А Ленин всегда молодой и юный Октябрь впереди

                От автора: полный текст http://proza.ru/2026/01/06/609
В мастерской, расположенной в недостроенном храме, к которому подошел Владимир Ильич, пулей выскочил парень лет двадцати в вылинявшей солдатской гимнастерке довоенного образца и, едва не сбив его с ног, стремглав бросился в кусты сирени. Следом за ним туда же полетел  кирзовый сапог. Порывшись в кустах, Владимир Ильич нашарил сапог. Недоуменно повертел его в руках.
         - Хорошо народ жить стал, коль такими сапогами разбрасывается, - сказал он, открывая дверь храма.
         Из глубины раздалось рычание:
         - Ага, явился – не запылился! – и вылетел второй сапог.
        Владимир Ильич в последнюю минуту с трудом уклонился.
         - Что за день: один сжечь пытался, другой, как таракана, сапогом прихлопнуть?! Хорошо, однако, здесь гостей встречают, - сказал он, стоя на пороге. – Сапогами всех одариваешь, или по выбору – избранных?
         Из – за мольберта, с кистями в руках, вышел Иван Иванович. Злой, как черт. Исподлобья глянул на Владимира Ильича.
         - А-а… Это ты Старик!? Извини, думал мой оболтус вернулся.
         - Сынок? – спросил Владимир Ильич.
         - Был бы сыном, я его прибил на месте. Папашка, будь он неладен!
         - Парадоксы времени? – предположил Владимир Ильич.
         - Какие на хрен парадоксы? Убили его в 41 под Москвой. Только здесь и встретились.
         - Счастливчик, - порадовался за него Ильич. – А я вот своих родителей так и не сыскал.
         - Счастливчик, говоришь!? – возмутился Иван Иванович. – На люди стыдно показаться. У всех отцы, как отцы, а мой легкой жизни захотел - в ангелы подался.
         - Ничем тебе не угодишь! Почитай все мечтают иметь такого отца. Быть ангелом – это почет и уважение, признание заслуг человека в земной жизни.
         Иван Иванович возразил:
         - Так то белым ангелам, а мой в черные подался – трофейную команду. Мертвяков таскают, которые сами дорогу найти не могут. Мародерствуют, простачков обирают, которые рады последнее отдать, чтобы только в рай попасть.
          Владимир Ильич деликатно перевел разговор на другую тему:
          - Ну так как, даришь сапоги? – Он помял голенище. – Добротная работа! Кирзачи – незаменимая вещь в странствиях по небесным хлябям.
         - Раз надо – бери. Мне они без надобности. Хранил, как воспоминание о щедротах советской власти. Дарю! Впрочем, - тут же передумал он, - не дам! – Он обвел глазами мастерскую. – Бери, что хочешь, а сапоги отдай, - и пояснил: - Папаше отдам – ему нужней. Ходит черт знает в чем – в обмотках.
         - Ну и правильно. Какой – никакой, а – отец.  «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет и да долголетен будеши на земли» - процитировал он  Библию.
         Иван Иванович улыбнулся.
       - Вот теперь узнаю тебя, Старик. А то смотрю вроде бы ты, а вроде бы и – нет. Сапоги клянчишь. Бородищу отпустил – чисто Леший. Давай, что ли обнимемся, да рюмашку пропустим за встречу. Ты, кстати, завтракал?
        Они обнялись и троекратно, как и положено православным, обнялись. Выпили, закусили, чем Бог послал. Владимир Ильич со смехом рассказал о том, как его чуть не сожгли в парке.
       - А чего ко мне сразу не пришел? – обиженно воскликнул Иван Иванович. – Друг называется. А бы тебе новые работы свои показал.
       - Осмотреться хотел.
       - Ну и как тебе наш социалистический клоповник?
       - Хуже, чем я ожидал.
      Иван Иванович процитировал Интернационал:
       - Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. Никак снова бучу задумал поднять? Вовремя! Все спят и видят, как сделать так, чтобы «кто был ни кем, тот стал – всем». Надо ли только? Хоть какие, а Небеса. Они по другим законам устроены. Давай, что ли по последней – работать пора.
         - Видел, как памятник разукрасили? Случайно не твоя работа?
         - Я подобными глупостями не занимаюсь, да и краску жалко – дефицит. Ты, внимание не обращай, - посоветовал он Ильичу, - мало ли идиотов вокруг? А вообще-то, заслужил! – И напомнил ему: - «Каким судом судите, таким будете судимы” Памятник-то твой на постаменте Николашки стоит.
         - Дался тебе этот памятник!? – возмутился Владимир Ильич.
         - Мне?! – изумился Иван Иванович. – А кто приперся ни свет ни заря и нюни распустил?
         - Можно подумать, что это я его себе поставил? Народ…
         Иван Иванович, крутивший в руках карандаш, поломал его и выбросил в угол обломки.
         - А те, кто требует снести памятник, это, по-твоему, не народ?
         Владимир Ильич остудил его пыл:
         - Не заводись! Думал хоть с тобой можно по душам потолковать, так как больше не с кем, а ты на рожон лезешь. Нет, чтобы распросить по-человечески: где был? Что видел? Зачем пришел?
          Иван Иванович, набычившись, буркнул:
          - Памятник защищать. Сам же говорил.
          Владимир Ильич, удрученно вздохнув, поднялся из - за стола, собираясь видимо уходить.
         - Выборы у вас, - сказал он на последок.
         - Ну и что? Тебе-то какое дело до наших выборов?
         - Как это, какое?! – возмутился Ильич. – Самое прямое.
         До Ивана Ивановича наконец-то дошло. Звонко хлопнув себя по лбу, он с улыбкой воскликнул:
         - Старик, так ты это… того… Стариной решил тряхнуть? Вот это здорово! Ты, Сашка, Николашка, да Коба – пусть народ и выбирает. Все честь по чести!
         - Что, и они тоже участвуют в выборах?
         - А то?
         - И кто же выдвинул кандидатуру Николая – кровавого в депутаты?
         - Церковь. Он же – святой благодаря твоим стараниям.
         - А Сашка, это который из Александров: I, II, III?
         - Керенский?
         - Этот болтун? – ужаснулся Владимир Ильич. – Его 17 год ничему не научил?
         - Ну, почему же сразу болтун? Он, между прочим, интересные вещи рассказывает, в том числе и о тебе, Старик.
          Владимир Ильич внутренне напрягся.
         - Очередные глупости! – категорично сказал он.
         - Может быть, и глупости, но слушать, тем не менее, интересно.
         - О чем?
         - О том, например, как после казни Александра, отец Керенского взял шефство над вашей семьей после смерти отца. О том, что назвал сына в честь твоего брата. О том, сколько участия проявил в твоей судьбе. У тебя же, Старик, если мне не изменяет память, четверка по логике?
         - Об этом написано в моей биографии.
        Иван Иванович утвердительно кивнул головой.
         - Читал, читал – еще в школе. Да вот нигде не читал о том, что в семье директора гимназии был культ твоего казненного брата. Твой отец – Илья Николаевич - был дружен с Керенским. Оно и понятно: схожие взгляды на политическую жизнь страны, практически одинаковое социальное положение, у обоих жены наполовину немки, наполовину еврейки. Почему бы не дружить и не помогать друг другу? Это так естественно. Очевидно. Ходили друг к другу в гости. У Керенского двое сыновей – Александр и Федор и оба родились в Симбирске. До того рождались лишь дочери. По иронии судьбы в семье директора симбирских училищ – твоего отца – тоже два сына, если не считать убитого Александра, и трое дочерей.
          Владимир Ильич пожал плечами:
          - Ну и что? Случайное совпадение. Не пойму, к чему ты клонишь? Говорил, что дел выше крыши, а сам ерундой занимаешься?
          - А к тому, Старик, что у Александра Керенского было два кумира в жизни: твой брат Александр и… - Иван Иванович выдержал паузу, - ты, Старик! Об Александре он знал лишь из рассказов старших, а тебя прекрасно знал и… старался во всем походить на тебя, Старик. Ты, ведь, его тоже прекрасно знал? – полувопросительно – полуутвердительно спросил Иван Иванович у Ильича.
           Владимир Ильич утвердительно кивнул головой.
           - Помню, крутился под ногами какой-то сопливый пацаненок – у нас разница с Керенским в 11 лет. Что между нами могло быть общего, сам подумай!
           - Ой – ли?! Я вот так себе представляю визит в гости, допустим, на Пасху. Ходили, очевидно, в гости друг к другу по очереди. Детей за стол не сажали, а накрывали в детской. Шесть девчонок и вы с Александром и Дмитрием – мальчишки.  Ты – старший. Дмитрий младше тебя на четыре года, а Сашка – на одиннадцать…
           Владимир Ильич понял, куда клонит Иван Иванович.
           - Его с девчонками оставляли.
           - Естественно, а ему так хотелось к вам – мальчишкам. Играть в ваши взрослые игры…
           Владимир Ильич повторил:
           - Я не пойму к чему эти детские воспоминания?
           - Сейчас объясню, только, ответьте, пожалуйста, на один вопрос, Владимир Ильич, только честно: Вас не коробит мое обращение к Вам на ты?
           - Говорили уже об этом. Мы встретились на тропе, ведущей в Небо. Два Странника. Один живой, другой – мертвый. Ты решил, что я – БОМЖ и протянул мне руку помощи. Сколько потом мы с тобой грязи перемесили в небесных хлябях, соли съели! Мог бы и не спрашивать об этом. Я обязан тебе очень многим. Я смотрел на события, происходящие в стране, твоими глазами…
            - Моя мать коммунист. Причем фанатично верующий коммунист. И Вы, Владимир Ильич, ее божество.И воспитывала меня на Вашем примере, как, вероятно воспитывали и Керенского. Старший брат казнен за попытку покушения на царя, младший сослан в ссылку… Мне интересно, а после ссылки, после того, как восстановили в университете, Вы, Владимир Ильич, навещали семью Керенского? Ведь, он помогал вашей семье и материально.
          Владимир Ильич отрицательно покрутил головой.
      - Фёдор Михайлович Керенский был назначен главным инспектором училищ Туркестанского края и с семьёй переехал в Ташкент. По «табели о рангах» его чин соответствовал званию генерал-майора и давал право на потомственное дворянство. Саша к тому временем исполнилось восемь лет. Он учился в гимназии в Ташкенте. Позже поступил в Петербургский университет.
         - Он мне рассказывал об этом, когда позировал для предвыборного плаката. О том, что тоже закончил школу с золотой медалью. Увлекся политической борьбой. Во время первой русской революции был арестован и практически сослан в Ташкент, где увлекается восточными религиозными учениями и становится массоном,  причем, становится Генеральным Секретарем Верховного совета Великого востока народов России.
            - Я же говорил, что наши пути разошлись!
            - Никто и не спорит с этим. Ты, Старик, в эмиграции. Издаешь «Искру». Много пишешь. В том числе и философские работы, названия которых потом не могли выговорить студенты.
            - Это какие же? – с лукавой улыбкой спросил Владимир Ильич.
            - Материализм и эмпириокритицизм. Я ее после беседы с Керенским перечитал. И у меня сложилось такое впечатление, что вы издалека пытаетесь его направить на пусть истинный, критикуя некую реакционную философию.
             - Сдался мне твой Керенский?! – И напомнил: - Договаривались на ты.
             Иван Иванович утвердительно кивнул головой.
             - Заметано, только Керенский не мой, а твой, Старик. Я представил себя в твоей шкуре. Кто я? Руководитель партии, в которой пару тысяч человек. Издаю газету, которую тайно привозят в Россию, пишу мало кому понятные философские трактаты. А Александр Керенский – кумир  толпы. Пик его популярности начинается с назначением  военным министром после апрельского кризиса. Газеты именуют Керенского в таких выражениях: «рыцарь революции», «львиное сердце», «первая любовь революции», «народный трибун», «гений русской свободы», «солнце свободы России», «народный вождь», «спаситель Отечества», «пророк и герой революции», «добрый гений русской революции», «первый народный главнокомандующий» и т. д. «Современники описывают «мартовскую» истерию вокруг личности Керенского в таких выражениях:
Тернист путь Керенского, но автомобиль его увит розами. Женщины бросают ему ландыши и ветки сирени, другие берут эти цветы из его рук и делят между собою как талисманы и амулеты. <…> Его несут на руках. И я сам видел, как юноша с восторженными глазами молитвенно тянулся к рукаву его платья, чтобы только прикоснуться. Так тянутся к источнику жизни и света! <…> Керенский — это символ правды, это залог успеха; Керенский — это тот маяк, тот светоч, к которому тянутся руки выбившихся из сил пловцов, и от его огня, от его слов и призывов получают приток новых и новых сил для тяжёлой борьбы. /Материал из Википедии/
         Иван Иванович продолжил:
        - И вот ты приезжаешь в Россию. Как? Не об этом речь. Но я представляю твое состояние: арестуют или нет? Но, если верить кинофильму, море людей выходит на встречу с тобой. Ты поднимаешься на броневик и произносишь пламенную речь, в которой призываешь превратить революцию буржуазную в социалистическую… я тут поинтересовался у Сталина, когда он мне позировал, о том как лично он воспринял твои слова.
         - И что же Коба ответил?
          - Тоже, что писали в учебниках истории, отредактированных им. Только портрет-то я подписал: «Человек, проспавший Великий Октябрь».
         Владимир Ильич ухмыльнулся:
         - Не в бровь, а в глаз! Послушай, не пора ли заканчивать твои исторические изыски? Я же по делу пришел, а не болтать.
         - Сейчас, закругляюсь.
         - Я представляю твое состояние: тебя считают если и не полоумным, то, во всяком случае, человеком, который за долгие годы жизни заграницей не знает российских реалий. Обвинение в шпионаже. Причем, Керенский, памятуя о дружбе,
тянет с арестом до последнего. Именно это тебя, вернее, меня бесит больше всего: «Этот сопливый мальчишка, которому я в детстве задницу подтирал, кумир толпы, которого называют Мессией России а я…
            - Хватит, остановись! – попросил Владимир Ильич. – Ты умеешь вживаться в образ, поэтому твои картины такие…
            -Какие?
            - Правдивые.
            - Послушай, Старик, а давай-ка я напишу твой портрет, - предложил Иван Иванович. – Вот такого: заросшего, в лохмотьях, гонимого, всеми оплеванного...
                Владимир Ильич  устало сказал:   
           - Отвяжись, не за этим к тебе пришел?
           - Так ты по делу? Так бы и сказал. Я думал, что решил навестить своего спутника в небесных странствиях. Где был? Что видел? Что нового узнал про житье – бытье в иных мирах?  - засыпал он Ильича вопросами.
            Владимир Ильич отмахнулся от него:
            - Будто сам не видел – везде одно и то же – идет борьба за выживание. Выживает сильнейший. Все, как и на Матушке – Земле.
              - Так вот что тебя так огорчило? - ехидно поинтересовался у него Иван Иванович. – Не надоело странствовать?
              - Надоело! Еще как надоело! Думал здесь осесть, да, видимо, не судьба, - со вздохом сказал он и пояснил: - Был вчера в избиркоме. Хотел независимым  кандидатом в депутаты зарегистрироваться, - сказал Ильич и замолчал.
              - И что? – с интересом спросил у него Иван Иванович. – Тогда плакат обязательно нужно малевать с твоим портретом. Садись, пока я добрый! Я такай плакат забабахаю – все проголосуют.
              - Не проголосуют, - убежденно сказал Ильич.
              - Не все, конечно, - подумав, согласился Иван Иванович. – Многим ты насолил. Но, думаю, пройдешь. Так что, садись, малюем плакат. Лозунг прежний: «Вся власть – Советам?» - и вытащил мольберт на середину. Метрах в трех поставил пустой ящик и гостеприимно показал на него рукой. – Прошу на эшафот!
                - Не паясничай! Избирком отказал мне в регистрации.
                Иван Иванович оторопел:
                - Что? Что? – переспросил он.
                - То, что слышал: не зарегистрировали.
                Иван Иванович заразительно рассмеялся, бессвязно выкрикивая сквозь приступы гомерического смеха:
                - Вот это номер?! Хозяин этого гадюшника пришел в свой дом, а слуги его не пускают. Ох, и повеселил, повеселил! Что-то эта история мне напоминает? – Он звонко хлопнул себя по лбу. – Ну, Старик, не огорчайся – у тебя хорошая компания.
                - И кто же, позволь полюбопытствовать?
                Иван Иванович лукаво глянул на Владимира Ильича и сказал:
                - Уж и не знаю, стоит ли говорить тебе или нет?
                - Валяй, режь правду – матку! Добивай!
                - Да был такой господин, а возможно, и товарищ по имени Христос. То же, помнится, пришел в дом своего отца и начал устанавливать свои порядки – торгашей со двора повыгонял, фарисеям сказал пару ласковых слов. Да вот, незадача – распяли. Смотри, Старик, чтобы тебя не постигла его участь. – Иван Иванович оживился и стал что-то быстро рисовать углем на холсте. – Ты рассказывай, рассказывай, - милостиво разрешил он Ильичу, - ты мне не мешаешь. Что насей раз фарисеи, прикрывающиеся коммунизмом, как религией, придумали?
                - Сказали, что у меня нет местной прописки.
                Иван Иванович отошел от мольберта на несколько метров и, наклонив голову, долго смотрел на набросок на холсте.  Подытожил:
                - Нет, не то. Не крест, а – звезда. -  И вновь углубился в работу, успевая несколькими фразами комментировать рассказ Ильича. Потом «обрадовал» его: - Так ты у нас, Старик, и в самом деле – Бомж, и, не дожидаясь вопроса, пояснил: - Человек без определенного места жительства. С Земли тебя не отпускают, так как земле не предан по христианскому обряду, а на небеса, по той же причине, не пускают. Быть тебе звездным скитальцем во веки веков или… - Отложил он кисть. – Новую революцию устраивать. Кстати, революционная ситуация давно назрела. «Верхи, так сказать, не могут, а низы – не хотят», - и запел: - «Смело мы в бой пойдем. За власть Советов и…» - осекся он. – Только меня в эту свою авантюру не втягивай.
                - И ты – Брут!
                - Я не Брут. Просто, мне работать надо, а не ерундой заниматься.
                - Изгнать фарисеев из Верховного Совета, по - твоему, ерунда?
                - Политика, она, Старик, на Земле осталась. А у нас, согласись, чем - то иным надлежит заниматься: о смысле жизни, например, думать, о Боге; в своих грехах каяться, а не устраивать очередную заварушку, которая неизвестно еще как на Земле аукнется.
                Владимир Ильич заметно оживился:
                - Позволь, дорогой ты мой товарищ, с тобой не согласится! – потирая руки от нетерпения, готовый ринуться в атаку, с жаром воскликнул Ильич.
                Иван Иванович  предупредил его:
                - Уговор: о политике – ни слова! Надоело, право слово. С утра припрутся и – бу-бу-бу! Работать не дают. В голове болит от их трескотни: один – одно твердит, другой – другое, а путного слова ни от кого не услышишь. Причем, каждый, как ты, от имени народа вещать норовит. А я им что, не народ? Почему меня никто не спросит чего я хочу?
                - И чего же ты хочешь, друг ситный?
                Иван Иванович многозначительно посмотрел на Ильича и сказал:
                - Ох, и хитер ты, Старик! Договаривались же без политики – напомнил он ему о своей просьбе. Ну ладно, Бог с тобой. Тебе по старой дружбе могу сказать: работать я хочу. Спокойно работать и больше ничего! Чтобы никто не мешал и не указывал как и кого мне рисовать. Эти новые защитнички народа – демократы - не успели еще до власти дорваться, а уже командуют: этого – рисуй, того не рисуй. Андрея Дмитриевича – Сахарова – пожалуйста. Сколько душе твоей угодно. А за тебя, Старик, если напишу твой портрет,  проклянут. В гробу я видал такую демократию, - несколько двусмысленно сказал Иван Иванович.
        Постепенно разговор наладился. Начались воспоминания.
        -  А помнишь, как мы познакомились? – спросил Иван Иванович. – Я подумал, что бродяга какой-то. А оказалось - вождь мирового пролетариата. Не ругаться же из – за этого. Я сболтнул по пьяни о том, как надлежит обустроить жизнь в стране, как ты меня просил. Письмо лично Леньке отправил.
        - Видимо  не дошло, - предположил Владимир Ильич.
        - Еще как дошло - меня мигом в дурку определили.
        - Фарисеи! – выругался Владимир Ильич. – Прости, ты мне не говорил, - с запозданием извинился он в том, что исковеркал его судьбу.
                Иван Иванович подошел к Владимиру Ильичу, чтобы изменить поворот его головы. Принюхался.
        - Послушай, Старик, а что это от тебя паленым пахнет? Может быть, демократы, называющие тебя Сатаной, не так далеки от истины?
       Владимир Ильич с ухмылкой спросил:
        - Блат что ли хочешь завести?
        - Оно бы не помешало. Как-то спокойней на душе, когда знаешь, что в аду свой человек имеется.
        - Тебе, как будто, нечего бояться. Ты на Земле прошел закалку.
        - Как знать… Как знать… - неуверенно сказал Иван Иванович и уже серьезным тоном спросил: - Что стряслось?
       Владимир Ильич отмахнулся от его вопросов:
       - Ерунда! Сторож  чуть не спалил.
       - Никита? Он может сгоряча, - согласился Иван Иванович. – Но потом жалеет. А чем ты ему не угодил?
       - Борода ему моя не понравилась.
       - А мне нравится – на лесовика похож.
       - Лешего что ли?
       Иван Иванович утвердительно кивнул головой.  И показал ему одну из своих картин  на которой  добрый старик в виде пня в островерхой шляпе держит на руках крохотных людей. Но, скорее, не пугает, а пестует их. И пояснил:
        - Леший любит морочить голову путникам и сбивает их с тропинки путая тропы и начиная водить кругами.   Леший-вихрь – это нередко и воплощение судьбы человека. Леший «подхватывает вихрем» и уносит с собой проклятых ). Порой он уносит (под видом кучера на тройке, всадника) и припозднившихся путников, особенно пьяниц, мгновенно пролетая с ними огромные расстояния. Если леший хочет просто «пошутить», то возвращает унесенных. Леший «водит», сбивает с пути людей, пугает их шумом, хохотом, свистом, может даже защекотать или загрызть.
        Достаточно часто леший «водит» не в наказание за какую-либо оплошность, неправильное поведение в лесу, а без причины, «просто так», потехи ради. Вот и ты, Старик, заморочил народу голову и заманил в даль неведомую, суля райскую жизнь на Земле. А ее – нет! Нет ни на Земле, ни на Небе.
        - Это еще почему?
        -А потому, что Рай и Ад внутри человека.
        - Как это?
        - Очень просто: в Небесной ССР ко мне вернулось зрение, я могу творить. Для меня – это рай. А для тебя, похоже, Ад.
        - Ад – это болото. А здесь жизнь бурлит.
        - Но тебя, как щепку выбросило на берег.
        - Мы еще повоюем! – заверил его Ильич.
        - С кем и за что?
        - Для начала вместе с демократами против  фарисеев, которые извратили и выхолостили мое учение.
        - О, Господи! – взмолился Иван Иванович. – Когда ты успокоишься? Мало нам демократов, так еще и ты объявился!
        - Ты, как я погляжу, демократов не жалуешь?
       - Не то слово.
       - Что так?
       Иван Иванович не хотел вдаваться в подробности, но Владимир Ильич и мертвого мог разговорить.
        - Болтуны они! – кратко ответил на его вопрос Иван Иванович. – Коммунисты хоть что-то делали. Метро это строили в Рай. Люди при деле. Какой  - никакой порядок был. А от демократов исходит дух разрушения. В который уже раз хотят разрушить старый мир до основания…
        Владимир Ильич перебил его:
        - Закон отрицания отрицания.
       Иван Иванович задумчиво почесал в затылке, показывая тем самым Ильичу, что он, конечно знает его, но…
       - Запамятовал, - признался он.
       - Как можно?! – ужаснулся Ильич. – «Анти – Дюринг» Фридриха Энгельса. Диалектика считает, что основным содержанием отрицания являются два взаимосвязанных момента:
- уничтожение, отмирание старого, отжившего или не отвечающего новым условиям и в то же время сохранение того ценного, положительного, что было в предмете (зерно – стебель – колос...) – начал он и прервал себя на полуслове: - Оно тебе надо? Не забивай голову ерундой.
       - А как же прикажешь разобраться в происходящем?
       - Ты – Художник. У тебя обостренное восприятие и за версту чувствуешь ложь. Вон как с демократами разобрался.
       - А что там разбираться? Разрушителей в России и без них хватало, а вот созидателей по пальцам можно пересчитать. Все – то им, демократам, не нравится, все-то им не по правилам, не по нраву. Придут и начинают мои работы критиковать. Я им даю чистый холст, кисти и говорю: - Критикуя – предлагай, предлагая – делай. Одна болтовня. О чем ни пойдет разговор – все знают, а как до дела доходит, таких дров наломают, что вовек потом не расхлебаешь. Пустозвоны! Всех по полочкам разложили: этот, ты, например, - бяка, а Николаша – хороший человек.  И главное, все наше им не по нраву. Вот Америка – это – да! Это – класс! А еще с Петровских времен народ говорил: «Что американцу хорошо, русскому – смерть!»
              - Положим, у нас и в самом деле нечем особо гордиться! – возразил ему Ильич.
        - Не о том речь, Старик! Припаршиво живем, кто же станет спорить? Только вот в чем беда: по разному люди понимают, что такое хорошо, а что такое плохо. Прийти бы вот так к кому, чтобы он растолковал.
        - Спрашивай, - охотно предложил Ильич.
        - Ну, уж нет, 70 лет слушали. Ведь твое учение опять же пришло к нам с запада. Не наше это! Для меня, да и для всех, думаю, когда есть что пожрать, да выпить, как при Леньке, - это хорошо, а демократы говорят, что плохо. Опять народ должен пояса потуже затянуть и потерпеть, только уже не во имя коммунизма, а демократии. А у самих ряхи такие, что в экран не помещаются.
         - Ты что, Брежнева оправдываешь? – возмутился Владимир Ильич. – Да Николай по сравнению с ним святоша.
        - Никого я не оправдываю и не обвиняю – не мое это дело. Только не такой он дурак, как демократы его выставляют и уверен, что пройдет в депутаты как представитель рабочего класса. Народ то только сейчас узнал о том, что, оказывается, плохо жил. А раньше я что-то не слышал об этом ни от кого. Жрали, пили в волю… А если и мучились, то только из за того, что ели вареную колбасу, а сосед уплетал копченую.
         - Ты же при нем в психушке сидел! – напомнил ему Владимир Ильич.
         - Уважали, как личность, поэтому и пытались бороться. Зато когда выписали при Горбачеве, всем было на меня глубоко наплевать, хоть подыхай под забором. А раньше-то отбоя от журналистов не было. А дурка… - задумался он. – Дурка – особый разговор. Благодаря ей, я настоящим художником стал, а так спился бы да и все. Там я как у Христа за пазухой жил на всем готовом – знай себе рисуй.
          - Понятно теперь почему ты считаешь Небесную ССР раем.
          Иван Иванович раздраженно бросит кисти в банку со скипидаром.
          - Ни черта ты не понимаешь, Старик. Столько книг умных понаписывал, а главного так и не понял.
         Владимир Ильич обиженно буркнул:
         - Договаривай уж.
         - Не лезь в бутылку, Старик. Ты знаешь, что я жизнь готов за тебя отдать. Но у меня в голове не укладывается, что ты не можешь понять простой истины, которая известна с древних времен. Рай – не на Небесах, а Ад  - не в недрах Земли, а душе человека. Не Господь, не Высший Суд, а каждый из нас себе судья. Не спорю, Страшный Суд, Книга Судеб – красиво. Эти, что по левую руку, ать – два в ад топайте строевым шагом, а те, что по правую руку на Небеса в рай ступайте. Как бы не так! – с жаром воскликнул он. – Как со мной быть, кода я половину заповедей Божьих нарушил? С тобой, когда тебя то чуть ли не Богом называли раньше, а теперь – Сатаной кличут и твоим именем демократов пугают. Да так запугали, что они твоего памятника боятся – все снести норовят, чтобы ты их не пужал. А как с моей матерью быть, которую я считаю святой? А, ведь, она жила не по Писанию, а Уставу КПСС. И ни разу не согрешила против него. Куда определить миллионы таких, как она?
           Владимир Ильич грустно улыбнулся и сказал:
           - Не переживай, определят куда надо.
           Иван Иванович взорвался:
          - Кто: Высший Суд? Господь? Или господа демократы, которые предлагают провести люстрацию? Кто разберется в моей душе, в которой столько всего наверчено, что я сам разобраться в ней не могу. – Он устало махнул рукой.-  Да что там говорить, душа человека – это целый мир, вселенная. На каких весах ее взвесишь? – Владимир Ильич - известный спорщик – во время его монолога сидел молча. – Ты что, заснул там что – ли?   
          - Думаю.
          - Думай, думай, Старик, ты у нас мужик башковитый, может быть, что ни будь путное и придумаешь. А то у меня голова уже пухнет от этих мыслей. Мое дело – рисовать, а не мировые проблемы решать.
          - Раньше я от тебя ничего подобного не слышал, - похвалил его Владимир Ильич. – Сам додумался или кто подсказал?
          - Вернадский, будь он неладен! Заморочил голову рассказами о ноосфере.
          Владимир Ильич поинтересовался:
           - Что за зверь такой!? Почему не знаю?
          - А шут его знает? Я так толком и не понял. Тебе надо обязательно с ним потолковать самому. Он утверждает, что вся биомасса Земли – растения, животные, люди  имеют положительный, а Космос – отрицательный заряд.
         - Которые  взаимно притягивают друг друга, - догадался Владимир Ильич. – Ну и что? Это со времен царя – гороха известно.
          - Не перебивай, - попросил Иван Иванович, - и без тебя запутаюсь. Так вот, - продолжил он, - ноосфера Земли - это элементарная частица, из которой и состоит Космос.
         - Да? – удивленно воскликнул Владимир Ильич. – Если душа – сгусток неведомой нам материи и имеет свой заряд… Интересный компот получается! – одобрительно сказал он.
          - Экстрасенсы… - начал Иван Иванович.
          Владимир Ильич испуганно замахал руками.
         - Знаю, что не веришь.
         - Проходимцы, - категорично заявил Владимир Ильич.
         Иван Иванович не стал спорить.
          - Не исключено, что и проходимцы, - согласился Иван Иванович. – Но к нам-то  - в Небесную ССР – они шляются, как к себе домой. Впору туристическую компанию открывать «Сатана & К». Житья от них нет! Все допытываются: Что? Да, как? Почему? А откуда я знаю? – Отдышавшись, Иван Иванович продолжил: - Сбились в кучу несколько миллионов душ, вот и получился Содом и Гоморра под названием Небесная ССР.
           - Не собьются! – убежденно заявил Владимир Ильич и пояснил: - Души имеют одинаковый заряд поэтому, если следовать логике твих размышлений, они взаимно отталкивают друг друга.
          - Значит, их что-то сюда притягивает! – убежденно воскликнул Иван Иванович.
          - Что?
          - Чьи-то бредовые идеи о светлом коммунистическом будущем человечества, - огрызнулся Иван Иванович. Иностранцев-то у нас – раз - два и обчелся, да и то свои – из Восточной Европы.
          - Действительно, странно, - согласился с ним Владимир Ильич. – Получается, что где – то существует американский рай, английский, французский.
          Он надолго замолчал, обдумывая слова Ивана Ивановича.
           - Детей жалко, Старик! – прервал затянувшуюся паузу Иван Иванович. – За что они - то страдают? Почему даже крещеные, верующие попадают в нашу проклятую Богом Небесную ССР? В Писании сказано, что дети за отцов не отвечают, а у нас отвечают! Небесная ССР, как вселенский пылесос затягивает сюда и праведников и грешников.
          Забыв о том, что был спутником Владимира Ильича в звездных странствиях, Иван Иванович воскликнул:
            - Старик, ты единственный, кто приходишь сюда, когда тебе вздумается, а когда хочешь – уходишь! Постой, постой!.. Это что же получается? – Он попытался собраться с мыслями, но ничего путного в голову не приходило. Глядя на позировавшего ему Владимира Ильича, он думал про себя: «Хотел бы я знать, где его черти носили с последней нашей встречи. Не в аду – это точно! Ад для него здесь – у нас, где ломают его памятники и глумятся над его идеями.
           Хотя… как я сразу об этом не подумал? Для меня-то здесь – рай, а мои подопечные называют Небесную ССР адом. Еще бы, я - руководитель проекта Стела Памяти, а бывшие Генсеки, не иначе, чтобы потешить мое самолюбие, у меня ходят в подсобных рабочих. Полная свобода творчества, о чем я всю жизнь мечтал. Не таким ли я представлял рай? А то, что здесь глупости предостаточно, так именно таким я и видел мир и изображал его на своих полотнах. Может быть, это мой персональный рай, и никого, кроме меня, в нем не существует?! Мир, созданный моей фантазией. Мой мир, в котором я – Творец».
            Иван Иванович глянул на Владимира Ильича, который сидел на ящике и улыбался чему-то своему.
           «Он – Ленин – определенно знает нечто такое, что для нас – простых смертных – тайна за семью печатями. Почему, собственно говоря, я решил, что Небесная ССР для него ад? Насколько я себе  представляю его беспокойную натуру, ад для него там, где существует раз и навсегда установленный порядок, где ничего не зависит от воли человека, где все изменения происходят по высшему повелению, где человек – букашка, а не творец своей судьбы. Сталинский Союз, развитый социализм Брежнева рай, в конце концов, - вот, что для него ад. А у нас здесь свежим ветерком перемен повеяло благодаря Горбачеву, вот он и нагрянул с инспекторской проверкой. В Союзе и у нас все бурлит, клокочет, Только поднеси спичку – так бабахнет, что только держись. Стоит ему бросить в толпу одно единственное слово и миллионы людей пойдут за ним. Вот только куда – в этом весь вопрос?
           Когда-то замахнулся весь мир переделать – не шутка! Не вышло? Что ж, и на старуху бывает проруха. Я некоторые свои полотна десятки раз переписываю. Здесь же – в этом театре абсурда под названием Небесная ССР, он имеет возможность исправить как свои ошибки, так и то, что напортачили его преемники».
             Забыв о том, что Владимир Ильич не догадывается о его мыслях, Иван Иванович предупредил его:
        - Учти, вспыхнет у нас – аукнется на Земле.
        - Что? – переспросил его Ильич.
        - Не делай невинные глазки! И ребенку понятно, что ты собираешься раздуть мировой пожар новой революции, как в 1917 году. Если верить Вернадскому, Космос и Земля – единый живой организм. Десятки раз сам лично имел возможность убедиться в этом. Если где-то на Земле скапливается избыток отрицательной энергии в результате каких-то народных волнений, в Космосе скапливается энергия противоположного заряда и происходит разряд, который вызывает землетрясения, наводнения, пожары, болезни, неурожай и, как следствие, голод.
         - Ерунда все это! – отмахнулся от его предостережения Ильич. – дался тебе этот Вернадский. Заморочил голову. Не будет никакого разряда. Будет выравнивание потенциалов в результате созидательной энергии человека.
         Иван Иванович предупредил его:
         - Благими намерениями дорога в ад выстелена. Неужели, тебе мало потрясений Октябрьской революции? Но на сей раз  будет в десятки раз хуже!      
        - Это еще почему? Опыт имеется.
        - Человеческие души. Как живых, так и мертвых людей, окажутся между молотом и наковальней. Космические катаклизмы будут кромсать человеческую душу на части, коверкать неокрепшие души, ангелов превращать в слуг Сатаны, а подонков наделять нечеловеческой силой разрушения. Душа человека, лишенная покоя, толкнет его в беспробудное пьянство, разврат, богохульство, святотатство… Наступит Апокалипсис в одной отдельно взятой стране.
         - С какой такой стати?
         Иван Иванович пояснил:
        - Жизнь внутри вселенского конденсатора – это Королевство кривых зеркал! – кричал Иван Иванович. – Как ты не поймешь это?
        Ему стало страшно. Если фантастический конденсатор человеческих душ – не плод его воспаленной фантазии. Если хотя бы сотая часть из того, что он придумал, находясь под впечатлением от разговоров с Вернадским, окажется правдой, страну, а, не исключено, что и весь мир, ждет катастрофа. Вселенская катастрофа. За семьдесят лет существования Союза, конденсатор разрядился, что дало возможность Горбачеву начать перестройку. Но сейчас  демократы накачивают его новой энергией. Энергией разрушения.
        Иван Иванович, задрал голову к уже расписанному куполу храма и закричал, что было мочи:
        - Господи! Не дай нам войти в новый круг ада! Сколько их еще нам предстоит пройти, Господи? Останови этого безумца! – сказал он, поворачиваясь к Владимиру Ильичу. -  Старик, - окликнул он его, -  скажи честно: это - сон и ты мне снишься? Ничего этого – ни картин, ни Стелы Памяти, ни тебя – нет?! Этот мир придуман мною? И ты, и Сталин, и Брежнев, и Хрущев – такие не «киношные», живите в моем воображении? А Небесная ССР – название моей картины?
       Иван Иванович посмотрел на Владимира Ильича безумными глазами.
                Владимир Ильич молча с сочувствием смотрел на него.
               - Все, что я наплел здесь – бред? – тихо проговорил Иван Иванович и с надеждой посмотрел на Ленина.
               - Нет, это – Чистилище, - безжалостно сказал Владимир Ильич.
               - Но у православных его нет! – с надеждой воскликнул Иван Иванович. – Ад или Рай – третьего не дано.
               - Выходит, что – есть.
               - Это я его придумал?
               Владимир Ильич молча пожал плечами.
               - Какая разница кто? Мы имеем на лицо реально существующий факт: Небесная ССР,  которую Сталин превратил в Чистилище. И с этим надо что-то теперь делать. За этим и пришел.
               - Нет!  - что было мочи, завопил Иван Иванович.
              Закрыв глаза руками, он бросился к выходу. По дороге сбил мольберт. Незаконченная картина с грохотом упала на пол. Владимир Ильич поднял ее. Иван Иванович изобразил его распятым, как Христа, но не на кресте, а звезде. Картина упала сначала на сапог, голенище которого отпечаталось над головой в виде нимба.
               Иван Иванович выхватил у него из рук картину. Увидел нимб над головой. Вырвал картину из рук Ильича. Швырнул ее на пол и стал топтать.
              - Антихрист!.. Сатана!.. – безумствовал он.
              Обессилев, он упал на цементный пол мастерской, которая располагалась в недостроенном храме, и ненадолго затих. Владимир Ильич посмотрел на картину. На портрете отпечаталась рифленая подошва. Не проронив ни слова, Владимир Ильич молча пошел к выходу.
              - Старик, прости, - попросил Иван Иванович.
              Владимир Ильич замер в дверях. Иван Иванович сидел перед картиной на корточках и пальцем водил по холсту. А потом взял тряпку и стал стирать то, что нарисовал. Владимир Ильич подошел к нему и из - за спины посмотрел на картину. Иван Иванович дважды рисовал его портрет. Первый ему не понравился и он его зарисовал, а поверх него написал другой. Стерев часть рисунка, он открыл первый. Два Ленина – один в Виде распятого Христа с терновым венком на голове. И Ленин, распятый на звезде. Над головой по кругу три цифры 666, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, кто изображен на портрете – не Сатана, а другая, темная сторона Ильича, его Демиург.
             Не поворачиваясь, Иван Иванович спросил у Ленина:
            - Старик, я – сумасшедший! Я не на Небесах, а – в дурке. Сейчас придет сестричка, сделает укольчик и Небесная ССР исчезнет, как мираж.
           - Нет, ты не сумасшедший. Пожалуй ты единственный человек в здравом уме рукой, которого водит провидение. Ты указал мне путь, по которому я должен пройти. Этот мир придумал не я, но его построили, прикрываясь моим именем. Мне и надо держать за него ответ.
            Иван Иванович догадался:
             - Ты решил повторить путь Христа  на Голгофу?
             Владимир Ильич повторил слова, сказанные им после смерти старшего брата – Александра
             - Мы пойдем другим путем.
             Иван Иванович с готовностью вскочил на ноги.
             - Я с тобой – твой верный Санчо Панса.
             - У каждого из нас своя Голгофа. Твоя – здесь. Тебе надо закончить фрески храма и Стелу Памяти – мистерию огня и света бурного ХХ века – века взлетов и падений человеческого духа, прогрессу техники и превращения человека в потребителя, века несбывшихся надежд и разочарований. Спирал Времени сделала очередной виток и мы вступили в новый круг Времен. Надо, в назидание потомкам, сохранить память о людях, об их  трагических судьбах.
              - Я не смогу!
              - Если не ты, то кто же? Назови имя.
              - Лучше бы я, действительно, сошел с ума. Человеку не под силу вместить ту боль, которая мучит меня. На меня давит груз ответственности за все человечество.
             - Под силу! – возразил Владимир Ильич. Он показал рукой на Лик Христа на стене Храма. – Он – смог.
             - Но, Христос – Бог.
             - Христос в первую очередь человек. А Богом он стал после смерти.
             - Богочеловек! – воскликнул Иван Иванович.
             - Вот именно. Смог он, а чем ты хуже? – Владимир Ильич протянул ему руку. – Давай прощаться. Пора – уже рассвет.
            Иван Иванович обнял его, похлопал по спине и трижды поцеловал.
             - Ступай с Богом… старый чертяка.