий ангел протрубил.
             Следует заметить, что в бригаду реставраторов, которые работали над Стелой памяти,  попасть было так же непросто, как и в ЦК. Лишь за особые заслуги выдавали  синею х/б спецовку, символизировавшую принадлежность к привилегированному классу – пролетариату, который, как известно гегемон.  Леонид Ильич, напомню, был взят в бригаду на должность рабочего и то с испытательным сроком, а Константин Устинович числился у него  мальчиком на побегушках.  Должность же бригадира была пределом желаний небожителей и была вакантной. Лишь двое претендовали на нее – Ленин и Сталин. Но ни один из них пока не пытался занять ее.
            Любые кадровые изменения в бригаде происходили  по решению Политбюро ЦК КПСС. Но, учитывая специфику Небесной ССР, вопрос с назначением бригадира должен был быть согласован с Московской Патриархией. А у церкви были свои требования к кандидатуре, в том числе и по пресловутой  5 графе – национальность, не говоря уже о вероисповедании.
            Поэтому и не удивительно, что Константин Устинович посчитал Ивана Ивановича психом.
                Константин Устинович насмешливо оглядел самозванца, утверждающего, что он – Художник. Это сейчас Иван Иванович заматерел, перестал сутулиться, отпустил бороду, отрастил волосы до плеч, сшил на заказ по собственному эскизу из двух простыней хламиду, которая заменила ему рабочий халат. Теперь и дураку понятно: Художник, Творец Стелы Памяти. Но когда он впервые предстал пред светлы очи Суслова и членов бригады, выглядел он не столь импозантно. Волосы клочками выстрижены под ноль. На щеках - трехдневная щетина. Из одежды – жеваная больничная простыня, которая когда-то, возможно, была белоснежной. Простыню украшали буро – желтые разводы и несмываемые штампы психиатрической больницы.
          Иван Иванович с родительской нежностью прижимал к груди рваную замусоленную телогрейку.  Из многочисленных дыр в телогрейке торчала серая вата. В другой руке у него были  растоптанные рваные кирзачи сорок пятого размера – вот и все его богатства.
         Вволю налюбовавшись живописным нарядом Ивана Ивановича, Константин Устинович почти дружески поинтересовался у него:
        - Дядя, а ты не ошибся адресом? У нас не богодельня, а – Бригада коммунистического труда!
        Леонид Ильич, который как раз подошел к ним в это время, пророкотал:
        - Бригада  «ух» - работаем за двух,  жрем за семерых и любим трепаться вслух,– понятное дело, было сказано другое слово, но. ведь, это – роман, а не милицейский протокол, поэтому простите мне некоторую отсебятину. – План горит, а ты зевак развлекаешь, - пристыдил он Черненко и стал пальцем тереть одну из звездочек возле своей фамилии.
          Иван Иванович мельком оглядел его. Некогда дорогой костюм мешком висел на нем. Щеки впали, под глазами синяки, если бы не знаменитые брежневские брови, Иван Иванович никогда не узнал бы «дорогого и всеми любимого Леонида Ильича». Понаблюдав за его работой, Иван Иванович недоуменно спросил словами из кинофильма моего детства «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен!»:
          - А что это вы здесь делаете?
          - Сказал бы я тебе, да кое у кого излишне длинный язык, - доверительно поделился Леонид Ильич и выразительно посмотрел на Черненко.
          Суслов, незаметно подошедший к ним во время разговора, язвительно заметил:      
          - Баклуши бьют, а план, между прочим, горит синим пламенем.
         Черненко испуганно оглянулся.
         - Я… Мы… Вот… Работали, а… - бессвязно залепетал он в свое оправдание. Зло пнул носком некогда лакированных туфель сапоги, которые  Иван Иванович поставил на землю возле своих ног. – Ходят тут всякие, а потом инструмент пропадает, - пожаловался он Суслову. – Работать мешают. Вы, уж, Михаил Андреевич, наведите, пожалуйста, порядок. Стоят, глазеют целый день. Работать не дают.
          - Наведу, товарищ Черненко. Непременно наведу! – многозначительно пообещал Суслов.
          Леонид Ильич смачно харкнул на звезду и с остервенением стал тереть ее.
       Суслов, запрокинув голову, с подковыркой спросил:
       - Вы что-то сказали, товарищ Брежнев?
       Леонид Ильич еще раз смачно плюнул на звезду и принялся растирать плевок.
       - Вам показалось.
       - Ну – ну, - со значением сказал Суслов. – Что-то в последнее время вы стали слишком разговорчивы. Может быть, вам наши порядки не нравятся? Так мы ни кого не держим. Поищите работу по душе. У нас, слава богу, безработицы нет.
         - Вот и хорошо. А то я всю ночь переживал, как узнал, что Художник  появился.
         - Какой еще художник? – отмахнулся от его слов Суслов.
         - Тот самый! – сказал Леонид Ильич и выразительно посмотрел на Ивана Ивановича, скромо стоявшего в сторонке.
          - Кто вам сказал? – начальственно спросил Суслов.
          - Сорока на хвосте принесла.  В городе только и разговоров об этом, а вы делаете вид, что впервые слышите.
            Не желая быть свидетелем разборки, Иван Иванович напомнил о себе:
            - Здрасьте!.. – Аккуратно положил телогрейку на сапоги, предварительно вытерев о нее руки.  После чего протянул руку Суслову и представился: - Ваня… - Помолчав чуток, добавил: - Художник.
            Михаил Андреевич торопливо спрятал руки за спину. Константин Устинович, который с рвением принялся тереть одну из букв своей фамилии, буркнул:
            - Оно и видно, что Ваня.
           Иван Иванович протянул руку и ему.
           - Иван, - вновь представился он.
           Константин Устинович сделал вид, что страшно занят работой и не подал ему руки. Иван Иванович выразительно посмотрел на Брежнева, который с трудом балансировал на хлипкой стремянке, стараясь удержать равновесие.
           - Работаете, значит. Ну-ну, работайте! – милостиво разрешил он.
           Константин Устинович заученно сказал:
          - У нас любой труд в почете!
          Иван Иванович охотно согласился с ним:
          - А то!.. Человек труда у нас в почете. Рабочий класс уважают. К примеру, Генеральный Секретарь ЦК КПСС у нас просто Генеральный Секретарь, а рабочий – заслуженный…
           Суслов прервал его разглагольствования:
          - Откуда ты такой… – умным Михаил Андреевич не назвал, - … красивый будешь?
          - Из дурки, - честно признался Иван Иванович.
          Михаил Андреевич в отличии от коллег, успел прочитать текст на штампе, красовавшемся на самом видном месте на простыне, в которую был «одет» Иван Иванович.
           - Это я уже прочитал на твоей визитке, - ехидно заметил Суслов.- Как к нам-то  попал?
           Иван Иванович недоуменно пожал плечами.
          - Своим ходом.
                Ответ понравился Михаилу Андреевичу. Реставраторы тем временем побрасали работу и, в ожидании бесплатного развлечения, обступили их гурьбой. Один лишь Черненко заблаговременно ретировался, смешавшись с толпой. Небожители не были избалованы развлечениями, поэтому Михаил Андреевич решил, что пятиминутный перерыв пойдет им на пользу – работа спорится, когда у человека хорошее настроение.
        - Юморист ты, Ваня, как я погляжу, - сказал Михаил Андреевич и одобрительно похлопал его по плечу. И, адресуя свой вопрос не Ивану Ивановичу, а всем реставратарам, поинтересовался:
       - Дуба-то чего дал: дихлофоса лишку хватил или сапожный крем несвежий попался?
       Кто-то из реставраторов заржал раньше времени. На него зашикали со всех сторон.
       - Под машину попал, - чистосердечно признался Иван Иванович.
       - Маши-и-на… - задумчиво проговорил Михаил Андреевич, обдумывая свой следующий вопрос.
         Ему помогли.
         - Заснул что ли, спьяну посреди дороги? - с улыбкой спросил один из работяг с белым воротничком.
        - А какие такие машины в дурке? – не согласился с ним другой.
        - А их на прогулку вывели. Если тихие – выпускают, - авторитетно заметил Михаил Андреевич, чтобы оставаться в центре внимания.
        Иван Иванович растерянно переводил взгляд с одного высокопоставленного защитника народа на другого, не зная на чей вопрос отвечать.
        - А чего не бритый и в одних кальсонах? – спросил у него Суслов.
        Иван Иванович, приподняв простыню, которую  ему заменяла древнегреческую тогу, посмотрел  на серо-буро-малиновые кальсоны словно видел их впервые. Растерянно пожал плечами.
        - Других не заслужил, - без доли сожаления сказал он.
        - А жена что ж, не могла по людски собрать в дорогу? – спросили из толпы.
        - Нет у меня никого: ни жены, ни детей! – резко сказал Иван Иванович, не желая, видимо, вдаваться в подробности своей семейной жизни, хотя у него была и жена, и сын, и мать, но об этом расскажу чуть позже.
        Михаил Андреевич вновь перехватил инициативу разговора:
       - БИЧ! – полувопросительно – полуутвердительно спросил он, словно бы насквозь просвечивая своим пронзительным взглядом.
       - Простите, не понял? – переспросил его Иван Иванович.
       Михаил Андреевич раздраженно переспросил:
      - БИЧ, спрашиваю, или БОМЖ?
      Иван Иванович недоуменно пожал плечами.
      - А это профессия или специальность?
      Михаил Андреевич усмехнулся:
      - Ты мне Ваньку - то не валяй, - строго одернул он его. – БИЧ – это бывший интеллигентный человек, а БОМЖ – человек без определенного места жительства.
      Иван Иванович задумчиво повторил, словно бы пробовал новые слова на вкус:
      -  БИЧ… БОМЖ… - и развел руками.- Я не знаю… Художник я.
      - Художник?! – услышав его лова, Суслов, который, не забывайте, был лишь ИО бригадира,  вздрогнул от неожиданности и недоверчиво переспросил Ивана Ивановича: - Художник? – и еще раз уже более внимательно вгляделся в его лицо.
        Бригада реставраторов должна была претворять в жизнь гениальные творческие планы Художника, но должность была вакантной с первого дня работ. «Неужели, слухи о том, что протрубил четвертый Ангел оказались правдой? – со страхом подумал он и, стараясь не выдавать своего испуга, пояснил своим подчиненным:
       - Художники всегда были не от мира сего. Как ты сказал твоя фамилия?
       - Иванов. Иванов Иван Иванович – художник, - представился он по всей форме.
       Суслов отвечал в ЦК КПСС за вопросы идеологии, а не культуры, но с ленинской поры художники и литераторы были авангардом на идеологическом фронте, поэтому знал ведущих художников страны, но имя Иванов ему ни о чем не говорило. «Хотя!.. - остановил он себя  и заскрипел зубами, припоминая судьбу талантливого художника, которого выгнали из Союза Художников после выставке в Манеже, а после «бульдозерной», как неисправимого, упекли в дурку. После этого о нем не было слышно. – Неужели это тот самый Иванов?» - ужаснулся он.
        Кто-то из толпы решил блеснуть своими познаниями в искусстве:
        - А Христа на берегу – здоровенная такая картина – не он случайно нарисовал? Тогда точно, Художник!
       Михаил Андреевич механически поправил его:
       - Написал. – И пояснил: -  не рисует, а – пишет?
       - Это еще почему?
       - Потому, - с видом знатока пояснил Суслов, - что он своими полотнами пишет летопись истории. – Он попытался вспомнить имя автора картины «Явление  народу», но не смог. – То – другой Иванов. Он жил в XIX веке. – И добавил: Кажется…
        - Александр Андреевич, - подсказал Иван Иванович. – Но сначала была картина «Явление воскресшего  Марии Магдалине». Но она у нас мало кому известна.
        - Нечего пропагандировать религиозное мракобесие.
                После его слов Михаил Андреевич понял, что перед ним тот самый Иванов, в судьбе которого он принял самое действенное участие. Но лучше не вспоминать. И вот он – здесь – Художник, имя которого неизвестно на родине, зато широко известно ценителям искусства за границей. Его личный враг, которого он упек в психушку на принудительное лечение после «бульдозерной выставки». «Как быть? Вот в чем вопрос! - подумал Суслов. – Нечто подобного я и ожидал, когда меня назначили ИО бригадира». Он постарался сохранить самообладание и попытался унизить будущего начальника в глазах подчиненных.
         Михаил Андреевич продолжил допрос с пристрастием. Он показал на простыню, которую при всем желании нельзя было назвать белой, и спросил:
         - Неужели Союз художников так обнищал, что портки для тебя не мог купить?
        - Я – не член Союза, - признался Иван Иванович. Его признание прозвучало довольно двусмысленно.
       - Союза Художников, вы имеете в виду? – попросил его уточнить Михаил Андреевич.
       Иван Иванович кивком головы подтвердил, что он – подданный Страны Советов и не член Союза Художников.
      - Любитель, - нараспев произнес Михаил Андреевич. – Тогда понятно. Самоучка. Народный талант, так сказать, - пояснил он собравшимся работягам. – Ночами творил, из – за этого и свихнулся. А где же ты творил свои «шедевры»? – с иронией спросил он.
        Иван Иванович повторил:
        - Я же говорил: в дурке!
        - А где же Ваня твои шедевры выставлены: Эрмитаже?.. Лувре?.. или… - Михаил Агдреевич выдержал паузу и добавил: - Дурке?   
        Иван Иванович, не видя в этом ничего зазорного, признался:
        - И там тоже.
        - Где «там»? В  дурке или - Лувре?
       Картины Ивана Ивановича висели на почетных местах в лучших музеях мира, но каких именно, он не знал, так как за всю жизнь не продал, как и Ван Гог, ни одного полотна. Зато главврач психиатрической больницы, и не он один, сколотил на его картинах целое состояние. Неуверенность, прозвучавшая в голосе Ивана Иванович, ввела Михаила Андреевича в заблуждение и зародила в его душе надежду на то, что перед ним самозванец, а не тот самый Художник, приход которого протрубил четвертый ангел. Под дружных хохот реставраторов, Михаил Андреевич уточнил адрес галереи:
         - Все ясно: в сумасшедшем доме.
        Иван Иванович опустил глаза и ничего не сказал в ответ. Его,  действительно, долго «лечили» в больнице,  от несуществующей болезни – шизофрении. Болезни, выдуманной психиатрами. Болезни, которая оказалась прекрасным оружием в идеологической борьбе. Лечили, но… не долечили, так как райком партии строго спрашивал со всех, в том числе и с парткома психиатрической  больницы, за наглядную агитацию. Ивану Ивановичу выделили под мастерскую небольшую каморку, где он и ночевал. Он охотно писал портреты медсестер и жен врачей с фотографий, которые они дарили супругам на день рождения. Вот  почему медсестры, не сговариваясь, вместо прописанных  лекарств кололи ему витамины, да и врачи назначали препараты, которые не разрушали психику. Главврач имел свой интерес, поэтому и закрывал на это глаза. Но началась Перестройка и был принят строгий закон о психиатрической медицине. Судьбой опального художника интересовались иностранные журналисты и Ивана Ивановича выписали как  выздоровевшего человека. Выписали – в никуда.
        Пошел домой – к матери. Но дверь открыло незнакомое мурло – то ли муж, то ли сожитель его бывшей жены и сообщил адрес дома ветеранов, куда перебралась его мать. Иван Иванович, естественно, ринулся на вокзал. Денег – ни копейки.  Шел по улицам, как марсианин. Еще бы ведь он попал в другую эпоху. С электрички ссадили. Пешком пошел к друзьям. Увидел художников, которые рисовали портреты прохожих. Решил подзаработать. Собратья по кисти поколотили, как конкурента. Здорово поколотили. Скорая документов не нашла – лишь справку из психиатрической больницы, куда его вечером и доставили. Сердобольный врач приютил и оформил на ставку санитара, чтобы продолжить эксплуатировать его, но Иван Иванович начал слепнуть…  Когда понял, что не сможет больше рисовать, так и не повидав матери, вышел на перекресток и… оказался в Небесной ССР. Такая вот печальная история из жизни Художника. У Аллы Борисовны получилось более трогательно, чем у меня:
Жил-был художник один,
Домик имел и холсты,
Но он актрису любил,
Ту, что любила цветы.
Он тогда продал свой дом,
Продал картины и кров
И на все деньги купил
Целое море цветов.

Припев:
Миллион, миллион, миллион алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты.
Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез.
Свою жизнь для тебя превратит в цветы.
Миллион, миллион, миллион алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты.
Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез.
Свою жизнь для тебя превратит в цветы.

Утром ты встанешь у окна:
Может сошла ты с ума?
Как продолжение сна - площадь цветами полна.
Похолодеет душа,
«Что за богач здесь чудит?»
А под окном, чуть дыша,
Бедный художник стоит.

Припев:
Миллион, миллион, миллион алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты.
Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез.
Свою жизнь для тебя превратит в цветы.
Миллион, миллион, миллион алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты.
Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез.
Свою жизнь для тебя превратит в цветы.

Встреча была коротка:
В ночь ее поезд увез,
Но в ее жизни была песня безумная роз.
Прожил художник один,
Много он бед перенес,
Но в его жизни была целая площадь цветов.

Припев:
Миллион, миллион, миллион алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты.
Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез.
Свою жизнь для тебя превратит в цветы.
Миллион, миллион, миллион алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты.
Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез.
Свою жизнь для тебя превратит в цветы.

Миллион, миллион, миллион алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты.
Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез.
Свою жизнь для тебя превратит в цветы.
Миллион, миллион, миллион алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты.
Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез.
Свою жизнь для тебя превратит в цветы.
О песне: Год: 1982, Автор музыки: Паулс Раймонд , Автор слов: Вознесенский Андрей
       Чтобы отомстить Ивану Ивановичу за напрасные страхи, Михаил Андреевич уже откровенно издевался над ним:
       - И в каком же ты жанре творил?
      - Для души – на религиозные темы, а по заказу - в основном портреты.
      Михаил Андреевич, держась руками за живот, спросил:
     - А кто тебе позировал, Ваня: Наполеон? Александр Македонский? – назвал он исторические личности, за которых любят себя выдавать пациенты больницы. – Иван Иванович не ответил и задумчиво посмотрел на стремянку, на  которой, как петух на насесте, восседал Леонид Ильич. Михаил Андреевич несколько изменил свой вопрос. – Чьи, спрашиваю, портреты писал больше всего?
       Иван Иванович, задрав голову, покаялся:
      - Вас, Леонид Ильич.
     Брежнев не сразу сообразил, что говорят о нем. И лишь услышав дружный гогот коллег по ЦК и бригаде реставраторов, возмутился:
      - Это -  гнусная ложь! – неловко повернулся, забыв о том что находится не за трибуной, а на стремянке и загремел вниз.
      
       Михаил Андреевич, затеявший это развлечение, не собирался с простыми смертными обсуждать своих коллег. Но за него это сделали другие:
       - Слышь, Леня, и ты сподобился, - выкрикнули из толпы.- А я думал, что в дурке сплошные Наполеоны, а перестройка и туда докатилась. Скоро Меченный и до нас доберется.
       - А Хрущев, Сталин, Андропов  - не позировали? – выкрикнул другой член коллектива Коммунистического труда.
         Иван Иванович, не зная кому отвечать, растерянно переводил взгляд с одного на другого.
        Весельчак не успокаивался и разошелся не на шутку:
        - А заседания Политбюро вы там – в дурке – не проводили?
        Михаил Андреевич поискал глазами шутника. Но все реставраторы смотрели на него с таким невинным видом, что трудно было заподозрить кого-то в крамоле. Михаил Андреевич строго прикрикнул на подчиненных:
         - Все, товарищи, делу время, а потехе час. По рабочим местам.
         Но никто не собирался расходиться, понимая, что вот – вот наступит развязка. Иван Иванович не понял, что произошло и почему никто не смеется? Ведь, правда, смешно: заседание Политбюро в психбольнице. А если еще почитать Постановления Политбюро ЦК КПСС, то, действительно. Возникает впечатление, что некоторые из них принимали именно там. Он искренно, от всей души, рассмеялся. Но его смех прозвучал в абсолютной тишине и было в нем нечто демоническое.
          - Леонид Ильич, не сердитесь, но я, действительно, писал Ваши портреты, - с нотками раскаяния в голосе сказал Иван Иванович и добавил: - С фотографий, конечно. – Он поискал глазами в толпе Черненко, но не нашел. – И Черненко рисовал, и Андропова, и вас, Михаил Андреевич. Всех членов Политбюро. Парторг говорил, что наша больница – это идеологическое учреждение и наглядная агитация должна быть на высоте. – И похвастался: - За праздничное оформление наша больница всегда получала первое место в городе. С вами, Леонид Ильич, меньше всего мороки было – нарисовал один раз, а потом только звездочки дорисовывал, да красный фон обновлял. Уж, больно, краски наши плохие – выцветают на солнце. А, вот,  после того, как Вы изволили нас покинуть, туго пришлось нашему брату – художникам, - сказал он, обращаясь ко всем реставраторам. Не успели краски на портрете Андропова высохнуть, как парторг несет новую фотографию, а затем другую. Простыней не дают, - пожаловался он. – Выкручивайся, как хочешь. – Заметив Черненко, он обрадовал его: - Пришлось Вас, Константин Устинович, нарисовать на обратной стороне.
       - Чьей?! – раздраженно спросил Черненко, ввинчиваясь, как уж, в толпу.
       Иван Иванович успокоил его:
      - Леонида Ильича.
      В толпе кто – то неосторожно заржал:
     - Так вот почему он ходит за Ленькой как привязанный!
     Михаил Андреевич цикнул на него, но неизвестный, скрываясь за спинами товарищей, не успокаивался:
     - А Меченного не рисовал?
     - Не успел – выписали, - сказал Иван Иванович и пояснил: - Я, ведь, и не болел вовсе. У нас с Михаилом Андреевичем вышли идеологические расхождения после «бульдозерной выставки».
     - Он! – ужаснулся вслух Михаил Андреевич. – За работу, товарищи! Повеселились и будет. А Вы, товарищ Иванов, не мешайте работе – идите своей дорогой.
      Иван Иванович «обрадовал» его:
     -Так я, вроде как пришел на постоянное. Так сказать место жительства. Стела Памяти – мой проект, только вы его испоганили. Впрочем… - не договорил он и окинул взглядом лихих работничков. – Так даже лучше получилось.
       Константин Устинович, чтобы загладить несуществующую вину, угодливо сказал:
       - Он к нам на работу пришел – его отдел кадров направил. Я же говорил… - оправдываясь, напомнил он о том, что хотел сказать. Да не успел. Вы у него руку посмотрите, - подсказал он Суслову. – Имеется письменный приказ или нет?
         Бумага на Небесах, понятное дело, в дефиците, поэтому приказы о назначении на должность в отделе кадров писали на руке.
         - Пусть покажет! – сказал Черненко.
         Иван Иванович послушно вытянул руку, перепачканную краской. Константин Устинович и Михаил Андреевич склонились над ней, пытаясь найти отметку отдела кадров.
        - Не разобрать – размазано. Придется в отделе кадров выяснять, - сказал Черненко. – Пусть еще раз сходит.
       Иван Иванович стоял дурак – дураком, не понимая что так встревожило реставраторов. Если бы его спросили, он бы честно признался в том. что ни в какой отдел кадров не заходил. Да и зачем? Кто ему может запретить то, что он начал на земле?
        - Вам надо – вы и идите, - буркнул Иван Иванович, - а мне работать надо.
        Так Иван Иванович стал главным Художником Стелы Памяти. Пришел, увидел, победил! Никому и в голову не пришло проверить в отделе кадров приказ  о его назначении. А там, узнав о том, что в бригаде реставраторов наконец-то появился Художник, оформили приказик задним числом.
        Так, нежданно – негаданно, Иван Иванович стал руководителем творческого коллектива реставраторов,  в котором усердно трудились Генеральные и Первые Секретари Политбюро ЦК КПСС, просто члены Политбюро, ЦК и прочие важные лица государства, что никого из небожителей не удивило. Не об этом ли сказано в Писании: "Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных" (Мф. 20:16).