Урок истории в школе в 1937 году

               От автора: полный текст http://proza.ru/2026/01/06/609

Самое время, дорогой читатель, познакомиться с еще одним героем, вернее героиней – матерью Ивана Ивановича. Ее зовут Октябрина Николаевна Сталинская. Не удивляйтесь ее имени и фамилии – их ей дали в детском доме еще в Гражданскую войну в России. Было время, когда она гордилась своей фамилией и именем, Но ее давно уже никто так не называет. Она – не рецидивист, просто жизнь весла свои коррективы в ее анкету. После ХХ съезда партии она вынуждена была сменить фамилию, так как сохранить ее, значит выступить против курса партии, осудившей культ личности Сталина, а она, ведь, была бессменным парторгом школы, членом бюро райкома партии, делегатом многих партийных съездов, в том числе и ХХ.  Вдохновленная обещаниями Хрущева построить в стране через 20 лет коммунизм. Она из Сталинской стала сначала Коммунистической, а после того, как Хрущева обвинили в волюнтаризме, Ивановой, так как поменять фамилию на Социалистическая, значит отступить назад от идеи построения коммунизма, на алтарь которого она положила свою жизнь и семейное благополучие.
         В школе коллеги гадали и заключали пари о том, какую фамилию она возьмет на этот раз. Но она удивила всех, став Катериной Николаевной Ивановой. Она ровесница Великого Октября – этим и объясняется ее имя. В 70 лет ушла на пенсию, так как не могла «поступиться принципами» и забивать голову детям либеральной чушью. Соседки во дворе стали после этого называть по отчеству: Николаевна.
        В юности она мечтала дожить до столетнего юбилея Великого Октября, теперь же о другом: легкой смерти. Лучше во сне. Обыкновенный совок, как стали теперь называть ее поколение. Персональный пенсионер. Всю жизнь проработала в одной и той же самой школе. Все богатство – альбомы со школьными фотографиями ее учеников и ящик с их письмами. Муж, как у многих, погиб на фронте еще в 41 году под Москвой. Во всяком случае, так считал ее сын – Ваня. На самом же деле она никогда не была замужем и не изведала плотской любви. Ваня – ее приемный сын. Ее матерью была Маша Гольдман – отличница в ее классе, отца которой – директора крупнейшего оборонного завода, расстреляли в 37 году как врага народа. Отец же двоечник из ее же класса Ваня, который продолжил династию и стал чекистом, как и отец, который и арестовал Машиного отца.
      После окончания школы Маша сама оказалась в лагере, где и нашел ее Иван. В юности она была красавицей, поэтому ее судьба в лагере была незавидной. Первый, кто изнасиловал ее был следователь, потом начальник лагеря, потом… Иван не узнал бы ее никогда, так она изменилась. Числилась доходягой – туберкулез в последней стадии. Иван делился с ней своим пайком, но она не брала от него даже кусок хлеба, зная о том, какую роль сыграл его отец в ее судьбе – он и был тем самым следователем – первым насильником.
      Иван договорился с начальством о том, чтобы Машу перевели в библиотеку и разрешили там и спать. Он был безответно влюблен в Машу с первого класса. И, надо заметить, не только он, а все мальчишки из параллели. Ну а как мальчишки выражают свои симпатии к девчонкам? Дернуть за косички, проехать по луже, чтобы обрызгать ее, подсунуть мышь в портфель – арсенал «ухаживаний» не изменился до сих пор.
      В лагере была кобыла. Ее молоком и отпаивал Иван умирающую Машу. А потом у него созрел дерзкий план. Маша числилась в списке доходяг и если она родит ребенка, ее могут выпустить умирать на свободу. С трудом удалось уговорить Машу. Это не было ночью любви. Маша с трудом выдержала его ласки, к счастью, непродолжительные, так как многолетнее предчувствие этой сцены, вызвало у Ивана бурное извержение, едва он овладел своей любимой.
      После того как Маша забеременела он добился ее освобождения. Маша была на 7 месяце, когда добралась до родного города. В их квартире жили чужие люди. Идти некуда. Она и пришла к своей бывшей классной руководительнице. Та, увидев Машу, не пустила  на порог дочь врага народа. Не могла пустить. Маша простыла, пока добиралась домой. У нее был жар. Катерина Николаевна собрала ей узелок с продуктами, завернула все в свой любимый пуховый оренбургский платок, так как на улице был ноябрь. Машу она нашла в беседке возле подъезда дома без сознания.  Отвезла в больницу. Маша родила семимесячного сыночка – Ивана. Через неделю она угасла.
      Катерина Николаевна пошла в райком и попросила снять ее с учета. На вопрос: «Почему?». Она честно все рассказала о Маше и о том, что хочет усыновить ее ребенка. Ей помогли.  Она оформила ребенка на свое имя и переехала в глухомань – в деревню. На работе сказала, что ее отправляют в командировку. Вскоре началась война. И никому не было дела до того откуда у нее взялся ребенок и она вернулась в свою прежнюю школу, где и проработала всю жизнь.
      
              Помня, кто был Ванин отец, она воспитывала его в строгости, и, видимо, перестаралась, так как он поднял бунт еще в детском садике и делал все наоборот. От отца ему досталась богатырское здоровье и курносый нос, от Маши склонность к музыке, поэзии, искусству. Эдакий медведь с палитрой в руке. От Катерины Николаевны Ваня унаследовал – ее железную волю. За спиной об их отношениях говорили, что нашла коса на камень.
       После нашумевшей истории с выставкой, Иван, хлопнув дверью, ушел из дома, чтобы не позорить мать. Невестка с сыном осталась с Катериной Николаевной. Позже в их двухкомнатной квартире появился новый жилец – гражданский муж невестки.
        Сергей – внук его на дух не переваривал, поэтому  он перебрался в комнату к бабушке. А в восьмом классе, чтобы не быть ни кому обузой, поступил сначала в суворовское училище, а потом в военное.
        Выйдя на пенсию, Катерина Николаевна воспользовалась своими связями в обкоме партии и выхлопотала для себя местечко в доме ветеранов партии, где и сидит в красном уголке, дожидаясь очередного целительного сеанса Кашпировского, в круг таких же горемык, как и она.
       И вот, наконец-то, долгожданный миг наступил – на экране появились крупным планом глаза мага и кудесника. Ведущий передачи Игорь Кирилов, несмотря на свой, далеко не юный возраст, держался превосходно.
        - Анатолий Михайлович, - спросил он своим, до боли знакомым по передаче «Время» голосом, - последний опрос общественного мнения, проведенный независимыми социологами, показал, что вы – третий человек в стране по популярности после Ельцина и Горбачева.
       Анатолий Михайлович поправил ведущего:
       - На втором! На первом – Ельцин, потом я, а следом за мной – Горбачев.
       Ведущий не стал спорить, зная правду: Кашпировский по популярности намного опередил обоих политиков вместе взятых. В те дни, когда были его сеансы по телевидению, улицы пустели, а Служба 03 – милиция имела возможность почаевничать, так как преступников словно ветром сдувало с улиц.
        - Второй, третий – не в этом дело. Как вы можете объяснить феномен своей популярности, ведь, до первого сеанса о вас слышали лишь специалисты и пациенты клиники, в которой вы работали? Вы – не политик, не государственный деятель, не рок – звезда, наконец, а – врач. Вы не можете повысить зарплату, помочь с жильем, наполнить прилавки магазинов. Что ждут телезрители от встречи с вами? Что вы даете им?
        Анатолий Михайлович не отличался скромностью. Но на сей раз он ответил просто:
        - Надежду.
        - Вы не оговорились, именно, надежду?
        - Да, - подтвердил Анатолий Михайлович.
        - А не здоровье?
        Анатолий Михайлович довольно резко повторил:
        - Я же сказал: надежду!
        На сцене стояли десятки бумажных мешков,  забитых письмами читателей с мольбой помочь.
Ведущий показал на них рукой.
         - В каждом из этих писем, которыми, без преувеличения, завалена редакция, вас просят исцелить от болезни, справиться с которой не смогли медики.
       Анатолий Михайлович мельком глянул на мешки, после чего, не мигая, уставился в камеру.
       - Не надо просить у другого то, что есть у вас самих, – здоровье, – назидательно сказал он. Нет, не сказал, а изрек. – Вы написали письмо. Не ждите ответа! Если бы я был самим господом, то и тогда я не смог бы ответить каждому. Не заглядывайте с замиранием сердца каждое утро в почтовый ящик, не терзайте душу! Лучше прислушайтесь к своему организму. Процесс выздоровления начался, помимо вашей воли, с того самого момента, когда вы вывели на тетрадном листочке мое имя. Вы обрели надежду и это – главное. Не импортные лекарства, не знахарские снадобья способны вылечить вас, а вы сами. Вы – хозяева своего организма. Вы дали своему организму установку на выздоровление. Через меня, мою волю, мою связь с Космосом, вы подсоединились к каналам космической энергии, которая поможет перебороть любую болезнь. Вы подключили, неведомые ученым, скрытые механизмы, которые исподволь, скрытно начали готовить атаку вашу болезнь. Помогите им! Не теряйте надежду, и вы будете здоровы. Вы сейчас чувствуете? У кого-то из вас погибла раковая клетка, другая, третья… Чувствуете? Ваш организм с помощью Космоса начал борьбу за ваше спасение. У некоторых из вас прошла головная боль. Я преднамеренно не называю болезни, я – даю установку на исцеление!
           Начинаю отсчет! Сядьте поудобней, расслабтесь… На счет: «раз» - у вас закроются глаза. Не обязательно сидеть перед телевизором. Если у вас есть какие-то срочные дела по дому, занимайтесь ими. Если вам хочется петь – пойте! Танцевать – танцуйте! Не ищите смысла в моих словах. Они могут быть любыми. Я нанизываю их, как бусинки на ожерелье с единственной целью: дать установку вашему организму на исцеление. Где бы вы не находились сейчас: на кухне, в ванной комнате, балконе; чем бы вы не занимались, код на выздоровление будет послан вашему организму. Я хочу вам только хорошего. Доверьтесь мне. Идите за мной туда, куда я вас поведу.
          «Два!» - сказал Анатолий Михайлович все так же, не мигая, смотря на телезрителей с экрана телевизора. Его взгляд околдовывал, манил за собой, гипнотизировал. – Одни из вас сейчас видят море, - продолжил он свой сеанс. – Слышат, как шуршит галька под набежавшей волной. Другие видят звездное небо. Бездонное. Миллионы звезд перед вашими глазами – это бескрайний Космос распахивает перед вашей душой двери в мир иной. Возможно, что кто-то из вас в считанные секунды перенесется в другую Галактику, отстоящую от нашей Солнечной системы на миллионы световых лет.
         Не пугайтесь ничего, что бы вы не увидели. Я рядом с вами. Рядом с каждым из вас и контролирую ваше состояние.
         «Три!» - прокричал Анатолий Михайлович.
         Катерина Николаевна устало откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Постепенно она стала замечать, что с ее телом происходит что-то странное. Катерина Николаевна не страдала излишним весом, хотя не прибегала ни к каким диетам. Просто чаще всего бывало так, что закрутишься на перемене и забудешь поесть. Потом бежишь в райком на очередное заседание и поесть не успеваешь. Вечером выпьешь чаек с бутербродом или булочкой, которую купила в буфете, вот и вся еда за день. После слов Анатолия Михайловича она почувствовала во всем теле забытую легкость молодости, когда ничего не болит и не чувствуешь своего тела.
         Перестала ныть поясница. Сердце, которое беспокоило ее последние дни, отпустило.  На душе стало хорошо и спокойно, словно бы получила от внука долгожданное письмо, написанное телеграфным стилем, как прошлый раз, которое она помнила наизусть:  «Ба, не боись – прорвемся. Где наша не пропадала. Жив, здоров, чего и тебе желаю. Обо мне не беспокойся. У нас не стреляют. Предок не объявлялся? Обещали отпуск, Нагряну в гости. Держись! Помни, что писал о тебе Маяковский: «Гвозди бы делать из этих людей – крепче бы не было в мире гвоздей! Твой внук Серега Иванов – комбат голубых беретов».
                На нее снизошло умиротворение. Она, действительно, увидела море. К ногам с тихим шелестом подкатила волна и неохотно, оставляя за собой влажный след на песке, откатилась  назад. Катерина Николаевна пошла по песку. Потом… побежала, как когда-то в юности. Все быстрее, быстрее… С каждым шагом она чувствовала, что ее тело становится все легче и легче. И вот она уже не бежит, а летит. Нет, не летит, а возносится в небо. Именно возносится в чем-то эфемерном, которое есть и которого нет, что не имеет названия.
           И вдруг… Яркая вспышка, словно миллионы Солнц взорвались разом. Но вспышка не ослепила, не испепелила, а наполнила тело животворящей солнечной энергией, которую жадно впитывала каждая клеточка ее усталого от жизни тела. Катерина Николаевна купалась в лучах неведомого светила, вспыхнувшего ради нее одной, только ей дарующего живительный свет, божественную усладу, которой дано насладиться на Небесах душе, узрившей Бога. Она сама стала светом, основой – основ, матерью всего живого.
          Катерина Николаевна поняла, что только ради этого мгновения стоило жить, бороться, страдать… «Это – рай, в который я не верила!» - пронеслось у нее в голове. Вспомнив кошмары, которые преследовали ее по ночам в последние годы, Катерина Николаевна недоуменно воскликнула: «Господи, но, ведь, я – не достойна твоей милости. Я же боролось с Тобой!»
        В то же мгновение светило стало меркнуть. Но Катерина Николаевна, тело которой наполнила неведомая энергия, по инерции продолжала лететь. Но полет не доставлял ей уже прежнего наслаждения. Она летела с трудом, словно птица с перебитым крылом. Она почувствовала усталость. Ей захотелось пройтись по земле, а лучше всего присесть передохнуть на скамейку.
       - Прости… - едва слышно, выдохнула она. – Я - недостойна быть с Тобой рядом. Прости.
Прости и прощай!
      Она услышала, или ей это только показалось, чей-то голос:
      - Каждый волен выбирать себе свой путь. Но я хотел бы, чтобы ты была со мной рядом.
      - Прощай, - прошептала она. – И рада бы в рай, да грехи не пускают, - повторила она банальные слова, которые прозвучали диссонансом.
        Под ногами Катерина Николаевна увидела голубую, такую похожую на Землю, планету. Планету желаний. Нет не желаний, а зеркальную планету, способную отображать все, даже тайные желания и мечты человека. Присмотревшись с высоты птичьего полета, она увидела реку – такую же полноводную, как и Волга, петлявшую по равнине. Бескрайние заливные луга. И одно – единственное дерево, росшее на пригорке. Но какое это было дерево – огромное, неохватной толщины. Исполинское тысячалетнее Древо. «То самое Дерево жизни», - догадалась она. Какое же оно огромное и страшное. Уродливые, с наростами, обломанные корявые ветви. Обгорелый расщепленный молнией ствол с поломанной верхушкой. Вывороченные из земли корни, поросшие мхом.
        Катерина Николаевна поняла свою ошибку: подобное дерево не может быть Древом Жизни, а  только смерти. Древо Смерти с пожухлой опавшей листвой, перепутанными корнями, поросшими мхом.
       - Древо Смерти, - произнесла она вслух. – Значит, и мне пора, прощаться с жизнью.
      Невидимый голос, приглушенный расстоянием, поправил ее:
      - Древо Жизни.
      Присмотревшись, Катерина Николаевна заметила на дереве молодые побеги, нежные зеленые листочки.
     «Как же я их сразу не заметила?! – удивленно подумала она. – Да! Да! Древо жизни! Смерти нет! Душа – бессмертна! А что это там – внизу – копошится в гниющих листьях, точно черви? Люди?! Неужели вот эти жалкие грязные, крикливые существа – люди – венец Творения?! О, ужас! Как я была слепа! Господи, ну почему ты так поздно открыл мне глаза?! – упрекнула она своего недавнего собеседника. И не услышали ни слова в ответ.
      - Люди, остановитесь! – крикнула она во весь голос. – Поднимите глаза к небу. Мир прекрасен! Почему, вы, точно свиньи, копошитесь в грязи, а не стремитесь в Небо – свой звездный дом?
     Эхо вторило в ответ ее же слова:
     - Лю-ю-юди… Лю-ю-ю-ди…
     Нет, это не эхо.
    Катерина Николаевна встрепенулась и посмотрела на звезды.
    - Ты вернулся? – выдохнула она. – Это живые? Почему они так слепы?
    - Мертвые.
    - Мертвые?! – удивленно переспросила Катерина Николаевна. – Но как это возможно? – Она задавала вопрос один за другим, но ни на один не получила ответ. Она подошла вплотную к Древу. Ее внимание привлек свежий листок, на котором устроилась гусеница и жадно грызла его нежную сочную мякоть, оставляя лишь жесткий каркас. Листок чудом держался на почти голой ветке без листьев. Что-то тянуло ее к этому листочку. От него исходили какие-то токи, словно он просил о помощи. Катерина Николаевна подняла с земли сухую веточку и сбросила гусеницу. Обгрызенный листок робко затрепетал на ветру. Катерина Николаевна, затаив дыхание, с тревогой наблюдала за листком – удержится ли на ветке под порывами ветра или нет, словно бы от этого зависела ее судьба или судьба дорогого, близкого для нее человека – Сергея. Ближе и дороже существа для нее не было во всем белом свете. Ее внук, ее радость, ее гордость, надежда и утеха в старости.
      Убедившись, что с листочком все в порядке. Катерина Николаевна расправила руки и полетела дальше вдоль реки. В одном месте, на берегу, она заметила деревянный домик. Возле него стояли двое мужчин в камуфляже и о чем-то горячо спорили между собой. Один из них почувствовал на себе взгляд Катерины Николаевны и посмотрел вверх. Увидел белую птицу, парившую высоко в небе и приветливо помахал ей рукой. А потом послал ей воздушный поцелуй как делал обычно ее Сергей – ее ненаглядный, единственный внук, которого она любила больше жизни.
       - Сергей!.. – прохрипела она и камнем рухнула на землю. Не чувствуя боли, она исступленно повторяла: Сергей!.. Сергей!.. Сергей! – и ее голос становился все тише и тише.
       Но Сергей исчез. Исчез и ненавистный Мухин – ее ученик - дед Сергея. Исчезло все: звездное небо, Древо Жизни, река… Туман. Не зги не видно. Под ногами противно хлюпает. Катерина Николаевна, превозмогая боль, с трудом брела по колено в болоте. Если бы не Сергей, она бы сдалась. Но ради его спасения она должна бороться. Катерина Николаевна, точно слепая, шла, вытянув вперед руку.
       И вот ее рука коснулась холодной стены из неоштукатуренного бетона с колючей проволокой поверху, с грязными бурыми потеками, какие оставляет высохшая кровь и многочисленными выбоинами – следами пуль. Это был забор, которым была огорожена Небесная ССР. Именно этот забор, как стену, разделившую Берлин, Иван Иванович хотел превратить в Стелу Памяти.
     Катерина Николаевна коснулась рукой стены. На ощупь стена была холодная. Стена манила, притягивала к себе, обещала избавление от пожара, бушевавшего в груди. Она всем телом прильнула к ней. Но не спасительной прохладой обдало ее тело, а пронизывающим до мозга костей, могильным холодом. Катерина Николаевна в ужасе отпрянула от нее. Зябко повела плечами и плотнее закуталась в оренбургский пуховый платок, с которым в последние годы не расставалась даже летом. Затем отошла от стены на несколько метров, чтобы разглядеть ее лучше.
      Бурые потеки на стене походили на контуры человеческих фигур. Ваня, когда учился в институте, показывал ей японскую открытку, выпущенную в память об атомном взрыве в Хиросиме. Обугленная стена, а на ней светлый контур человека, сгоревшего в атомном взрыве. Он сказал:
     -  Это тема моего дипломного проекта – Стела Памяти.
     Кровь впиталась в бетон забора и получилась фреска, которую теперь не стереть ни чем. В том месте стены, куда смотрела Катерина Николаевна, кровавое пятно стало светиться, словно было нарисовано  фосфорицирующими красками. Чем дольше Катерина Николаевна смотрела на пятно, тем четче становились его контуры, словно бы изображение проявлялось под ее взглядом. Катерина Николаевна отошла еще дальше и ужаснулась: бугорки и шероховатости на стене на глазах становились лицами людей. Тысячи, десятки тысяч человеческих лиц. Седые бородатые старики  в простой белой холщевой рубахе ниже пояса, юноши, девушки и… дети. Очень много детских лиц. И тысячи ангелов над головами.
        Одеты кто в чопорные фраки, а кто в военные мундиры разных эпох. Встречались и юные девы, в белых подвенечных платьях. Катерине Николаевне стало не по себе. Хотелось одновременно отвести глаз и смотреть, не отрываясь на стену. А на стене тем временем, под ее взглядом, как во время печати фотографии «проявлялись» все новые и новые лица. Некоторые из них были знакомы Катерине Николаевне. Вот, Троцкий. А это, кажется, Бухарин, Каменев, Зиновьев… И тысячи безымянных фотографий.
        Катерине Николаевне показалось, что изображение на стене – увеличенная копия ТОЙ фотографии,  которую  в детстве Ваня – сыночек, нашел на дне старого чемодана, в котором лежал всякий хлам – грамоты, открытки, письма, газетные вырезки о ней самой и ее учениках. Но Это была картина – фреска, как в старинных храмах.
       Я должен сказать хоть несколько слов о фотографии, которую вспомнила Катерина Николаевна. В моем семейном альбоме хранилась схожая. Фото на память выпускников ФЗУ при ткацкой фабрике в Иваново. Молодые девчонки и несколько мальчишек стоят в три ряда и с надеждой смотрят в объектив фотоаппарата, словно бы пытаются заглянуть в будущее. Среди них в переднем ряду и моя мать. А рядом чей-то силуэт.
      - А это кто? – спросил я у матери.
     - Учитель.
     - А почему ты его вырезала бритвой?
     - Он оказался врагом народа.
    Я показал ей другую фотографию и просил:
    - А это кто?
    - Мой брат – твой родной дядя.
    - А кто он?
    - Был председателем колхоза.
   - А что с ним? Где он? – засыпал я ее вопросами.
   - Расстреляли – оказался пособником кулаков.
   Да что рассказывать? Посмотрите фотоальбомы со старыми фотографиями. В большинстве будет несколько таких старых фотографий.
Там, где была куча слов чужих, навязчивых
Кто-то просто оставался настоящим.
В этой чаще, как-то трудновато пешим
И братка по гнилому оказался лешим.
Как не кидай монету - падает в ту же руку.
По кругу, комплементы друг другу.
Там их прет, и по курсям вся округа,
Будни тусклые, и в а*уе его подруга.
А помнишь дни? Он живой, а ты огурчик,
И третий свежий, на районе лучший.
Я как всегда, каждый день с амбициями
И мы, как птицы, с мыслями о загранице.
Деньги с воздуха, в информации вся сила
И лишь дебилы в то время проходили мимо.
Там, как на рынке, ухватил пошел
И очень хорошо, когда рядом верный корешок.
Эти банки, магазины, перебранки,
Удары палками, старенькие иномарки
Наглый смех и походочка с нахалкой,
Где-то там теперь. И многим очень жалко.
А помнишь эту зиму? С погодой западло,
Как нам идти тридцатник, и мажорный двор,
Блатной домофон, бабушка соседка,
И в семь утра такое ты увидишь редко.
Ворованные номера, ваще с другой машины,
Краски не видать под слоем грязи сильным.
Мы дворами, переулками, без риска.
Переодеться и алиби мутить по быстрому.
Черный пистолет, потеряли на площадке
И по брусчатке, каблуком стучат ребятки.
Самопал из шапки, там чуток еще и в тапки.
Опорняк через подъезд в этом доме шатком.
Шальные дни те. Ветер холодает.
Наличие купюр способ отдыха меняет.
Зима круглый год, и даже, когда пекло
И заметил даже, у братухи кожа очень блеклая.
Каждому свое, у всех свое болото.
Кто-то сразу на дно, а кто-то виснет плотно.
И слава Богу, с силой воли все в поряде
И не тревожит меня пух и те красные бл*ди.

Временами, я смотрю фотоальбом.
Там все по-старому, там осень за окном.
Там все на месте и там мы улыбаемся.
Но нет одной, на которой мы прощаемся.

Временами, я смотрю фотоальбом.
Там все по-старому, там осень за окном.
Там все на месте и там мы улыбаемся.
Но нет одной, на которой мы прощаемся.

Временами, я смотрю фотоальбом.
Там все по-старому, там осень за окном.
Там все на месте и там мы улыбаемся.
Но нет одной, на которой мы прощаемся. Текст песни Миша Маваши – Фотоальбом

          Но фотография, которую Ваня в детстве нашел в мамином чемодане, была иной. Она висела на стене в студенческом общежитие над кроватью Катерины Николаевны – тогда еще просто Кати. Предстоял экзамен по истории ВКП/б/. Преподаватель требовал, чтобы студенты знали по именам всех руководителей партии и правительства – делегатов XVII съезда партии, которые были избраны в ЦК ВКП/б/. Сто тридцать девять человек – не так уж и много.
         За несколько дней Катя запомнила всех и сдала экзамен на отлично, а фотографии со стены не сняла – забыла. В силу особенностей человеческой памяти Катерина Николаевна порой забывала о том, что происходило вчера. Но состав ЦК, избранный на съезде партии, который вошел в историю как «расстрельный», могла и сегодня перечислить. Всех поименно. В алфавитном порядке.
         Запомнить оказалось много легче, чем забыть. А это вскоре понадобилось, так как большая часть членов ЦК оказались врагами народа, которых надо было не только расстрелять, а и вычеркнуть их имена из памяти народной. Вычеркнуть из памяти, а с фотографии – удалить. Заштриховать или вырезать лезвием.
        Я пошел в первый класс много позже – в 1961 году.  Советский народ под руководством партии и Никиты Сергеевича строил коммунизм, но учебники покупал в магазине. Мы их берегли, так как по окончании школьного года продавали их младшим ученикам. Семьи были в то время многодетные и в них учебники старшего брата переходили к младшему. Мне достался букварь от сестры.
        На первой странице во всех советских букварях во все времена был портрет руководителя партии и его напутственные слова, адресованные нам – школьникам, которые мы 1 сентября прочитать еще не могли, так как еще не умели читать.
       Моя первая учительница на моем первом уроке в первый школьный день сказала, чтобы мы все открыли буквари на первой странице. И пошла по рядам. В моем букваре на первой странице на меня, прищурившись, смотрел Отец Народов – Сталин.
        - Вырви страницу! – потребовала учительница.
       Так началась моя учеба в школе. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Катерина Николаевна лезвием вырезала с фотографии первого члена КЦ ВКП/б/, оказавшегося «врагом народа». Кого? А разве это так важно? За первым последовал второй, третий, четвертый… Вскоре фотография больше походила на бумажную снежинку, которые вырезают на Новый год.
        А радио сообщало все новые и новые имена врагов народа. Катерина Николаевна для прочности наклеила фотографию на картонку. Серые контуры немым упреком смотрели с фотографии. Снять ее она боялась, так как это может быть неправильно истолковано. А врагов народа надо всех знать «в лицо», чтобы не дай бог не процитировать их  институте, за что можно было легко вылететь из него и оказаться самой пособником врагов народа. Вскоре на фотографии осталось лишь несколько лиц. Из 1956 делегатов, присутствовавших на съезде, 1108 были арестованы по обвинению в контрреволюционных преступлениях. 97 членов и кандидатов в члены ЦК партии, избранного на XVII съезде (из общего числа 139 человек) расстреляны; кроме того, 5 покончили жизнь самоубийством и 1 (Киров) был убит в результате покушения. Из этих 97 уничтоженных (почти 70% состава ЦК) 93 были ликвидированы в 1937 — 1939 гг. Убивали их зачастую целыми группами: более половины из них были расстреляны за 8 дней./Википедия/
       Тогда, глядя на эту фотографию, Катерина Николаевна впервые задумалась над тем, так ли уж непогрешим человек, чью фамилию она носит.
       Катерина Николаевна побоялась уничтожить фотографию, так как это может быть неправильно истолковано, ведь в центре ее – Сталин. И убрала ее сглаз подальше – на дно своего фанерного чемоданчика, в котором ее, спустя годы, и нашел студент Строгановки Иван Иванович Иванов и решил сделать эту фотографию основой композиции дипломного проекта под названием Стела Памяти России.  Но проект так и остался проектом, так как после выставки в Манеже, где наряду с полотнами маститых художников выставили несколько работ студентов, его отчислили из института.
       Катерина Николаевна начала считать белые силуэты, окружавшие Сталина, на стене. Дошла до 100 и бросила это занятие. «Зачем?!» - остановилась она. – «Имя им – легион! Жертвы, принесенные на алтарь коммунизма. И все оказалось напрасно! Человеческая кровь – неподходящий материал для фундамента. На чужом горе свое счастье не построишь! Но, ведь строят! И, что кривить душой, именно в те суровые оплеванные годы, когда Сталин руководил страной, я только и  была счастлива».
        В Доме ветеранов партии была превосходная, по ее меркам, библиотека, в которой сохранились книги, запрещенные и при Сталине, и Хрущеве, и Брежневе. Катерина Николаевна стала ее завсегдатаем. Взахлеб читала и перечитывала Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Бухарина, Троцкого… и, чем больше она читала, тем меньше понимала, что же такое, на самом деле, социализм и коммунизм – светлая мечта человечества или… империя зла?
       «Вот бы встретиться со Сталиным и поговорить, попросить его разъяснить то, что сегодня происходит в стране. Что такое эта Перестройка и с чем ее едят» - мечтательно подумала она.               Умом она понимала, что Сталин не Бог, но и на Солнце есть пятна, тем более, что сама партия осудила его культ личности, а сердцем, душой не принимала критики в его адрес. Однажды она на уроке не выдержала и дала волю своим чувствам, услышав из уст ученика, что Сталин – воплощение на Земле Сатаны.
         - Да как ты смеешь судить о том, чего не знаешь? С именем Сталина на устах шли в атаку под Москвой. «За Родину! За Сталина!» - для миллионов погибших это были последние слова.
        Завязалась политическая дискуссия, более похожая на перепалку. Катерина Николаевна давила на ученика своим авторитетом, загоняла в угол цитатами, цифрами, фактами. Это был неравный бой боксера – профессионала с любителем, да еще из разных весовых категорий. Она не победила в споре, а втоптала ученика в грязь и не только его одного, а все их поколение – поколение 80 – х перестроечных лет. С их дикой музыкой, вызывающими прическами, идиотскими нарядами, и, главное, культом всего американского. И в этом Сталин был прав с постановлением о низкопоклонстве перед Западом. За ученика заступились одноклассники.
        - Вы, Катерина Николаевна, - холодно сказала ее любимица, - неправы! Так написано в учебнике.
       - Не говори ерунды! – возмутилась Катерина Николаевна.- Подобная чушь не может быть написана в учебнике.
        Ученица – медалистка, не стала читать вслух, чтобы не поставить Катерину Николаевну в неловкое положение, а протянула ей открытый учебник. Катерина Николаевна с нескрываемым удивлением прочитала подчеркнутые карандашом строчки. После чего брезгливо отбросила учебник и честно сказала:
       - Стране нужен новый Сталин, чтобы он навел порядок.
       - Чтобы отправил нас в лагеря смерти? – ехидно спросил у нее ученик.
       Катерина Николаевна механически поправила его:
       - Лагеря смерти придумали большевики.
       - Да?! – иронично воскликнула Катерина Николаевна. – И это тоже написано в вашем учебнике?
       Ученик, доказывавший свою правоту, снисходительно и довольно бестактно сказал:
       -  Похоже, что вы его, не читали. Советую. Узнаете много нового для вас.
       Оправдываясь, Катерина Николаевна сказала:
       - Я, в отличие от вас, жила в то время. И история нашей страны переплелась с моей судьбой. А учебники… Что я могу сказать о вашем учебнике? – Она порылась в ящике стола и достала учебник истории для четвертого класса с оборванным переплетом и положила его на первую парту со словами: - Этот учебник выпущен в 1937 году. По нему учились ваши бабушки и дедушки. Полистайте на досуге и задумайтесь над тем, что там написано.- И с трудом сдерживая слезы, вышла из кабинета, чтобы не расплакаться перед учениками, чего она не могла себе позволить. Лишь однажды 9 мая 1945 года, узнав, что война закончилась, она разревелась, как девчонка. Но это были слезы радости. И вместе с ней заливались слезами миллионы вдов и матерей, потерявших своих детей.
           Выходя из класса, она услышала слова, брошенные кем-то из учеников ей вдогонку: «Ископаемое чудовище». Подчиняясь минутному порыву, она написала в учительской заявление об увольнении. Оно начиналось со слов, ставшими крылатыми, которыми озаглавила статью Нина Андреева - Не могу; поступа;ться при;нципами» — опубликованное 13 марта 1988 года в газете «Советская Россия» письмо преподавателя Ленинградского технологического института Нины Андреевой. Катерина Николаевна написала просто: «Мои политические принципы расходятся с курсом на «перестройку, демократизацию и гласность», провозглашенным Горбачевам и его командой, который выражается в отказе от всего советского и русского, что дорого советскому человеку, какой бы он ни был национальности, поэтому я не могу и не хочу воспитывать моральных деградированных уродов, иванов, не помнящих родства…» Текст заявления не уместился на одном листке, а она все писала и писала, не замечая того, что последний урок давным – давно закончился.
         Это заявление она отнесла в райком партии  и попросила выделить ей путевку в Дом ветеранов партии, а директору школы написала другое: «Прошу уволить в связи с выходом на пенсию по состоянию здоровья. И, не заходя в его кабинет, попросила секретаршу передать его на подпись. А с утра вызвала участкового врача и пожаловалась на высокое давление. В школу она больше не заходила. Трудовую и казенный букет цветов принесла ей домой секретарша. А через неделю ее проведала ученица из 11-а, та самая медалистка, которая заступилась за одноклассника.
        - Я принесла вам учебник истории, который вы дали нам посмотреть.
        - Зачем?
        - Он вам, наверное, дорог, как память?
        Катерина Николаевна показала глазами на стену, увешанную выпускными фотографиями учеников. Их было много. Очень много, ведь Катерина Николаевна проработала в школе без малого 50 лет.
        - Вот моя память. Мои защитники и… судьи.
       У Катерины Николаевны в гостях был ее ученик – известный писатель. Он с интересом взял из рук старшеклассницы учебник и торопливо открыл его. Стал просматривать его, словно бы искал что-то. Найдя нужную страницу, он побледнел и грузно осел на кресло, дрожащей рукой вытащил из кармана пенал с таблетками нитроглицерина. Торопливо засунул одну под язык.
         - Может быть, скорую вызвать? – спросила ученица.
         - Уже отпустило, - сказал мужчина и пояснил ученице Катерины Николаевны. – Воспоминания нахлынули, ведь, это мой учебник. – Не поднимая глаз, он спросил у Катерины Николаевны: - Зачем вы его хранили все эти годы?
         Катерина Николаевна начала считать белые силуэты, окружавшие Сталина, на стене. Дошла до 100 и бросила это занятие. «Зачем?!» - остановилась она. – «Имя им – легион! Жертвы, принесенные на алтарь коммунизма. И все оказалось напрасно! Человеческая кровь – неподходящий материал для фундамента. На чужом горе свое счастье не построишь! Но, ведь строят! И, что кривить душой, именно в те суровые оплеванные годы, когда Сталин руководил страной, я только и  была счастлива».
        В Доме ветеранов партии была превосходная, по ее меркам, библиотека, в которой сохранились книги, запрещенные и при Сталине, и Хрущеве, и Брежневе. Катерина Николаевна стала ее завсегдатаем. Взахлеб читала и перечитывала Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Бухарина, Троцкого… и, чем больше она читала, тем меньше понимала, что же такое, на самом деле, социализм и коммунизм – светлая мечта человечества или… империя зла?
       «Вот бы встретиться со Сталиным и поговорить, попросить его разъяснить то, что сегодня происходит в стране. Что такое эта Перестройка и с чем ее едят» - мечтательно подумала она.               Умом она понимала, что Сталин не Бог, но и на Солнце есть пятна, тем более, что сама партия осудила его культ личности, а сердцем, душой не принимала критики в его адрес. Однажды она на уроке не выдержала и дала волю своим чувствам, услышав из уст ученика, что Сталин – воплощение на Земле Сатаны.
         - Да как ты смеешь судить о том, чего не знаешь? С именем Сталина на устах шли в атаку под Москвой. «За Родину! За Сталина!» - для миллионов погибших это были последние слова.
        Завязалась политическая дискуссия, более похожая на перепалку. Катерина Николаевна давила на ученика своим авторитетом, загоняла в угол цитатами, цифрами, фактами. Это был неравный бой боксера – профессионала с любителем, да еще из разных весовых категорий. Она не победила в споре, а втоптала ученика в грязь и не только его одного, а все их поколение – поколение 80 – х перестроечных лет. С их дикой музыкой, вызывающими прическами, идиотскими нарядами, и, главное, культом всего американского. И в этом Сталин был прав с постановлением о низкопоклонстве перед Западом. За ученика заступились одноклассники.
        - Вы, Катерина Николаевна, - холодно сказала ее любимица, - неправы! Так написано в учебнике.
       - Не говори ерунды! – возмутилась Катерина Николаевна.- Подобная чушь не может быть написана в учебнике.
        Ученица – медалистка, не стала читать вслух, чтобы не поставить Катерину Николаевну в неловкое положение, а протянула ей открытый учебник. Катерина Николаевна с нескрываемым удивлением прочитала подчеркнутые карандашом строчки. После чего брезгливо отбросила учебник и честно сказала:
       - Стране нужен новый Сталин, чтобы он навел порядок.
       - Чтобы отправил нас в лагеря смерти? – ехидно спросил у нее ученик.
       Катерина Николаевна механически поправила его:
       - Лагеря смерти придумали большевики.
       - Да?! – иронично воскликнула Катерина Николаевна. – И это тоже написано в вашем учебнике?
       Ученик, доказывавший свою правоту, снисходительно и довольно бестактно сказал:
       -  Похоже, что вы его, не читали. Советую. Узнаете много нового для вас.
       Оправдываясь, Катерина Николаевна сказала:
       - Я, в отличие от вас, жила в то время. И история нашей страны переплелась с моей судьбой. А учебники… Что я могу сказать о вашем учебнике? – Она порылась в ящике стола и достала учебник истории для четвертого класса с оборванным переплетом и положила его на первую парту со словами: - Этот учебник выпущен в 1937 году. По нему учились ваши бабушки и дедушки. Полистайте на досуге и задумайтесь над тем, что там написано.- И с трудом сдерживая слезы, вышла из кабинета, чтобы не расплакаться перед учениками, чего она не могла себе позволить. Лишь однажды 9 мая 1945 года, узнав, что война закончилась, она разревелась, как девчонка. Но это были слезы радости. И вместе с ней заливались слезами миллионы вдов и матерей, потерявших своих детей.
           Выходя из класса, она услышала слова, брошенные кем-то из учеников ей вдогонку: «Ископаемое чудовище». Подчиняясь минутному порыву, она написала в учительской заявление об увольнении. Оно начиналось со слов, ставшими крылатыми, которыми озаглавила статью Нина Андреева - Не могу; поступа;ться при;нципами» — опубликованное 13 марта 1988 года в газете «Советская Россия» письмо преподавателя Ленинградского технологического института Нины Андреевой. Катерина Николаевна написала просто: «Мои политические принципы расходятся с курсом на «перестройку, демократизацию и гласность», провозглашенным Горбачевам и его командой, который выражается в отказе от всего советского и русского, что дорого советскому человеку, какой бы он ни был национальности, поэтому я не могу и не хочу воспитывать моральных деградированных уродов, иванов, не помнящих родства…» Текст заявления не уместился на одном листке, а она все писала и писала, не замечая того, что последний урок давным – давно закончился.
         Это заявление она отнесла в райком партии  и попросила выделить ей путевку в Дом ветеранов партии, а директору школы написала другое: «Прошу уволить в связи с выходом на пенсию по состоянию здоровья. И, не заходя в его кабинет, попросила секретаршу передать его на подпись. А с утра вызвала участкового врача и пожаловалась на высокое давление. В школу она больше не заходила. Трудовую и казенный букет цветов принесла ей домой секретарша. А через неделю ее проведала ученица из 11-а, та самая медалистка, которая заступилась за одноклассника.
        - Я принесла вам учебник истории, который вы дали нам посмотреть.
        - Зачем?
        - Он вам, наверное, дорог, как память?
        Катерина Николаевна показала глазами на стену, увешанную выпускными фотографиями учеников. Их было много. Очень много, ведь Катерина Николаевна проработала в школе без малого 50 лет.
        - Вот моя память. Мои защитники и… судьи.
       У Катерины Николаевны в гостях был ее ученик – известный писатель. Он с интересом взял из рук старшеклассницы учебник и торопливо открыл его. Стал просматривать его, словно бы искал что-то. Найдя нужную страницу, он побледнел и грузно осел на кресло, дрожащей рукой вытащил из кармана пенал с таблетками нитроглицерина. Торопливо засунул одну под язык.
         - Может быть, скорую вызвать? – спросила ученица.

         - Уже отпустило, - сказал мужчина и пояснил ученице Катерины Николаевны. – Воспоминания нахлынули, ведь, это мой учебник. – Не поднимая глаз, он спросил у Катерины Николаевны: - Зачем вы его хранили все эти годы? – Не дождавшись ответа, сказал: - Но это же опасно!?
           Не буду забегать вперед – об этом  я расскажу ниже. Сейчас замечу лишь одно: Писатель и Ученица – оба пока безымянные появились в моем романе вовсе не случайно.
           Дело в том, что я заочно знаком с Октябриной Николаевной Сталинской. Именно я оказался тем самым новым, относительно молодым – в то время мне исполнилось 33 года – учителем, который пришел в школу ей на смену. Катерина Николаевна взяв их в 5 классе, заверила коллег, что это ее последний класс, в котором она классный руководитель. Путевку в жизнь пришлось вручать ее ученикам мне. Это был лучший класс в школе. Как я любил этих детей, а они, надеюсь, – меня. Мы успели за год съездить в Карпаты, Москву. Купались 1 – го Мая в сказочном месте под названием Добротвор. А уроки… Что это были за уроки!
           - Анатолий Борисович, - спрашивал кто-то в начале урока, а вы смотрели вчера «Взгляд»? А вы читали… И мы спорили до хрипоты. Учебник же дети читали дома. Нам было интересно друг с другом. Перестройка. Новое мышление. Новый взгляд на историю, которую я заново учил вместе с детьми.
           Но я честно сказал на выпускном:
           - Мне нечем гордиться, так как я пришел на готовое, и моя заслуга лишь в том, что я дал возможность прорости тем семенам, которые посеяла в ваших душах лучшая учительница на свете Октябрина Николаевна Сталинская – ваша и моя учительница. Вечная ей память и пусть земля ей будет пухом. И я прошу вас лишь об одном: не забывайте ее, не забывайте своих предков, многие из которых отдали жизнь ради этого дня. И я уверен, что они наблюдают сейчас за вами с небес и радуются вместе с вами, и гордятся тем, какими прекрасными людьми выросли их потомки. А эти цветы, которые вы вручили мне, я отнесу на могилу Октябрины Николаевны – они по праву принадлежат ей.
          Нет необходимости, думаю, говорить о том, что после торжественной части, мы покатили за город на сельское кладбище Дома ветеранов. На могиле не сказано было ни слова. Девчонки не стеснялись слез. Покраснели глаза и у мальчишек. Не было с нами лишь одного ученика. Не трудно догадаться кого именно.
          Катерина Николаевна не дожила, как мечтала в юности, до столетнего юбилея Великого Октября. И я знаю ответ почему. Его я нашел у «голых мудрецов» в Индии, к которым за советом  пришел Александр Македонский. Он задал им 10 вопросов. Ответы на 9 из них известны. Среди них был и вопрос о том, до каких пор следует жить человеку? «Пока он не сочтёт, что умереть лучше, чем жить» - таков ответ, который дали Александру Македонском «голые мудрецы». Читая эти вопросы на уроке истории Древнего мира в 6 классе, я понял, что Октябрине Николаевне легче было умереть, чем жить с мыслью о том, что жизнь прожита даром и она служила не истинным, а ложным ценностям.
          Почему мы судим своих родителей и отрекаемся от памяти предков? Кто из нас не знает 10 заповедей Господних? Среди них и эта: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Никто, даже Господь не берется судить людей до дня Страшного суда. Лев Толстой написал «Войну и мир» спустя полвека после того, как был разгромлен Наполеон. Книга вышла в свет, когда не осталось в живых солдат, погибавших «За Веру, Царя и Отечество». Мы же – такие пушистые, умники – благоразумники, устроили судилище над живыми!!!  Освободители в одночасье стали оккупантами, а фашисты – национальными героями. Какие же мы подонки, коль позволили унижать своих родителей, плевать мерзавцам  на их могилы и надругаться над своими святынями. При этом обвиняем Бога, в том, что Он оставил свою паству без отеческих забот.
         Родину, как и мать, не выбирают. Я родился в СССР. И горд был этим. Горжусь и сейчас. Унаследовав кабинет Октябрины Николаевны, я невольно узнал многие ее тайны, в том числе и самую главную – у нее не было родных детей, никогда не было мужа, поэтому учеников она считала своими родными детьми и они, не кривя душой, называли ее вторая мама, хотя для многих она была первой и единственной.
       Октябрина Николаевна ровесница Великого Октября. Моя мать младше ее на два года. Два рядовых гражданина страны под названием СССР – моей единственной Родины. Я – родом из детство. А мое детство – это 60 – е года ХХ века. У моего поколения не было мобильных телефонов, компьютеров, зато у нас было то, чего нет у нынешнего поколения детей – у нас было счастливое  детство. И не из Интернета и школьных учебников мы черпали знания. Нашим учителем была улица – суровый, но справедливый учитель, который учил больно, но на всю жизнь. И боялись мы не кары Господней, так как не было для нас страшнее суда, чем осуждение товарищей.
       Пусть я один такой на всем белом свете. Но я храню свой старый заграничным «серпастый молоткастый» паспорт, который с гордостью «достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте я – гражданин Советского Союза!» Цитирую по памяти. Где я показываю его? На томожне, расположенной на Лестнице Сварога, ведущей в Небо. Компьютер выдает результат: «Страна не найдена» и мне ставят в паспорте фиолетовый штампик «Гражданин Мира. Пускать всюду» Вместе со мной одно время шел уникальный человек Василий Витальевич Шульгин - депутат второй, третьей и четвёртой Государственных дум, принявший отречение из рук Николая II. Один из организаторов и идеологов Белого движения[2]. Русский националист и монархист. Посмотрите фильм о нем «Перед судом истории»  и вы поймете, что он говорит не о прошлом, а – нашем будущем. История, как утверждал Старик – Ульянов /Ленин/ движется по спирали. Она сделала свой виток и наш 2014 год удивительным образом повторяет 1917 год, что подметил не только я, а все, кто хоть мало – мальски знаком с историей России.
          Советского гражданства Шульгин так и не принял. Живя за границей, он так же не принимал иностранного гражданства, оставаясь подданным Российской империи[14], себя в шутку называл апатридом – человеком без гражданства. Он умер в 1976 году, не дожив 2 лет до своего столетнего юбилея. Умер, так и оставшись гражданином Российской империи. Последним ее гражданином.
            По заключению Генеральной прокуратуры Российской Федерации от 12 ноября 2001 года Шульгин был полностью реабилитирован.
             Его младший сын - Дмитрий называл себя Демьяном (в американских документах — англ. Dimitry Schulgin), прожил в городе Бессемере (штат Алабама) 40 лет, но американского гражданства так и не принял, говоря: «Но ведь кто-то должен оставаться русским!». Добавлю от себя: «…если в России не осталось русских». О том как погиб его старший сын, написал Булгаков в «Белой гвардии».
            Я и их наследник, ведь, я – русский, чем гордился, горжусь и буду гордиться, чтобы не говорили о нас – русских в мире.
 Чтоб русским быть, не надо много,
Не надо дач, машин, квартир.
Не нужно дорогих костюмов
И силиконовых чувырл.
А нужно лишь любить природу,
Ее учиться понимать.
Быть верным Родине и Роду,
Славянам – братьям – помогать.
Любить родных Богов и Предков,
В сердцах их образы хранить.
Своею совестью мы святы,
И, значит, нас – не победить!
Так встанем вместе мы – Славяне,
На стражу Родины – Руси.
Мы – не рабы, а внуки Предков,
 И дети русской стороны!
/Из интернета/
             «Видит Бог, не хотел я, чтобы кто-то читал эти строки. Написал давно, да все тянул с правкой. Но больше не имею права, ведь завтра - Радоница. Речь не о моих родителях, которых я люблю и помню, а о тех с кем они воевали, от кого Русь Святую защищали. Родителей я любил, люблю и буду любить. И горжусь ими.
           Я – сын своих родителей - «родом из детства», поэтому обязан доделать то, что они не успели. Я родился через 9 лет после войны, которая, казалось мне, «дела давно минувших дней и старины глубокой». В счастливые, светлые, радостные, романтические 60-е., когда в далекое-далеко «ехали за туманом и за запахом тайги»; мечтали, что «на пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы». Наши помыслы – детей романтических 60-х. – были устремленены в будущее.
             Но о них речь пойдет в Мистерии. Мне тогда и в голову не могло прийти, что спустя полвека меня будут обзывать фашистом, «клятым москалем», оккупантом на моей родной земле. На улицах будут реять фашисткие полотнища, а родноверцы пропагандировать свастику, доказывая, что это славянский солярный знак, а главными безбожниками станут священнослужители, которых по примеру Христа надо изгонять из храмов Богородицы, которая говорит от Его имени.
Вера, Надежда, Любовь их Мать София. Как нам всем не хватает вас. Русские, украинцы и беллорусы и их единение – Могущество. Простите за вольную трактовку. Мне просто хочется, чтобы именно так и было.
Хочется, чтобы мы заметили солярный знак в центре православного восьмиконечного креста – круг с исходящими от него лучами? Увидем еще три крестика на поперечине креста. Заметим, что крест опирается на полумесяц, а тот лежит на Солнце – куполах православного храма. Посчитайте все их и вы пойметеЮ, что это количество имен Бога – Абсолюта.
Почему, кстати, прекратили сериал "Визитеры"? Кто испугался разоблачения, уж не вы ли - мои дружки? Маскарад уместен в Стретення, а не в дни Великого Поста, а уж тем более,15 марта.
Блин! Блин! Блин! Ну. Почему я Иванушкой-Дурочком на белый свет народился? Почему?! Ну почему я не такой как все? Почему? Господи! Дай же ответ! Не требую, а молю!
«Отче Наш…» А может быть, Молитву-Обрег, который перед смертью написала мне в 2004 году Мама – Анна Сергеевна Васина, вступившая в партию, когда фашисткие полчища подступали к Москве, как гарантию собственной безопасности. Нет не жизни… Впрочем, все ж таки, Жизни! Жизни вечной своей бессмертной души Человека. Стала коммунисткой, чтотобы не струсить, не предать, если вдруг фашисты проклятые захватят ее Родину.
"Фашистом был Муссолини, а Гитлер - нацистом", - поучает меня лидер "Свободы". Да знаю я , знаю, ведь я, какой - никакой, историк. Ну и что с того? Плевать я хотел на эти ваши фарисейские измышления! Для моей матери они были фашистами! Слышите: Фашистами и – точка! Закончим пустопорожние размышления!!! Ну и что с того, что это солярный знак?! Для меня и миллионов таких, как я, родители которых воевали с теми, кто хотел захватить Святую Русь под свастикой, она никогда не будет солярным знаком.
Радуга-Дуга - Да! ДА!ДА! Солнышко – ДА! ДА! ДА! Дети на шарике Земли, которые стоят крепко взявшись за руки, а над ними радуга, звездное небо и солнышко с веснушками – ДА! ДА! ДА! Свастика – НЕТ! НЕТ! НЕТ!
Для моей Матери они были фашистами, значит они и для меня - фашисты! А вам, господа украинкие нацисты, лучше уж фашистами себя называть! Ведь «фасио» - это набалдашник на … хоругве? Впрочем, это неважно. Так как важно не само по себе слово. А его смысл. Для реалий сегодняшней Украины это навершие флага - БАНДЕРА! «Бандерра росса». Прочитайте перевод песни – советую!
Вы, бандеровцы. И есть локомотив истории, как говаривал ненавистный вам Ленин. Ленин, который в Дагобе - Мавзолее захорорнен – семени Древа Жизни. Вы сейчас не последователи Бандеры, а… верные ленинцы. Так и хочется сказать: «верной дорогой идете, товарищи!»  "Куда?" - спрашиваете. А все туда же в Царство Бога. Только не на Небо, где оно исстари находилось, а на Земле, что невозможно по закону «единства и борьбы противоположностей». Есть Он – изначальный и Сущий. А есть его Демиург – Люцифер, что с греческого переводится как Светоносный, то есть, ослепительный свет. Посмотрите летним днем на яркое солнце минуту-другую и в глазах вы увидите Тьму. Можно не дожидаться Лета. Шелкните перед глазами вспышкой фооаппарата или просто посмотрите на мощнуцю ламапу и вы поймете, почему вы бежали от омоновцев из Беркута, которые включили зенитные прожектора, ослепившие вас. Когда это было? В тот день, когда "изверг" Путин, которого вы считаете Сатаной, подарил миру сказку. А что подарили миру вы, дорогие мои друзья и мои ученики, которых много в ваших рядах? Ужастик! Вот что вы подарили людям. Кошмар Третьей Мировой войны, в результате которой погибнут Люди, как вид. Но выживут крысы! Я поместил несколько их фотографий на своей страничке. Я видел Этот Мир, в котором крысы, как самые приспособленные и не такие уж глупые, как утверждают ученые, стали людьми.
 А Люди?
Хотите я расскажу вам один свой сон - видение? Что ж, пожалуйста! Слушайте, если, конечно, хотите заглянуть в свое, а не наше будущее, так как бессмертная душа Человека попадает после смерти тела в тот мир Нави, который она сотворила живя в Яви. У каждого он свой: у одних мир сказок и грез, у других – любви, у третьих – тот самый небесный рай, где можно лишь зрить бога. У мусульман рай это… Читайте сами, если хотите узнать почем фунт лиха. Для меня, во всяком случае, безделие – сущий ад. Движенье, борьба – это и есть жизнь. Если вода не течет, она становится сначала озером, но рано или поздно, если не будет притока свежей воды, озеро, превратится, естественно,в болото.
В Сочи зажгли олимпийский огонь мира. По законам Олимпиад, установленным еще греками, на земле должен быть мир в эти дни. А вы зажгли на этом чертовом Майдане поминальные свечи по живым и сделали символические могилы из мешков, набитых снегом. На следующий день матери тех, кого вы заживо похоронили,разметали их и обозвали вас… Скажет помягче: безумцами, хотя в русском языке есть более емкое слово: супостаты.
В Сочи воздушные колокола в виде куполов Храма Василия Блаженного (юродивого, которого хоронила вся Москва, а Иван Грозный нес гроб с его телом) залились малиновым перезвоном. Вы в это время стали лупить по ржавым перевернутым бочкам.
Юродивый был единственным человеком в стране, от которого Иван Грозный принимал горькую правду о себе самом.  Вам, впрочем, более понятно европейское слово шут. Только шут имел право говорить правду королю. Почему? А на дураков не обижаются! Дураков любят! Почему? Потому, что дурака и бог любит, да оберегает! А почему? А потому, что один из дураков – Атлант. Всем богам – бог. Боги-то дурью маются от безделия. А он, Атлант, Небесную твердь держит на своих плечах. Какой умник из богов возмет на себя эту тяжкую ношу? Был среди олимпийских богов еще один дурачок, который Гефестом звался. А жена-то у него, между прочим, была прекрасная Афродита.
А еще один решил на себя всю вину человечества взять, да искупить, взойдя на крест. Умных людей слушать не хотите, так может быть хоть к словам Иванушки - Дурачка прислушаетесь?
Не спрашивайте у меня по ком звонили колокала в Сочи, по кому грохотали бочки на Майдане, почему не раскрылось одно из олимпийских колец? И какой из континентов оно, кольцо, символизировало и почему оно не раскрылось? Спросите об этом у Хэмингуэйя, если, конечно, он числится в списке ваших друзей на страничке в Фейсбуке. Но я то уж точно в списке ваших друзей. А если меня нет среди ваших друзей, то лишь потому, что Матрица странички не разрешает мне "клайцать" мышкой более десяти раз подряд, приглашая вас дружить. И поясняет при этом: страничка для того, чтобы общались между собой друзья. Единомышленники. А я…
Отец вступил в партию, когда учился в летном училище. Война застала курсантов на полевых сборах – одна винтовка на десятерых. Взял из рук павшего товарища. Перекрестился и, сказав: «Ну, с Богом!» - сделал шаг в бессмертие. В лучшем случае удавалось сделать несколько выстрелов по врагу  - фашисту, чтобы отправится в «в путь дорожку,дорогу дальнюю…» Это песня такая. Вы, ведь, слушаете совсем иные песни.
Отец мой умер от рака совсем молодым. Мне в этом году будет 60. Я прожил больше его на белом свете на шесть лет. Но спешу жить, "чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Это – мой девиз. И не только мой! А чей? Вы не знаете о существовании этого параллельного для вас мира, с которым ваш мир не пересекается.
 Мир, в котором некто говорил: «Вот лозунг мой и – Солнца: светить всегда, светить везде». Мир, в котором правит Любовь. Ведь, «только влюбленный имеет право на звание Человека».
 Мир, в котором ищут не для того чтобы отобрать, поделить.Мир, в котором действует иной, не майдановский, закон: "Бороться, искать, найти и не сдаваться!
 Мира, в котором умирают, когда жена читает новеллу «Жажда Жить.»
Мир, в котором поют: «Ах, как хочется жить!.."
Мир, которым правит любовь. Ведь «Любовь - это Бог, а Бог - это Любовь!» И Христос жил в этом мире любви, иначе бы он не взощел на крест, чтобы принять смерть ради искупления первородного греха, к которому ни человек, ни его предки не имеют никакого отношения. О чем и в Библии сказано.
Мир, в котором мы - "братия и сестры" Христа, то есть названые дети Бога, крестившиеся в воде иорданской, хотя им это было и без надобности. Но князь попросил. Мы – это дети Сварога и жили в мире Яви единой дружной Родыной - семьей братских народов – людей, а не крыс. И сегодня живут с Богом в душе том мире, где крысячничать – это грех, поэтому и живут как-то несуразно, ради других, а не себя.
В том Мире,где люди не ходят в церковь, чтобы показать свой новый наряд. Не молятся на виду у всех. Не фарисействуют лукаво. А режут правду-матку в глаза. В том мире, где перед Великим Постом служат всеночную коленнопреклонную молитву во главе с Патриархом во спасение Украины и прекращение братоубийственной войны, а на Украине свой Патриарх в прощенное воскресенье призывает паству на "бой кровавый, святой и правый".
Господь, который Отец, не имеет право отказать коленнопреклонной молитве, ибо, что на земле будет прощено, за то Бог на Небе не спросит.
 Мир, где люди просят у других простить им их невольные обиды и прегрешения, и слышат  в ответ: "Бог простит". Ибо не человек судья другому человеку, а – Господь, который потребует держать за них ответ не сразу после смерти, а лишь в день Страшного Суда. В день Армагедона, ибо Апокалипсис – это свадьба Агнца и Девы – Богородицы на Луне стоящей в Солнце одетой с нимбом из двеннадцати звезд – созвездий. Тринадцатого, как известно не дано - таков мир Яви, Прави, Слави и Нави. Но миров много больше.» / От автора необходимые пояснения к моей Мистерии
http://www.proza.ru/2014/05/28/918/
                Пора уже, думаю, заканчивать с сеансом Кашпировского, так как он явно затянулся. Но что мы знаем о Времени и его парадоксах? Мне кажется порой, что Бог – это и есть Время. Причем, я – не одинок в своем утверждении.
         Но вернемся к моей рукописи конца 80 – х ХХ века.
         Катерина Николаевна пошла вдоль стены Небесной ССР, которую ее сын – Иван Иванович пытался превратить в  Стелу Памяти.
         «Нет, определенно, это не фотография, - решила она. – Невозможно на одной фотографии самого большого размера вместить миллионы погибших. Это… Это… Коллаж! – наконец-то подобрала она нужное слово. Кто-то проделал непосильную работу:  собрал и наклеил на стену обрезки и обрывки фотографий из семейных альбомов. Черно белые фотографии предков, матерей и отцов, детей родителей, родственников и знакомых, которых политически грамотные граждане Страны Советов вычеркнули из своей памяти.
          Один человек – ура прогрессу – может запросто одним нажатием кнопки запросто уничтожить миллионы себе подобных, но воскресить хотя бы одного – не под силу всему человечеству. Но мы можем сохранить память о них. И для этого не потребуется возводить новую китайскую стену, а надо лишь, чтобы каждый из нас помнил своих предков и желательно не только до третьего поколения. Кого не спросишь, кем был твой прапрадед? Разводят руками: «Не знаем». Складывается впечатление, что мы не люди, а марионетки, которым каждые сто лет заново переписывают память, чтобы они играли новую роль в Мистерии жизни.
       Для того, чтобы выйти из этой Матрицы, надо лишь понимать, что жизнь началась не с Майдана в 2013 году, не с революции 17 года, а на пару тройку тысяч лет раньше. И тогда у каждого из нас были предки, которым мы обязаны своим рождением. А еще раньше была Ева и Адам от кого и пошел наш род, если верить Евангелию или ученым, выяснившим, что существовала, оказывается, Митохондриальная Ева — имя, данное молекулярными биологами женщине, которая была последним общим предком всех ныне живущих людей по материнской линии. Поскольку митохондриальная ДНК наследуется только по материнской линии, у всех ныне живущих людей такая ДНК была получена от «Евы». Аналогично ДНК мужской Y-хромосомы у всех людей мужского пола должна происходить от «молекулярно-биологического Адама.
        Катерина Николаевна безрадостно вздохнула:
        - А я даже не знаю своих родителей.
      
        Стараясь не смотреть на стену, Катерина Николаевна устало брела  вдоль нее. В некоторых местах стена была густо заклеена фотографиями, находившими одна на другую. В других - было больше черных и белых силуэтов. Катерина Николаевна выбилась из сил, а стена тянулась до горизонта. Чем дальше она шла вдоль нее, тем меньше было фотографий – лишь безликие силуэты людей.
        Но в одном месте фотографии были наклеены гуще. Катерина Николаевна остановилась, чтобы передохнуть и отдышаться. Вгляделась в лица на черно – белых фотографиях. Среди них не нашлось ни одного знакомого. Крестьяне в лаптях, среди которых затерялся царский генерал в окружении красноармейцев в буденовках. Фотографии… Фотография на память – застывшее время.  Сколько их на стене? Кто и, главное, зачем наклеил их на стену? Вопросы, вопросы и – ни одного ответа.
        Доска объявлений: «Ищу своего…» Стена Памяти, а может быть, сама история. Иллюстрированная история России.
        Катерина Николаевна вгляделась в незнакомые лица на фотографиях, словно бы спрашивая их о главном: «Как жить дальше?» Напряженные угрюмые лица, расстроенные из-за того, что обещанная птичка так и не вылетела. В глазах застыла неземная скорбь. Они взирали на Катерину Николаевну со стены с немым укором, словно бы обвиняя ее в том, что она все еще жива. Лица… Лица… Русские, еврейские, грузинские, татарские… Лица стариков и детей; мужчин, непременно усатых и бородатых, в расцвете лет  и женские лица – красивые и не очень, порой привлекательные, а порой и нет, но все равно чем-то притягивающие взгляд. Детские лица… Неправдоподобно много детских лиц. Милые симпатичные мордашки, которые портили не по возрасту усталые стариковские глаза. Но встречались, порой, и совсем другие лица – дебильные, с пустыми, ничего не выражающими, не человеческими, а какими-то рыбьими, глазами.
        - Господи! – ужаснулась Катерина Николаевна. – Их то за чем помнить? Их надо забыть!
       Неожиданно за ее спиной кто-то промычал:
       - Ма-э-ма-а-а…
       Катерина Николаевна вздрогнула от неожиданности. Медленно повернулась и закричала от ужаса:
       - Нет!!!
       Мальчонка лет семи, стоя на четвереньках, - худенькие кривые ножки его не держали – показывал на нее пальцем и повторял, как заведенный:
      - Ма-э-ма-а-а… Ма-э-ма-а-а… Ма-э-ма-а-а…
      Боясь поднять глаза, Катерина Николаевна смотрела под ноги на мертвую белесую землю.  Лица на фотографиях, если на них посмотреть, оживали и первым делом выкрикивали свое имя, ч просили ее передать родным на Землю привет.
        Катерина Николаевна, выбившись из сил, поминутно спотыкаясь, плелась, ели передвигая ноги, словно брела на эшафот ощущая спиной сотни, нет, тысячи вопрошающих взглядов:
       «Кто ты? Зачем потревожила наш покой? С чем пришла? Если ты одна из нас, то почему за стеной? Иди к нам! Иди-и-и… Иди-и-и… - Воздух гудел набатом от протяжного тысячеголового хора: - Иди к нам!» - от их призывного крика кровь стыла в жилах, а тело покрывалось гусиной кожей.
        Стена гипнотизировала, манила ее, звала. У Катерины Николаевны не осталось больше сил на то, чтобы сопротивляться этому зову, а самое ужасное, - не хотелось.
        «Это и есть смерть! – поняла она. – Оказывается, не так страшен черт, как его малюют!»
        Теперь ее мучил лишь один – единственный вопрос: «Где вход? Как войти в царство мертвых?»
        Обессилев, она села на ледяную землю и привалилась спиной к стене и не почувствовала ее могильного холода, который больше не обжигал, а приятно освежал уставшее от долгой жизни тело. Она перестала ощущать его. Ушла боль, сжимавшее сердце после ухода из школы. На душе стало спокойно. Ничто больше не волновало ее.
       - Уже скоро, - едва шевеля губами, прошептала она.
      В душе не было ни страха, ни тревоги – она честно прожила жизнь. Пусть судят. После партийных чисток ей не страшен никакой Высший суд. Она верой и правдой служила делу Ленина – Сталина на благо Отчизны, за что и готова нести ответственность перед любым судом.
      Обошлось без театральных эффектов – она просто погрузилась, растворилась в стене, как капля горячей воды входит в лед.
       Выяснилось, что стена была не из бетона, как ошибочно решила сначала Катерина Николаевна, а, скажем так, не совсем обычного материала, который и материалом-то называть кощунственно, хотя поля Германии удобрялись пеплом, который отсылали на родину из Освенцима, Бухенвальда, Майданека и других нацистских лагерей смерти. Почему же, в таком случае, не делать стены из людей, вернее их душ. Вон сколько нас – миллиарды! Где найти на всех место на Небесах? Что поделаешь, веление времени – безотходная технология.
        Внутри стены было довольно тесно – примерно так, как бывает в троллейбусе в часы пик. Катерина Николаевна с трудом протиснулась вовнутрь, поминутно извиняясь за то, что толкнула кого-то. Старожилы налетели на нее с вопросами:
        - Кто такая? Откуда? Не доводилось бывать там-то? Не встречала ли такого-то? Как там, вообще, живется сейчас на Земле? Построили коммунизм или достраивают?
        Как бывший работник идеологического фронта Катерина Николаевна не могла отмахнуться от последнего вопроса.
        - Строим, вернее, перестраиваем.
        Ее окружила толпа любопытных, которым не терпелось узнать о Перестройке. Катерине Николаевне хотелось сказать им что-то приятное, чтобы они не переживали за своих родных, которым на своей шкуре пришлось узнать почем фунт лиха и она начала рассказывать о демократии, гласности. Но, к ее удивлению, эта тема мало кого заинтересовала.
       Какой-то библейский старик, протиснувшись к ней вплотную, прошамкал беззубым ртом:
       - Скажи, милая, карточки отменили?
       Катерина Николаевна утвердительно кивнула головой, стыдливо промолчав о том, что в Москве ввели карточки покупателя, а на Украине – купоны, которые выдавали на предприятиях в точном соответствии с размером зарплаты и приезжий не мог в магазине купить даже буханку хлеба. Не сказала она об этом, потому что боялась, что слушателям будет сложно разобраться в том, чем отличались продовольственные карточки от покупательских. Старик, почувствовав в ее тоне неуверенность, не поверил ей.
         - И на мясо? – недоверчиво спросил он у нее.
         Из толпы выкрикивали:
         - А с хлебом как?
         - Сахар есть в магазинах?
         - А масло, масло?
        Катерина Николаевна успокоила толпу:
         - Нормально! – И, опустив глаза, глаза, тихо добавила: - По пригласительным дают…
        - Ишь ты, ядрена вошь! – искренно изумился старик. – По пригласительным… уважительно, - сказал он и мечтательно закатил глаза, вспоминая, видимо, свое время.
         Кто-то в толпе повторил понравившееся слово, обозначавшее новый этап в истории страны:
       - Это тебе не хухры – мухры, а Перестройка, дед!
       Катерина Николаевна невольно улыбнулась, хотя ей было не до смеха – ее так сдавили в толпе, что будь у души кости, переломали бы добрую половину. «Ну, прямо, как в ЦУМе, когда в конце месяца, для плана, выбрасывают хозяйственное мыло или стиральный порошок», - подумала она.
        Неугомонный старик продолжил расспрашивать ее:
        - А много ли дают-то?
        - Чего, дедушка? – попросила уточнить Катерина Николаевна.
        Старика почему-то больше всего интересовала не крупа, масло или мясо, а – сахар.
        - Зимой по килограмму, а летом – по полтора.
        - На всех? – затаив дыхание спросил старик.
        - На каждого.
        Старик, быстро прикинув в уме общее количество, сказал:
       - Не разгуляешься, но жить можно.
      Со стариком не согласился его сосед:
      - Килограмм на месяц – возиться не стоит.
      Старик возразил:
     - Кому килограмм, а кому, почитай, цельный мешок! – И пояснил толпе: - У меня детишек – одиннадцать душ было. Ведро самогонки выгнать можно!
      - Ишь, настрогал! – то ли похвалил, то ли пожурил его сосед. – Чем ты их только кормил?
      - По - всякому бывало: когда - густо, когда – пусто. Но не голодали – до этого не доходило. Две коровки, кобылка, овечки, пара кабанчиков, куры, гуси, - загибая пальцы, перечислил старик свое богатство.
      - Куркуль – зло прошипел сосед. – Правильно тебя раскулачили! Таким, как ты, мироедам, я вообще сахар не давал – все одно на самогон переведешь и в городе втридорога загонишь, кровопивец!
        Старик, как молоденький петушок, с кулаками налетел на обидчика.
        - Это я – то кровопивец?! Это я – то куркуль?! Да я в 17, если хочешь знать, Зимний брал!
       Толпа, найдя новое развлечение, потеряла к Катерине Николаевне всякий интерес. Одни         науськивали мужчину – по виду – работягу, на кулака и мироеда; другие, не менее задорно, подзадоривали старика; третьи, не менее азартно, спорили о том… сколько самогонки получится из мешка сахара.
         Катерина Николаевна опешила от того, что мертвых волнуют такие сиюминутные проблемы. Впервые в жизни она оказалась в такой ситуации, когда не знала чем себя занять. Не торчать же в толпе до скончания века – это и будет -  самый настоящий ад для нее, похлещи описанного в Библии.
        Неожиданно ее окликнули по имени, которое она стала уже забывать:
        - Октябрина Николаевна!
       Катерина Николаевна обвела глазами толпу, но не нашла в ней знакомого лица.
       К ней с трудом протиснулся сквозь толпу мальчуган лет 12 в одних сатиновых трусах и красном пионерском галстуке, повязанном на шее. Взял за руку и сказал:
      - Идемте отсюда.
      - Ты кто - ангел? – спросила у него Катерина Николаевна.
      Паренек усмехнулся:
      - Что вы, Октябрина Николаевна?! Ангелов – не бывает, вы же сами нас учили!
      Катерина Николаевна смутилась. Она понимала, что перед ней ее бывший ученик. Но почему он здесь и такой юный. Она не могла вспомнить его имени, хотя не жаловалась на память.
        - Как тебя зовут, мальчик? – спросила она у мальчугана.
        - Вася я, неужели не узнали?! – без малейшей обиды сказал ее бывший ученик.
       Катерина Николаевна чистосердечно призналась:
       - Что-то не припомню.
       - Вася я – террорист! Неужели забыли?
       - Террорист?! Не говори глупостей, мальчик! – по учительски строго сказала она. – Кого ты мог убить из рогатки?
       - Покушался, - уточнил Вася.
       - И на кого же?
       Вася, поняв, что Октябрина Николаевна не узнает его, обиженно буркнул:
       - Ни на кого!
      Катерина Николаевна пристыдила его:
       - Не хорошо грубить взрослым, мальчик! Ты же – пионер – всем детям пример!
       Вася долгим, не по - детски взрослым изучающим взглядом,  посмотрел на нее. Катерина Николаевна не привыкла к тому, что дети могут так смотреть на взрослых, тем более, учителей.
 По прежнему избегая называть его по имени, она попросила Васю:
       - Не смотри на меня так, мальчик! Я с тобой не знакома и не сделала ничего плохого.
       - Ну и ну, Октябрина Николаевна, упекли меня в лагерь на 10 лет за терроризм и считаете, что правильно поступили. Легко вам жилось на белом свете, как я погляжу! – с осуждением сказал Вася.
       - Я?! – искренно изумилась Октябрина Николаевна. - Среди моих учеников не было террористов.
        Вася понял, что Катерина Николаевна не притворяется, а, действительно, не помнит его.
        - Октябрина Николаевна, я вас так ждал, так ждал… - чуть не хныча, совсем по-детски, всхлипнул Вася.
        Тронутая его словами, Катерина Николаевна прижала его щупленькое тельце к своей груди и погладила по стриженной «под Котовскского» макушке.
        - Меня?! Зачем? Ты что-то хотел мне сказать? – впервые за весь разговор назвала она его по имени.
       - Зачем? – повторил он ее вопрос. – А, действительно, зачем? – сказал он и с досадой махнул рукой. – Столько лет прошло – все переболело. Теперь, и в самом деле, незачем. – Помолчав,  он добавил: - Никому это не нужно: ни вам, ни мне! Зачем теребить старые раны? Время было такое. Многое хотел я вам рассказать, Катерина Николаевна, - назвал он ее новым именем, - да сколько лет прошло с того памятного для меня урока, который изменил мою жизнь.
       - И мою тоже, Вася, - призналась Катерина Николаевна.
      Вася иронично усмехнулся:
       - Наконец – то, вы вспомнили меня.
       - Я никогда и не забывала. Никого из вас, ведь, вы были моими первыми учениками. Я знаю, что ты отсидел, воевал в штрафбате, стал писателем. Мечтала пригласить тебя на встречу с учениками…
       Ее ответ озадачил Вася. Он не знал, что сказать.
        - Хорошее имя у вас было, Катерина Николаевна, революционное. Почему вы стыдитесь его? А вот фамилия у вас, прямо надо сказать: никудышная.
        - Раньше ты думал иначе.
        Вася согласился с ней:
        - До лагеря. Кстати, Катерина Николаевна, а какая ваша настоящая фамилия/?
        Катерина Николаевна пожала плечами.
       - Не знаю, Вася. Я же детдомовская.
       - Вот оно как… - не договорил Вася. – Не знал. Выходит, и вам пришлось в жизни хлебнуть немало горя. Это все меняет. Что ж, Катерина Николаевна, прощайте. И помните: я на вас зла не держу. – Повернулся и ужом проскользнул в толпу – только его и видали.
       Катерина Николаевна удрученно вздохнула:
       - Эх, Вася, Вася! Ничуточку-то ты не изменился – остался таким же охламоном, каким был в четвертом классе. Толком ни о чем и не поболтали. Так хотелось собрать вас всех, оставшихся в живых, на пятидесятилетие окончания школы, да не судьба.
        Катерина Николаевна постояла в раздумье и с видом очень занятого человека пошла… куда глаза глядят. На нее никто не обращал внимание.  Чем дальше она отходила от стены, тем меньше людей встречала она. Тропика вывела ее к трехэтажному кирпичному зданию, в одиночестве стоявшему на пустыре. Она сразу же узнала свою родную школу. И ничуть не удивилась этому – если есть дети, значит должна быть и школа. Вытоптанный стадион аллея перед входом, клумба в форме звезды. Посреди нее гипсовый пионер с горном. На глазах Катерины Николаевны невольно выступили слезы. Школа – ее родная школа, ее настоящий дом, в котором все было до боли родным и знакомым. Даже пивная бочка стояла на месте – на пустыре за школой.
        Ни раз и не два бочку по требованию дирекции школы убирали, но проходило несколько дней, и бочка оказывалась на том же самом месте - ее возвращали по требованию трудящихся авиационного завода, располагавшегося неподалеку от школы.
         Катерина Николаевна подошла ближе и ничуть не удивилась, увидев Дашу – разбитную молодуху, торговавшую пивом, которая с завидным постоянством каждый год приводила нового первоклассника. Ни один из ее сыновей не походил на мать: один – чернявый, другой рыжий, а третий и вовсе  - блондин. Мужа Даши в глаза никто не видел. Да, на вряд ли он и существовал в природе. Внешне дети походили на отцов, а характером пошли в мать и каждый из них доставлял немало хлопот учителям.
        Заметив Катерину Николаевну, продавщица приветливо помахала ей рукой. Деваться было не куда и она подошла к бочке с пивом. Мужики, живописно возлежавшие, как римские патриции, на травке неподалеку от бочки с кружками пива мигом испарились.
        Даша  вытерла руки о замусоленный фартук и поздоровалась с Катериной Николаевной, после чего поинтересовалась:
       - Как там мои сорванцы, не слышали?
       Следует заметить, что из Дашиных аглаедов, благодаря стараниям педагогов, как считала Катерина Николаевна, выросли прекрасные люди: двое из них работали на соседнем заводе и она слышала об их трудовых победах по областному радио, один стал военным, остальные разлетелись по комсомольским путевкам по ударным стройкам разных пятилеток.
        - Видела недавно Николая – с внучкой гулял. Дашей назвали в вашу честь.
        Даша от радости прослезилась.
        - Помнят, стало быть, не забыли, - сказала она со счастливой улыбкой на лице. – За Николашу то я больше всего переживала – хилым рос, болезненным. В Доме Малютки, когда брала, сказали, что не жилец. С трудом выходила.
       Катерина Николаевна опешила:
       - Разве Николай – не ваш сын?! – удивленно воскликнула Катерина Николаевна.
       - Как, не мой?! – возмутилась Даша. – А чей же?
      - Я имела в виду: не родной? – уточнила Катерина Николаевна.
      - Роднее не бывает! Ему месяца не было, когда я его усыновила. Ох, и помыкалась я с ним, пока на ноги поставила. С остальными то,  проще было. – И начала свой рассказ о непростой бабьей доле на Руси.
      Катерина Николаевна отказывалась верить в то, что услышала от Даши, которую она считала гулящей, а та оказалась, чуть ли не Матерью героиней – вот оно как бывает в жизни! Зная ответ наперед, она все ж таки спросила:
      - Остальные тоже детдомовские?
      Даша утвердительно кивнула головой и, отвернувшись, украдкой вытерла слезы грязным фартуком.
     - Но зачем?! – искренно удивилась Катерина Николаевна.
     Даша пожала плечами и многозначительно подмигнула.
     - Из жалости, наверное. Я же деревенская, не образованная.  Летом я при бочке состояла, а зимой поломойкой работала в Доме малютки. Придешь в палату, а они – сиротинушки – ручонки к тебе тянут, мамой называют. Как не пожалеть? Погладишь малыша по головке, к груди прижмешь и слышишь, как у него, бедняжки, сердечко начинает учащенно биться. Так вот, по слабости, и усыновила всех. Сами знаете, как это бывает. Ванюшка то ваш… начала она, но, заметив, как изменилась, в лице Катерина Николаевна, замолчала. – Вы, Катерина Николаевна, простите уж, меня за эту бочку проклятую. – Она погладила свою кормилицу – бочку с пивом - и извинилась за сказанные в ее адрес слова. - Не знаю, как бы без нее концы с концами сводила. Мальчишки – на них все горело. Она - благодетельница, только и спасала. Одно плохо: работа у меня от зари – до зари. Не успеешь продать – скиснет. Работаешь, а на душе тревожно: как там мои? Не натворили ли чего? Вот я и  уговорила начальство здесь – на пустыре - поставить, чтобы за моими сорванцами приглядывать. Целый день на виду: то подзатыльник дашь, то покормишь, так и выросли. А школьникам я никогда пива не отпускала – нешто я не понимаю. Зря вы в райкоме на меня пожаловались, - упрекнула она Катерину Николаевну. – Но, кто старое помянет… - не договорила она.
          Катерина Николаевна покраснела. Она не забыла того, как требовала в райкоме принять меры к Даше, которая, по ее утверждению, спаивала детей. Дима – сын Даши учился в классе Катерины Николаевны и до поздней осени бегал в школу без пальто. Катерина Николаевна вызвала тогда Дашу в школу и пригрозила лишить ее родительских прав, если она не одумается и не возьмется за ум, и не станет заниматься воспитанием детей. А ей – Даше – тогда не за что было купить пальто, так как, благодаря стараниям Катерины Николаевны, ее на все лето разлучили с бочкой – кормилицей.
         Катерина Николаевна откашлялась, не зная с чего начать.
         - Даша, не помню вашего имени, простите меня, пожалуйста.
        Даша возмущенно замахала руками:
        - Что вы! Что вы! Бог с вами, Катерина Николаевна, да я на вас молиться, готова – если бы не ваша строгость, я бы одна не смогла мальчишек на путь истины наставить! Вы были для них непререкаемым авторитетом. Не за что мне вас прощать. Работа у вас такая – детишек воспитывать.
          Катерина Николаевна опустила глаза.
          - За мысли мои о вас нехорошие – простите. Как я не разглядела, что вы настоящая русская женщина. Думала, что вы -  шалава подзаборная какая-то. Нагуляла детей, а государство пусть заботится и воспитывает их. Как я ошибалась в вас! Простите! Но почему вы никому ничего не сказали о том, что усыновили детей?
           - А вы?
           Катерина Николаевна опешила.
           - Я!? Откуда вы знаете?
           Даша напомнила:
           - Я же в роддоме работала.
           - Ну и?
           - В той самой палате, где умирала мама Ванюши – ваша ученица. Можно сказать, что благодаря вам, и я решилась усыновить первого ребенка. Так что не думайте плохо обо мне – камень за пазухой я не держу. Бывало, обижалась на вас, не без этого, но зла не помнила.  Вы же парторг школы. За все в ответе. Каждому в душу не заглянешь, чем он дышит. Спасибо! – поблагодарила она еще раз Катерину Николаевну. – пацанов в строгости держать надо, а я не могла их наказывать.
            - Почему? Вас же все местные алкаши побаивались.
            Даша грустно усмехнулась:
           - А с мужиками иначе нельзя.
           - Ну и с детьми надо было построже. Уж, больно, они у вас… шаловливые были.
           - А что я могла поделать? Если бы сама рожала – драла бы как сидорову козу, а тут рука не поднималась.
           - Вот и я так же, - горестно вздохнула Катерина Николаевна. – Не смогла Ванюшу своего наказывать, вот он и пустился во все тяжкое.
           Катерина Николаевна старалась соответствовать свей фамилии – Сталинской и  впервые позволила себе простую женскую слабость – поплакаться с бабами о своих семейных проблемах. Даша обвела глазами безлюдный пустырь. Заметила недопитые бокалы, оставленные завсегдатаями на траве.
           - Вы мне всех клиентов разогнали, - иронично сказала она.
          - Я, пожалуй, пойду, а то вы план не выполните.
          - Какой здесь план? Так, скорее, по привычке работаю, чтобы со скуки не умереть. И мужики приходят, чтобы знакомых встретить, да поболтать. Возьмут бокал, и целый день его цедят – больше языками чешут, чем пьют. – Вздохнув, она пошла, собирать бокалы.
           - Пожалуй, и я пойду, - стала прощаться Катерина Николаевна.
            Дотошная Даша спросила:
        - А приходили-то зачем: из любопытства, аль проведать кого?
        Катерина Николаевна смутилась:
        - Как бы это сказать?.. Наверное, на постоянное место жительства.
        Даша всплеснула руками:
        - Чего это вы удумали?!
        - Похоже, срок мой пришел предстать перед Высшим судом, - без ложного пафоса сказала Катерина Николаевна. – Куда идти-то полагается? Где у вас здесь небесная канцелярия располагается? – сказала она и вопросительно посмотрела на Дашу.
        Даша, уперев руки в крутые бедра нерожавшей бабы, преградила ей дорогу:
        - Не пущу! Нечего раньше срока с жизнью прощаться – грех это! Сколь отпустил Господь годочков, столько и живите на белом свете.
        - Катерина Николаевна удрученно вздохнула:
        - Да разве это жизнь? Тут болит, - положила она руку на грудь, после чего помассировала поясницу - здесь ломит. Не нужна я ни кому, не нужна.
        - А Сергею – внуку?
        Катерина Николаевна вздрогнула.
        - Сергей?! Он здесь? Я чувствовала! Я видела его!
        Даша пожала плечами.
        - В школу не заходил,- уверенно заявила Даша и пояснила: - Мимо моей бочки не один выпускник не проходит. – Показала рукой на многочисленные надписи на бочке, которые начинались со слов: «Здесь был…» и непременно указано число, подпись, класс и год выпуска.
        Сердце сдавило. Катерина Николаевна болезненно поморщилась, и потерла грудь рукой. Но на душе по - прежнему было неспокойно.
           - Откуда вы знаете, как зовут моего внука?
           - Так намедни Ванюша заходил пивком побаловаться… - не договорила она.
           Ноги у Катерины Николаевны стали ватными. Она прислонилась спиной к бочке. И беззвучно, точно рыба, открывала и закрывала рот.
            - Ваня, что с ним? Разве он здесь?! – с трудом выдавила она из себя.
            Даша всплеснула руками:
            - Господи, не уж-то вы не знали?! – воскликнула она и закрыла рот ладонью. – Дура! Ох, и дурра! – ругала она себя. – Ну, кто, спрашивается, за язык тянул? – И для того, чтобы как-то успокоить Катерину Николаевну, стала нахваливать ее умершего сына: - Да  не убивайтесь вы за ним так – он здесь в больших чинах ходит.
          Катерина Николаевна засомневалась в том, что речь идет о ее Иване:
          - Каких еще таких чинах? Он у меня художник. – И после паузы добавила: - Был когда-то, пока в больницу не забрали.
          Даша просветила Катерину Николаевну о том, кем стал ее сын на Небесах – в Небесной ССР:
          - Замечательный сынок у вас, Катерина Николаевна! – сказала Даша и с благодарностью поклонилась ей в пояс. – Большое дело делает ваш Ванюша – Храм расписывает и Стелу Памяти. Была я в Храме. Такая благодать, скажу я вам, что, аж дух захватывает! Иконы, правда, не совсем соответствуют церковным канонам, например, Бога-Отца он изобразил с лицом Сталина, но  мне нравятся. Будто живой сидит в рамке и утешает. Ляпота!
          - А Ленин?
          - Бог – Дух.      
          Узнать с кого писал Иван богородицу не успела, так как их беседу  прервал звук горна и барабанная дробь. Мимо бочки с пивом, возле которой стояла Катерина Николаевна, чеканя шаг, прошел сводный отряд выпускников школы. Одни из них были в солдатских гимнастерках времен Отечественной войны, другие в форме воинов – интернационалистов, стройотрядовских курточках. Большинство из них Катерина Николаевна помнила в лицо, так как их фотографии висели в фойе на Доске Почета. Золотыми буквами на фоне георгиевской ленточки было написано: «Ученики школы, отдавшие жизнь за Родину! Никто не забыт, ничто не забыто. Подвиг их бессмертен!»
            Поравнявшись с Катериной Николаевной, они рявкнули хором, как в школьном конкурсе строя и песни: «Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил: «Есть!» и запели:
«Много песен мы в сердце сложили,
Воспевая родные края,
Беззаветно тебя мы любили,
Святорусская наша земля.
Высоко ты главу поднимала,
Словно солнце, твой лик воссиял,
Но ты жертвою подлости стала,
Тех, кто предал тебя и продал.

Припев:
И снова в поход труба нас зовёт.
Мы все встанем в строй,
И все пойдем в священный бой.
Встань за Веру, Русская земля!

Ждут победы России Святые,
Отзовись, православная рать!
Где Илья твой и где твой Добрыня?
Сыновей кличет Родина-мать.
Под хоругви мы встанем все смело
Крестным ходом с молитвой пойдём,
За Российское правое дело
Кровь мы русскую честно прольём.

Припев.

Все мы — дети Великой Державы,
Все мы помним заветы отцов,
Ради Родины, чести и славы,
Не жалей ни себя, ни врагов.
Встань, Россия, из вражеского плена.
Дух победы зовёт, в бой пора!
Подними боевые знамена,
Ради Веры, Любви и Добра».
         Прощание славянки
В. И. Агапкин, А. Мингалёв-1941г.
         За ними шли пионеры.
         - «Сегодня мы – дети, а завтра -  Советский народ!» - звонкими голосами прокричали они.
        Они остановились напротив Катерины Николаевны рядом с воинами, маршируя на месте под звуки бодрого марша, запели:
       «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор,
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца — пламенный мотор.

Припев:
Все выше, и выше, и выше
Великий мы полет наших птиц,
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ…»
 Марш Сталинской Авиации

         Даша от умиления прослезилась. Вытирая краем фартука глаза, пояснила:
         - К конкурсу строя и песни готовятся – скоро праздник. Целый день на них глядела бы! Молодцы! Хорошо маршируют, но наши – лучше, правда?! – сказала она, имея в виду класс, в котором учился Дмитрий, погибший в Афганистане. – Вам нравится?
        Катерине Николаевн стало дурно от ее вопроса. Не отвечая на вопрос, она торопливо попрощалась и  пошла не в храм как ожидала Даша, а – в школу.
        Над входом висел привычный вылинявший кумачовый лозунг: «Добро пожаловать!», а ниже на двери объявление: «посторонним вход воспрещен!»
        - Это уже слишком! – возмутилась Катерина Николаевна и решительно толкнула скрипучую дверь.
        Коридоры были пустынны. Из кабинетов доносились детские голоса. Катерина Николаевна нашла свой кабинет и вошла. Разномастные парты. Тусклая лампочка без абажура. Черная фанерная поцарапанная мелом, и не только им, школьная доска. Над доской – портрет Сталина. Под ним лозунг: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Окна, несмотря на то, что на улице, несмотря на осень, стояла летняя жара, покрылись с внутренней стороны толстым слоем льда.
        Катерина Николаевна зябко поежилась и хотела запахнуть на груди пуховый платок, с которым не расставалась в последние годы даже летом, не обнаружила его. Ее рука коснулась груди, ставшей вновь такой же, какой была в молодости, небольшой, упругой, а не обвисшей, как сегодня. Она посмотрела на руку и обомлела: исчезли многочисленные старческие коричневые пятна, морщины – это была рука двадцатилетней девушки. Катерина Николаевна грустно усмехнулась про себя, понимая, что все происходящее – лишь сон. Глянула на учеников, с трудом узнавая их забытые лица. «Господи, это же первый мой класс! Как давно это было!» - накануне войны.
         - Здравствуйте дети! – сказала она по привычке.
        Дети, встав, захлопали крышками парт, выкрашенных в черный траурный цвет. Вовсе не потому, добавлю от себя, что события происходят на Небесах, а просто советские парты были такие. Сделаны они были на века из толстенных дубовых досок. Скамейка – одна на двоих. За одной партой, как правило, сидели мальчик и девочка. По середине парты шла неровная линия - граница, процарапанная перочинным ножиком для того, чтобы обозначить свою территорию. Граница есть граница, и нарушать, ее не дозволено, так как нарушение сурово карается на месте ударом учебника по голове. Хуже всего было после уроков. Дежурили «партами». Мальчик и девочка. Мальчик переворачивает парты на бок, а девочка шваброй моет пол. За водой, естественно, приходилось бегать мальчишкам. Но, с возрастом, мы начинали ценить эти минуты уединения, когда зарождалась любовь. Я сидел с девчонкой, которая была невероятной чистюлей и мыла пол по нескольку раз, то и дело, гоняя меня за чистой водой. Мне, дураку, было тогда и невдомек, что она любит меня и хочет подольше побыть со мной наедине, в надежде, что я наконец-то замечу ее красоту.
         - Садитесь, дети! – сказала Катерина Николаевна.
         Все сели за исключением одного ученика. Катерина Николаевна без особого труда узнала всеобщего учительского любимчика – Янаевского – председателя Совета пионерской дружины, а позже комсорга школы. Она попыталась вспомнить его имя, но не смогла, так как имя в школе не в почете - учителя обращаются к ученикам чаще всего по фамилии, а дети по прозвищу. Но я пытаюсь написать роман, а не милицейский протокол, поэтому назову его, допустим, Семеном. Как будто не было известных политических деятелей в нашей стране с подобным именем. Ну а если вдруг найдется  где-то на просторах страны Семен Янаевский, знайте, что они лишь однофамильцы.
          Катерина Николаевна приветливо улыбнулась ему.
          - Ты дежурный? Кого нет на уроке?
          - Все есть, Октябрина Николаевна.
          Забытое имя, резануло имя Катерине Николаевне. Но в то время – середина тридцатых – она была Октябриной Николаевной Сталинской.
           - Вот и отлично! Садись!
           Сеня, не забыв поддернуть отутюженные брюки со стрелкой, чтобы не помять их, сел за парту, но тут же с воплем вскочил. На  скамейке, острием вверх, лежала канцелярская кнопка. Он схватил с парты учебник истории и огрел им по голове Васю Сидоркина, который сидел за ним.  Имя Васи удивительным образом соответствовало внешнему виду ученика – рыжий, конопатый, верзила, одним словом, типичный забияка и двоечник.
           - И не стыдно, Янаевский? – строго сказала Катерина Николаевна. – Ты, ведь, председатель совета пионерского отряда и должен быть примером для всего класса.
                Перед Янаевским сидел Мухин по прозвищу крыса. О школьных прозвищах и их влиянии на судьбу человека следовало бы написать научный трактат. Хотелось, чтобы этим кто – ни будь, занялся всерьез. Гадают по имени человека, но чаще всего оно родители дали его своему чаду, как говорится, от фонаря. Год назад у моей крестной, которой уже немало лет, родился малыш, о котором говорят: поздний ребенок. Как я не уговаривал их дать ему  имя по святцам, они выбрали то, что понравилось им. В дни Майдана многие мамаши, охваченные патриотическими чувствами, назвали детишек Майданчиками. Не трудно предугадать, как будут дразнить его в школе.
          Но не спешите обзывать моих земляков майданутыми на всю голову. Вот для примера лишь несколько имен из нашего счастливого прошлого:
 Дазвсемир - “Да здравствует всемирная революция“,
 Дотнара - “Дочь трудового народа“,
 Ленгенмир - “Ленин - гений мира“,
 Ленинид - “Ленинские идеи“,
Лориэрик - “Ленин, Октябрьская Революция, Индустриализация, Электрификация, Радиофикация и Коммунизм“,
Леундеж - “Ленин умер, но дело его живет“,
Пофистал - “Победитель фашизма Иосиф Сталин“,
Пятвчет - “Пятилетку в четыре года!“,
 Урюрвкос - “Ура, Юра в космосе!“,
 Перкосрак - “Первая космическая ракета“ и многие другие. Лично мне очень нравится, по мелодичности звучания имя Вилен. Его обладатель, мой друг, считал, что оно французское и предки его были дворянами, но я разочаровал его, расшифровав имя: Владимир Ильич Ленин – Вилен. На одного друга у меня стало меньше.
       Вот перечень идиотских имён детишек, родившихся в 2012 году по данным ЗАГСА: Алена-Цветочек, Софья-Солнышко, Россия, Лиса, Ангел, Господин, Мир, Принц и Саша-Александр. А зайдите в социальные сети. Бог ты мой, кого вы там только не найдете: и Христа, и Деву Марию, Сатану и прочую нечисть. Меня самого Матрица окрестила сначала Иванушкой – Дурачком, а затем Радомиром Радоми Ра, о чем я уже писал. Имя в социальных сетях – это торговое название арктурианской программы. Вот и появляются такие грустные стихи:
  Не в небо, а вниз
Росса Воронова
Не кажется ль вам, что мы часто
Ведомые кем-то по жизни?
Как роботы мы безучастны,
И как манекены, без мысли.

Пусть куклам не хочется кланяться,
Но дернут за ниточки их,
И "бис" кукловодам достанется
От этих движений чужих.

Нас тянут оковы невидимо
То влево, то вправо, то вниз.
Мы снова бездумно, рачительно
Танцуем под чей-то каприз.

Судьбой называем случайности,
Водимые властной рукой,
Безмолвно бросаемся в крайности,
Свой путь заменяя игрой.

Не можем по-своему выкрикнуть
Придуманных кем-то реприз.
Не снять этих нитей, не выкинуть,
И смотрим не в небо, а вниз.


© Copyright: Росса Воронова, 2013
Свидетельство о публикации №113090710133
Люди-марионетки
Дайм Смайлз
вдохновение от http://www.stihi.ru/2013/09/07/10133
По  сути, люди как марионетки,
Заложники неведомой судьбы.
Бессильные, усталые рабы,
Живущие, в своих бетонных клетках.

За нитки кто-то дергает умело,
Теченьям жизней задавая тон.
И за людей все сам решает он,
До душ чужих ему совсем нет дела.

К тому ж вдобавок, ветреная мода,
И телевизор, с тысячей реклам
Что пить и есть навяжут ловко вам,
И как одеться при плохой погоде.

А пресса чем порадует хорошим?
Сомнительным потоком новостей,
С приправой политических затей.
То и другое, в сущности  brainwashing*…

Опутывают нити, словно сети.
А вырвешься из них, неровен час,
Из закулисья, злобный Карабас
 Вмиг выбежит, грозя суровой плетью.

Так проживают жизни люди-куклы,
В блужданьях по сценариям чужим,
На мир взирая взглядом не живым.
А затуманенным бездумно-тусклым….

 brainwashing (англ.) - "промывка мозгов", идеологическая обработка,  политическая пропаганда.


© Copyright: Дайм Смайлз, 2013
Свидетельство о публикации №113091400329
       У меня в социальных сетях много имен, кроме тех двух, что я назвал – Иванушка –Дурачок и Радомир Радомира Ра, от которого осталось лишь Радомир Ра, так как сайт «хорошие» люди блокировали  - я и Сказочник, Учитель Школы Богов и Людей, Светлый Оборотный Рыцарь Любви, Великий Аттрактор, Смирагл 000 000 7, Конь Огненный Крылатый Оборотный и еще целая куча. Одним словом: черт ногу сломит.
       Не спешите меня судить, ведь у Господа не одно, а целых 72 имени в Библии, причем, уверяю Вас, список далеко не полный, так как количество имен – ников – программ означает возможность человека жить в разных измерениях.
     Поясню свою мысль: Бог – Отец, Бог – Святой Дух и Бог Сын – Христос. Уж, не по тому ли у нас – русских есть имя, отчество и фамилия, а у всего остального мира лишь имя и фамилия, то есть они живут не по Новому а – Ветхому Завету. Но надо не забывать, что в наши предки жили в мире четвертого уровня, в котором миры Нави, Яви, Прави и Слави были единым целым. А для того, чтобы общаться с Богом не надо было ходить в церковь, так как Бог у славян жил в их душе и разговаривал с ними, как на прямую, так и посредством знаков, которые надо было замечать в природе.
        Позже мы с вами обязательно продолжим разговор на эту тему, а сейчас не будем отвлекаться от повествования о первом визите Катерины Николаевны – матери одного из главных персонажей романа в Небесную ССР.
        Прозвище у Мухина, по логике должно быть простым и понятным: Муха, но все называли его Крысой, даже учителя, что говорит само за себя.  Прозвище объяснялось довольно просто: он любил крысятничать, готовясь продолжить славную династию чекистов – его отец работал в НКВД. По его милости школа лишилась прекрасного математика Абрама Моисеевича, который влепил Мухину - младшему заслуженную единицу в четверти, после чего продолжил постигать тонкости педагогики в местах не столь отдаленных.
     Мухин сидел за Сидоркиным – тем самым «террористом», который встретил Катерину Николаевну за стеной Небесной ССР. Мухин стащил у него дневник, чтобы передать Катерине Николаевне.
     А ну полож на место! А то, как двину! – пригрозил он Мухину.
     Катерина Николаевна усмехнулась про себя: «Кто бы мог подумать, что из Сидоркин, который имел по русскому языку твердую двойку, станет писателем – тем самым, кого застала у него в гостях отличница из последнего ее класса, которая принесла ей старый учебник истории СССР 1937 года издания. Тот самый учебник, который фигурировал на процессе по делу «террориста» Сидоркина. Вернее, должен был фигурировать, но учебника следователь не нашел, хотя проверил сумки всех учеников, но не додумался заглянуть в учительский стол.
     Сидоркин задумал роман об их классе, который хотел выпустить на 50 летний юбилей в 1991 году. В живых из класса осталось немного. Они окончили школу в 1941 году. Сразу же поясню молодым читателям: «В 1933-37 гг было осуществлено обязательное 7-летнее обучение в городах и рабочих поселках[2]. Уже в 1938/1939 учебном году в СССР 97,3 % детей, окончившие начальные классы, перешли учиться в среднюю школу[28].
Согласно плану третьей пятилетки планировалось также введение всеобщего среднего образования в сельской местности, однако оно не было осуществлено в связи с началом Великой Отечественной войны. И 7-летнее всеобщее обучение в СССР было осуществлено только в 1950-56 гг.»[2] https://ru.wikipedia.org/wiki/
А в старших классах – 8 10 классы средней школы – учились за денежки. «В 1940 году вышло постановление СНК СССР «Об установлении платности обучения в старших классах средних школ и в высших учебных заведениях СССР и об изменении порядка назначений стипендий».[38]. Согласно этому постановлению, с 1 сентября 1940 года вводилось платное обучение в 8—10 классах средних школ, техникумах, педагогических училищах, сельскохозяйственных и других специальных средних заведений, а также высших учебных заведениях.
Для учащихся 8-10 классов средних школ, техникумов, педагогических училищ, сельскохозяйственных и других специальных средних заведений плата составляла от 150 до 200 рублей в год. Обучение в высших учебных заведениях стоило от 300 до 500 рублей в год. Плата за обучение составляла в 1940 году в среднем примерно 10 % от семейного бюджета (при одном работающем), в 1950 году и далее вплоть до отмены оплаты в 1954 — около 5 %»[39]. https://ru.wikipedia.org/wiki/
    После окончания школы, как правило, шли учиться ремеслу в ФЗУ. «В 1930—1939 годах обучение проходило в основном на базе 7-летней школы и, из-за сокращения часов на общеобразовательные предметы, срок обучения снизился до 1,5;2 лет. В 1940 году большинство школ ФЗУ были реформированы в школы фабрично-заводского обучения и ремесленные училища, сохранившись преимущественно в лёгкой и пищевой промышленностях.
В 1959—1963 годах наряду со всеми профессионально-техническими учебными заведениями системы Государственных трудовых резервов СССР школы ФЗУ были преобразованы в профессионально-технические училища (ПТУ) с различными сроками обучения.
За время существования школ ФЗУ было подготовлено около 2,5  млн.квалифицированных рабочих». https://ru.wikipedia.org/wiki/-
….Причем, накануне войны шли в ФЗУ по разнарядке, а не собственному желанию.
     «Как давно это было!» - подумала Катерина Николаевна и вспомнила слова ее любимой песни: «Как молоды мы были, как искренно любили, как верили в себя». Она с грустью посмотрела в окно. Форточка нараспашку, несмотря на трескучий мороз.
      Вы что, с ума сошли?! На улице холодрыга, а у вас форточка открыта! Немедленно закройте! – потребовала она и зябко повела плечами.
     Янаевский услужливо бросился к окну и закрыл форточку. В классе чуть потеплело, но ненамного – когда еще прогреется выстуженная комната. У ребят зуб на зуб не попадал, а на девчонок жалко было смотреть. Катерина Николаевна пожалела детей:
     - Накиньте пальто, а то совсем окоченеете! – предложила она детям.
     К вешалке из всех учеников, однако, пошла лишь одна Маша Гольдман. Но и она, почувствовав спиной осуждающий взгляд одноклассников, вернулась полдороги. От холода у нее посинел кончик носа, но, несмотря на это, она с заверила Катерину Николаевну:
      - Спасибо, Октябрина Николаевна, нам не холодно.
      - Ученики, стуча от холода зубами, вразнобой закричали:
      - Тепло!
     А Вася Сидоркин тот и вовсе расстегнул верхние пуговицы форменной гимнастерки и, стал махать перед лицом учебником, словно бы ему и на самом деле было жарко.
     - Фу, как жарко! Сейчас бы водички холодной напиться.
     - Вася, прекрати паясничать! - забыв о том, что разговаривает с будущим классиком советской литературы, потребовала от него Катерина Николаевна. – Опять ты за свои штучки?! Давно мать в школу не вызывала?
     - А что?! Я – ничего… - стал оправдываться Вася. – Чуть что, сразу Сидоркин крайний! Окно само открылось от сквозняка. А всем лень закрыть, вот и мерзнут, А мне – тепло!
     - На улице – трескучий мороз, а ты форточку открыл. Мы на зиму щели в окне бумагой заклеили, так что форточка не могла сама открыться. Хоть бы девочек пожалел! На них лица нет от холода! Машенька, вон, совсем окоченела. Опять с ангиной сляжет.
     Маша - единственная отличница в классе была тихой послушной примерной девочкой за что ее любили учителя и недолюбливали  ученики, так как ее постоянно приводили в пример учителя. А кому это понравится? «Почему задачу не решили?» - спросит математик. «Сложная очень! – оправдываются ученики. – Не поняли. Вы еще раз объясните». «неужели я так плохо объяснял, что никто не понял?» - досадовал на себя учитель. Маша поднимала руку и говорила: «Я поняла». Кому, скажите на милость, понравится? Вообще-то, Маша была неплохой девчонкой – не зазнавалась и давала списывать. Только часто болела и пропускала школу.
     Вася сказал серьезным тоном:
    - Пусть закаляется! Челюскинцам, думаю, похолоднее было, а никто не заболел. А на войне…
     Катерина Николаевна нахмурилась.
     - Ты с кем воевать удумал, Аника – воин?
     Вася уверенно заявил:
     - Знамо дело, с фашистами! С кем же еще?
     Мухин, знавший все про всех, сообщил Катерине Николаевне:
      - А Сидоркин собрался в Испанию бежать, чтобы за фашистов одолеть. У него и компас есть. – За что и получил в очередной раз от Васи учебником по голове.
     - Прекрати безобразничать! – прикрикнула на него Катерина Николаевна.- дневник, однако, не потребовала, понимая, что сама виновата в происшедшем. На прошлом уроке она рассказывала детям о челюскинцах и вот результат – закаляются! Улыбнувшись, Катерина Николаевна продолжила: - думаю, челюскинцам не было жарко. Но, мне кажется, что Отто Юльевич Шмидт – руководитель экспедиции – не одобрил бы вашего «геройства». Сами подумайте: кому на пользу пойдет такое «закаливание»? Маша и девчонки простынут. Пропустят школу. Отстанут. Вы – дети! И ваша главная задача – учиться! Так что, Вася, вместо того, чтобы заниматься глупостями, ты бы лучше двойку исправил по географии, а то заплутаешь по дороге в Испанию. Правильно я говорю, Сеня? – спросила она у Янаевского – председателя пионерского отряда.
      К ее великому удивлению, Сеня, что было на него не похоже, не согласился с Катериной Николаевной – в то время комсоргом школы.
     - Да, Октябрина Николаевна, мы – дети! Но мы не просто дети, а – советские дети! Да, мы должны хорошо учиться. Но не просто учиться – этого советскому школьнику мало, как вы нам говорили на сборе дружины, а учиться бить фашистов, стойко переносить  все тяготы и лишения, которых будет немало на нашем великом пути к коммунизму и мировой пролетарской революции, - с пафосом повторил он слова Катерины Николаевны. -  Партии нужны не кисейные барышни, которые спят на пуховых перинах и ревут по любому поводу и без, как… - сказал он и с осуждением посмотрел он в сторону Маши. – Партии нужны закаленные бойцы – сталинские соколы, которые готовы, не колеблясь, отдать свои жизни за светлое будущее всего человечества – коммунизм!
     В заключение будущий секретарь обкома партии  наизусть с выражением продекламировал  стихотворение Светлова:
     -Гренада
Мы ехали шагом,
Мы мчались в боях,
И "Яблочко"-песню
Держали в зубах.
Ах, песенку эту
Доныне хранит
Трава молодая -
Степной малахит.

Но песню иную
О дальней земле
Возил мой приятель
С собою в седле.
Он пел, озирая
Родные края:
"Гренада, Гренада,
Гренада моя!"

Он песенку эту
Твердил наизусть...
Откуда у хлопца
Испанская грусть?
Ответь, Александровск,
И, Харьков, ответь:
Давно ль по-испански
Вы начали петь?

Скажи мне, Украйна,
Не в этой ли ржи
Тараса Шевченко
Папаха лежит?
Откуда ж, приятель,
Песня твоя:
"Гренада, Гренада,
Гренада моя"?

Он медлит с ответом,
Мечтатель-хохол:
- Братишка! Гренаду
Я в книге нашел.
Красивое имя,
Высокая честь -
Гренадская волость
В Испании есть!

Я хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.
Прощайте, родные,
Прощайте, друзья -
"Гренада, Гренада,
Гренада моя!"

Мы мчались, мечтая
Постичь поскорей
Грамматику боя -
Язык батарей.
Восход подымался
И падал опять,
И лошадь устала
Степями скакать.

Но "Яблочко"-песню
Играл эскадрон
Смычками страданий
На скрипках времен...
Где же, приятель,
Песня твоя:
"Гренада, Гренада,
Гренада моя"?

Пробитое тело
Наземь сползло,
Товарищ впервые
Оставил седло.
Я видел: над трупом
Склонилась луна,
И мертвые губы
Шепнули "Грена..."

Да. В дальнюю область,
В заоблачный плес
Ушел мой приятель
И песню унес.
С тех пор не слыхали
Родные края:
"Гренада, Гренада,
Гренада моя!"

Отряд не заметил
Потери бойца,
И "Яблочко"-песню
Допел до конца.
Лишь по небу тихо
Сползла погодя
На бархат заката
Слезинка дождя...

Новые песни
Придумала жизнь...
Не надо, ребята,
О песне тужить.
Не надо, не надо,
Не надо, друзья...
Гренада, Гренада,
Гренада моя!
     Весь класс вместе с  Катериной Николаевной слушали Сеню как зачарованные. Маша от стыда опустила глаза. Она понимала, что Сталин, говоря о кисейных барышнях, имел в виду лично ее. Такие , как она, не нужны Стране Советов. Стране нужны герои. Вася, хоть и плохо учится, но из него вырастит настоящий герой. Даром что ли, уже сейчас - в 11 лет -он собрался сбежать на гражданскую войну в Испанию. На глазах у Маши выступили слезы. Она украдкой размотала шарф, который утром мама заставила ее повязать вокруг шеи, чтобы не простыть, и украдкой спрятала его в парту. Катерина Николаевна заметила это, но промолчала. Она задумчиво подошла к окну. Помолчала, не зная, что сказать ей, живущей в конце восьмидесятых, ее ученикам из 1937 года многие из которых отдали жизнь, защищая страну от фашистов.
     На глазах, помимо ее воли, выступили слезы. Ей было жаль этих детей, жаль себя. И она впервые подумала о том, что самые счастливые из них те, кто не дожил до сегодняшнего дня, когда героев стали называть оккупантами, совками и отталкивать от прилавка, когда они, как ветераны, пытались купить что – либо без очереди. «Какой же Вася молодец, что не озлобился, пройдя через сталинские лагеря, и решил написать о них книгу воспоминаний, которую решил озаглавить: «Моя Родина – СССР».
     - Понимаете дети, - неуверенным тоном начала Катерина Николаевна, не зная еще, что скажет им, - Сталин, действительно, говорил, - она вовремя спохватилась, вспомнив, что за окном канун 1938 года и поправила себя: - … говорит. – Она не могла, а главное не хотела говорить им страшную правду о том, что Сталин, которого они считали богом, будет обвинен в кровавых репрессиях тридцатых годов,  голодоморе украинцев, что настанет время, когда она станет стыдиться своей фамилии – Сталинская. Да ученики и не стали бы ее слушать. «А кто для меня теперь Сталин? – спросила она себя. – Кровавый диктатор душитель свободы или Отец Народов?» - она не готова была еще ответить на этот вопрос. Вместо слов, Катерина Николаевна, по примеру Маши, стянула с плеч пуховый платок, в который привычно куталась, и решительно открыла форточку после чего, не горбясь, прошла к доске и заглянув в  классный журнал, написала тему урока:
«Сталинская Конституция – торжество подлинного гуманизма». И поставила, вопреки правил, в конце предложения жирный восклицательный знак, выражая тем самым свое отношение к Перестройке и новому курсу партии на Демократию и Гласность, которые вылились в оплевывание истории, надругательство над памятью павших героев, развал страны и вседозволенность.
        Мухин требовательно поднял руку.
      - Ну, что тебе опять, Мухин? – раздраженно воскликнула Катерина Николаевна, которая очень не любила, когда ее прерывали.
      - А вы будете домашнее задание проверять?
      Катерина Николаевна сморщила лоб, безуспешно пытаясь вспомнить что она могла задать детям 50 лет назад.
      - Разве  я что-то задавала вам на каникулы?
      Ученики вразнобой ответили, правда, без особой радости:
      - Задавали!
     Катерина Николаевна обвела глазами класс. Несколько человек, в том числе и Сидоркин, опустили глаза, что явно свидетельствовало о том, что о домашнем задании во время зимних каникул они не вспоминали. Зато Мухин аж дрожал от нетерпения. Не дожидаясь, когда Катерина Николаевна назовет его фамилию, он вскочил и выпалил:
      - На каникулы вы задавали нам написать клятву, используя текст  учебника на странице 191 – 192.
      У Катерины Николаевны не было под рукой учебника, и она попросила Машу прочесть.
     - Ленин умер, но дело его живет. – С выражением прочла Маша.
      «Как я могла забыть? - удивилась Катерина Николаевна. – Январь… 21 умер Ленин. Вот почему мы в середине года учим последние параграфы учебника».
     - Читать дальше? – спросила Маша.
     - Да, читай.
     - «Клятва Сталина. Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!»
      - Достаточно! – прервала ее Катерина Николаевна.
      Она и сегодня помнила эти Сталинские слова и могла процитировать их по памяти:
     «Имя Ленина стало самым любимым именем трудящихся и эксплуатируемых масс.
     Русские и украинцы, башкиры и белорусы, грузины и азербайджанцы, армяне и дагестанцы, татары и киргизы, узбеки и туркмены – все они одинаково заинтересованы в укреплении диктатуры пролетариата…
     Товарищ Ленин неустанно говорил нам о необходимости добровольного союза народов нашей страны, о необходимости братского их сотрудничества в рамках Союза Республик.
     Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять Союз Республик. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!..
    Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своей жизни для того, чтобы укреплять и расширять союз трудящихся всего мира – Коммунистический Интернационал!» /Краткий курс истории СССР под редакцией проф.А.В Шестакова. Учебник для 3 –го и 4-го классов. Учпедгиз – 1937 год, стр.192/
      Катерина Николаевна, наконец - то, вспомнила тот памятный урок в 1937 году. Первый урок после зимних каникул. Впервые в городе и везде в стране установили новогоднюю елку. А Маша, как лучшая ученица школы, получила приглашение на Главную елку страны в Москву в Дом Советов. Хоть Сталин и говорил, «что у нас каждая елка главная» все знали, что главная елка у нас стране в Кремле, где работает товарищ Сталин.
       Ученики купили новые, пахнущие типографской краской, учебники. Один из них хранился в ее столе. Пророческая черная коленкоровая обложка, словно бы  авторы учебника знали, какая участь ждет детей, которые будут учиться по нему. И не только учеников, а и страну. Все то, что было когда-то свято для нескольких поколений советских людей.
      В последний учебный день накануне учебного года, когда уже выставлены все оценки, Катерина Николаевна  дала детям задание: самостоятельно прочитать 61 параграф и написать свою клятву, а сама стала выставлять в табеля четвертные оценки. Дети, впервые в жизни, получившие из рук Деда Мороза Новогодние подарки, естественно, не успели написать клятву, и она сказала им дописать на каникулах. В то время дети еще не очень – то верили в Деда Мороза и не писали ему письма - заказы, которые выполняли родители, а вот в Сталина верили все. Ему и адресовали ученики 4-a класса свою клятву.  Но сталось так, что домашнее задание детей она так и не проверила.
      - Кто прочтет свою клятву? – спросила она тогда. Лес рук. Подняли все, в том числе и Вася Сидоркин. – Прочтет… - она обвела глазами учеников. – Давайте послушаем Сидоркина. В кои-то веки он выполнил домашнее задание, - иронично сказала Катерина Николаевна.
      Вася встал и запрыгал от нетерпения:
      - Можно мне в туалет, а то я на перемене не успел?
      - Иди, горе ты мое луковое, - вздохнула Катерина Николаевна. – Но возвращайся побыстрее, а то не успеешь прочитать свою клятву.
      - Успею! – заверил ее Сидоркин и вразвалочку продефилировал к двери. На его лице можно было без особого труда прочесть: пронесло! Вслед за Сидоркиным руку поднял и Мухин.
      - Тоже хочешь выйти? – недовольным голосом спросила Катерина Николаевна.
      - Нет, Октябрина Николаевна, я на переменке два раза бегал. – И, боясь видимо, что ему не дадут договорить, затараторил: - Мы вместе с папой домашнее задание делали. Он у меня – чекист. Он сказал, что…
      Катерина Николаевна попыталась прервать словоохотливого ученика и услышала лишь конец фразы.
      - … давно пора шлепнуть. У папы самый настоящий пистолет. – Мухин развел руки на ширину плеч, показывая размеры папиного пистолета, которым он «шлепает» врагов народа. – Вот такой. Он его каждый день разбирает, смазывает и мне дает подержать. А вчера сказал, что шлепнул из этой штуковины самого главного троцкиста в нашем городе.
      - Мухин, сядь на место!  - завопила благим голосом Катерина Николаевна.- Болтун – находка для шпиона. Нечего сплетни в школе распускать. – И, обращаясь ко всему классу, назидательно сказала: - Не обо всем, что взрослые говорят дома, надо сообщать на уроке.
      Янаевский, видимо, из лучших побуждений, напомнил ей о Павлике Морозове, имя которого носил их пионерский отряд. Катерина Николаевна попыталась объяснить детям свою позицию, но не сумела убедить их в том, что существует принципиальное различие между борьбой пионера – героя с кулаком – мироедом, который прячет хлеб во время голода и преподлым доносом на родителей. Но дети не различают полутонов и оттенков. Для них: белое – это белое, а черное – это черное.Учеников не удовлетворил ее ответ. Отметая появившиеся у нее в последние годы сомнения, Катерина Николаевна сказала:
      - Подвиг пионера – героя Павлика Морозова – пример, достойный подражания! – После этих слов у нее все поплыло перед глазами. Чтобы не упасть, она села на стул - Катерина Николаевна  никогда не сидела во время урока за учительским столом, особенно во время контрольных работ. Механически, словно не она, а кто - то другой, сидевший внутри нее, продолжила говорить: - отец Павлика был председателем сельсовета в глухой таежной деревушке на Северном Урале и продавал раскулаченным фиктивные справки об освобождении. Пионер – герой Павлик Морозов рассказал об этом секретарю райкома партии и дал на суде правдивые показания против отца. За что его невзлюбили родственники отца – такие же кулаки и враги народа, как и он сам. С тех пор они затаили на него злобу и ждали удобного случая, чтобы расправиться с отважным пионером.
       Павлик вместе со своими друзьями – пионерами – помогали старшим товарищам – коммунистам -  организовать в деревне колхоз. Кулаки гноили зерно в земле и не хотели отдавать его советской власти. Павлик показал уполномоченному место, где был спрятан хлеб, за что нелюди – кулаки зверски убили Павлика и его младшего брата.
      Боль обручем сдавила голову. Морщась от боли, Катерина Николаевна помассировала виски. Слегка полегчало, но перед глазами была какая-то дымка. Ее сознание как – будто бы раздвоилось. Она понимала, что все происходящее с ней – лишь сон. Но какой-то странный сон, сотканный из обрывков школьных воспоминаний. Действительно, была клятва, но не в 37 году, а значительно позже – после принятия Морального кодекса строителя коммунизма на XXII съезде КПСС в 1961 году – Нагорная проповедь Н.С.Хрущева. Вот  ее текст, если кто-то не слышал о ней:
Свод принципов коммунистической морали, вошедший в текст Третьей Программы КПСС, принятой XXII съездом  КПСС
1.Преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине, к странам социализма.
2.Добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест.
3.Забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния.
4.Высокое сознание общественного долга, нетерпимость к нарушениям общественных интересов.
5.Коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного.
6.Гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку друг, товарищ и брат.
7.Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни.
8.Взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей.
9.Непримиримость к несправедливости, тунеядству, нечестности, карьеризму, стяжательству.
10.Дружба и братство всех народов СССР, нетерпимость к национальной и расовой неприязни.
11.Нетерпимость к врагам коммунизма, дела мира и свободы народов.
12.Братская солидарность с трудящимися всех стран, со всеми народами.
От себя замечу, что спустя 50 лет ее прокомментировал В.В.Путин, учившийся, как и я, в циничные застойно – запойные 70 –е годы:
 19 декабря 2013 года на   пресс – конференции журналистов  президент В. В.Путин на вопрос очередного корреспондента выразил любопытную мысль. (Воспроизвожу ее примерно, по памяти).
- Религия несет России идеи, которые сцементирует ее как государство. Более того их уже ранее использовали руководители Советского Союза в написании морального кодекса строителя коммунизма – слабого подобия Библии.-
Набрал заинтересовавший меня вопрос в поисковом окне Яндакса, и сразу в одной из полученных ссылок получил следующий текст:
По утверждению политолога Ф. М. Бурлацкого, моральный кодекс строителя коммунизма был написан при следующих обстоятельствах:
Дело было в Подмосковье, на бывшей даче Горького. Шёл 1961 год. С группой консультантов ЦК КПСС я работал над программой партии ; с начала и до конца. Нашей группой руководил секретарь ЦК Борис Николаевич Пономарёв, а непосредственную работу осуществлял его зам ; Елизар Ильич Кусков, прекрасной души человек, остро пишущий и тонко чувствующий слово журналист.
Пономарёв и говорит: «Никита Сергеевич Хрущёв просмотрел всё, что вы написали, и советует быстро придумать моральный кодекс коммунистов. Желательно в течение трёх часов его переправить в Москву».
Стали фантазировать. Один говорит «мир», другой ; «свобода», третий ; «солидарность»… Я сказал, что нужно исходить не только из коммунистических постулатов, но и также из заповедей Моисея, Христа, тогда всё действительно «ляжет» на общественное сознание. Это был сознательный акт включения в коммунистическую идеологию религиозных элементов.
Буквально часа за полтора мы сочинили такой текст, который в Президиуме ЦК прошёл на «ура».
— Судьба дала мне шанс, беседа с Ф. М. Бурлацким, «Российский адвокат», № 5, 2007.
В 2009 году Геннадий Зюганов заявил «Я считал и считаю, что первым коммунистом был Иисус Христос, Нагорная проповедь написана не хуже «Морального кодекса строителя коммунизма». Собственно, «Моральный кодекс строителя коммунизма» списали с Нагорной проповеди. ».
В 2012 году он сказал: «Если вы возьмете моральный кодекс строителя коммунизма и нагорную проповедь Иисуса Христа и положите рядом, то вы ахнете: они совпадают полностью по тексту».
Позднее Зюганов ещё раз сравнил моральный кодекс строителя коммунизма с Нагорной проповедью: «Когда я положил Моральный кодекс строителей коммунизма рядом с «Нагорной проповедью», оказалось, что мы переписали Кодекс из Библии, но написали хуже — в Библии написано лучше»».
Открыл другую ссылку. Да, похоже, наши оппоненты уже вложили свои пять копеек.
«Либералы и черносотенцы в своем стремлении опорочить коммунистов прибегают к самым подлым и нелепым выдумкам. Например, утверждают, что Кодекс строителя коммунизма был «взят у христианства», «списан» с десяти христианских заповедей. Чтобы увидеть, что это ложь, достаточно просто сравнить то и другое».
И сравнивают: «Моральный кодекс строителя коммунизма» и «Десять божьих заповедей» напрочь забыв про «Нагорную проповедь Иисуса Христа». Более того они отрицают свидетельства авторитетных руководителей своей же партии. Впрочем, дело не в злопыхателях.
Может, истину Спасителя нужно донести до каждого человека. И не только вложить заповеди Божие в сердца людей, но и украсить ими стены домов и баннеры городов великой страны. http://blogs.pravkamchatka.ru/dar/?p=237
Лучше опубликую Нагорную проповедь Христа целиком, чтобы самомоу не забывать, да и читателям напомнить:
НАГОРНАЯ ПРОПОВЕДЬ.
Евангелие от Матфея
ENGLISH
«Нагорная проповедь» (Матфея 5:1-7:29; Луки 6:12-41) на наших страницах является точной копией текста русской библии синодального перевода. В ней Господь Иисус Христос высказал всю суть Своего учения. Самое основное это «Заповеди блаженства», но кроме них есть еще много других поучений. Нагорная проповедь начинается Заповедями блаженства, а кончается «Притчей о благоразумном строителе» (Матфея 7:24-27) которая нас учит на каком основании нужно строить нашу жизнь и что именно во время беды ясно видно преимущество жизни по заповедям Закона Божия.
ГЛАВА 5    (Арх. Аверкий)
Заповеди блаженства
1. Увидев народ, Он взошел на гору;
и, когда сел, приступили к Нему ученики Его.
2. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря:
3. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.
4. Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
5. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
6. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.
7. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
8. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
9. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.
10. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.
11. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня.
12. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах:
так гнали и пророков, бывших прежде вас.
Вы - соль земли
13. Вы - соль земли.
Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?
Она уже ни к чему негодна,
как разве выбросить ее вон на попрание людям.
Вы - свет мира
14. Вы - свет мира.
Не может укрыться город, стоящий на верху горы.
15. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике,
и светит всем в доме.
16. Так да светит свет ваш пред людьми,
чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного.
Не нарушить пришел Я, но исполнить.
17. Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков:
не нарушить пришел Я, но исполнить.
18. Ибо истинно говорю вам:
доколе не прейдет небо и земля,
ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона,
пока не исполнится все.
19. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей,
тот малейшим наречется в Царстве Небесном;
а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном.
20. Ибо, говорю вам,
если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев,
то вы не войдете в Царство Небесное.
Нельзя гневаться
21. Вы слышали, что сказано древним:
не убивай, кто же убьет, подлежит суду.
22. А Я говорю вам, что всякий,
гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду;
кто же скажет брату своему: "рака", подлежит синедриону;
а кто скажет: "безумный", подлежит геенне огненной.
23. Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику
и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя,
24. оставь там дар твой пред жертвенником,
и пойди прежде примирись с братом твоим,
и тогда приди и принеси дар твой.
25. Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним,
чтобы соперник не отдал тебя судье,
а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу;
26. истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта.
Нельзя прелюбодействовать в сердце своем
27. Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй.
28. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.
29. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.
30. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.
Нельзя разводиться
31. Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную.
32. А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует.
Не клянись вовсе
33. Еще слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои.
34. А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий;
35. ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя;
36. ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным.
37. Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого.
Просящему у тебя дай
38. Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб.
39. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую;
40. и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду;
41. и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.
42. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся.
Любить нужно всех, включая врагов
43. Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего.
44. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас,
45. да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.
46. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?
47. И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?
Будьте совершенны
48. Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.
ГЛАВА 6    (Арх. Аверкий)
Милостыню нельзя делать на показ
1. Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного.
2. Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою.
3. У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая,
4. чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.
Как нужно молиться
5. И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою.
6. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.
7. А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны;
8. не уподобляйтесь им, ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него.
Господня молитва
9. Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое;
10. да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
11. хлеб наш насущный дай нам на сей день;
12. и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
13. и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.
Нужно прощать
14. Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный,
15. а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших.
Не нужно поститься на показ
16. Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою.
17. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое,
18. чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.
Не собирайте себе сокровищ на земле
19. Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут,
20. но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут,
21. ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.
Светильник для тела есть око
22. Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло;
23. если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?
Никто не может служить двум господам
24. Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.
25. Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?
26. Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?
27. Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?
28. И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут;
29. но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них;
30. если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!
31. Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться?
32. потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом.
33. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам.
34. Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы.
ГЛАВА 7    (Арх. Аверкий)
Не судите, да не судимы будете
1. Не судите, да не судимы будете,
2. ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.
3. И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?
4. Или как скажешь брату твоему: "дай, я выну сучок из глаза твоего", а вот, в твоем глазе бревно?
5. Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего.
Не давайте святыни псам
6. Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас.
Просите, и дано будет вам
7. Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;
8. ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.
9. Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?
10. и когда попросит рыбы, подал бы ему змею?
11. Итак если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него.
Золотое правило
12. Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки.
Входите тесными вратами
13. Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими;
14. потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.
Берегитесь лжепророков
15. Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные.
16. По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?
17. Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые.
18. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые.
19. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь.
20. Итак по плодам их узнаете их.
21. Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!", войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного.
22. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?
23. И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие.
Притча о благоразумном строителе
24. Итак всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне;
25. и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне.
26. А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке;
27. и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое.
Конец Нагорной проповеди
28. И когда Иисус окончил слова сии, народ дивился учению Его,
29. ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи. http://www.dorogadomoj.com/d385nag.html
 
….. Очень жаль, что о ней сегодня не вспоминают в церквях священнослужители, проклинающие врагов и славящих не Бога, а то, что от Лукавого.
И пришёл Лукавый к человеку и спросил:
- «Что есть твой Бог?»
И запечалился человек и сказал:
- «Спрашиваешь ты меня о самом сокровенном и святом для меня. Неужто и в этом искушать меня будешь?»
И сказал человек:
— Бог мой — царь мой. Он породил меня, он заботится обо мне. Он даёт мне пищу мою и питьё. Ему я молюсь несколько раз в день и заветы его исполняю. И читаю я священные книги и делаю всё как записано в них. И потому, что написано в них, сужу я себя и близких своих. И слушаю я пророков и священнослужителей Бога моего, и что они говорят мне, то и делаю. И делаю я всё, чтобы ублажить мне Бога моего. И знаю я, что Бог мой мною доволен, ибо здравствую я, и сад мой полон. И верю я что, живу жизнью праведника и что после смерти буду я в раю.
И усмехнулся Лукавый и сказал:
— По образу своему построил ты Бога своего. И поскольку невелик мир твой, то и Бога своего поставил ты лишь как пастырем над собой. — И сказал он, — оглянись вокруг себя — не весь ли мир этот, и тебя и меня Бог создал. Отчего же не стремишься ты познать Бога своего и сердцем и душой, и через себя и через мир, что он создал?.. Отчего же поставил ты себе границы, и сказал: «Вот буду я знать Бога моего от сих и до сих». И не только ли словами ты стремишься Бога своего познать, но не сердцем?..
И думаешь ты, что слушает и слышит Бог молитвы твои, а ведь даже учёные и дети ещё, со знанием детским своим относительно знания истинного небесного, говорят тебе как, мал ты в государстве Бога твоего. Ибо меньше чем песчинка ты по сравнению с Землей, на которой живёшь. И как песчинка Земля твоя по отношению к светилу твоему, которое греет и кормит тебя от тысячной дробинки от песчинки милости своей. А ведь и светило твоё со всеми планетами его не больше, чем прожилка малая на листе, что на дереве огромном, которое шелестит миллионами листьев таких. А само это дерево, не больше ли оно, чем песчинка на берегу океана, который есть Бог твой, который создал всё это, и тебя и меня?
И после этого Бог наш должен с престола своего склониться, что бы выслушивать и тебя и тебе похожих по тысяче раз, и тысяче раз на день. Полно, да видит ли он тебя вообще?.. И как не видишь ты частиц, что тело твоё составляют, не так же и Бог наш не видит и не может видеть тебя... И дал он тебе искру божью, что раздуть ты можешь до пожара. И пламя это Богу угодно, и тогда сможет он увидеть тебя с высоты своей. Но помни, что каждое пламя жжёт, и что бы увидел он тебя, ты гореть должен, а не тлеть!.. И такова ли жизнь твоя — горение?
И говоришь ты, что книги священные читаешь. Но знаешь ли ты, что много разных уровней глубины и смысла есть в книгах этих. И что видишь ты в них только самую наружную сторону, а глубины их не достиг. И ведёшь ты себя подобно обезьяне, читающей ноты. И как считает она, что самое важное — это значки на бумаге, но музыки за ними стоящей не слышит, так и ты думаешь, что понимаешь слова книг этих, но музыки небесной, за ними стоящей, не слышишь.
И не ведаешь ты, что молитвы даны тебе не для того, чтобы ублажал ты Бога твоего и говорил насколько велик Он в глазах твоих или просил бы Бога о чем-то, а для того чтобы истинно помнил ты о Нём во время даже каждого дыхания твоего.
И слушаешь ты пророков и священнослужителей в домах служения Бога твоего и забываешь ты, что и они — люди. И веришь ты им больше чем сердцу своему, ибо как сказал я, сердце твоё закрыто. И если бы открыл ты хоть чуть-чуть сердце своё перед Богом, то стали бы сами пророки твои приходить к тебе и просить, что бы научил ты их мудрости своей. Ибо если говоришь ты, что Бог твой в сердце твоём, и было бы это так на самом деле, то к чему выполнять служения, которые лишь помочь тебе в этом должны были.
И если сломал ты ногу свою, то ходишь с костылями, так как сам ходить не можешь. Но когда выздоровела нога твоя, то не отбрасываешь ли ты костыли, что мешают ходить тебе?.. Так же и молитвы в домах служения Богу твоему — костыли они для сердца твоего, но когда поселил ты Бога твоего в сердце своём навек, то и их, как костыли, отбросить должен.
И говоришь ты, что судишь близких твоих и соседей по тому, что написано в книгах твоих. И не это ли вершина вершин гордыни твоей необъятной? Как комар, даже нет, меньше чем микроб ты в глазах Бога твоего и туда же... Судить с глазами и ушами закрытыми плотно тех, кого не создал ты и не носишь в лоне своём!.. Помилуй, уж не богом ли себя считаешь?..
Тут Лукавый снова усмехнулся.
— Да как судить ты их смеешь, если не видишь ни рождения их, ни жизни, ни смерти?.. Даже Бог твой не судит их в сердце своём, а ты хочешь быть лучше его... Не лучше ты и граблей, что плуг судят за то, что в землю он слишком глубоко вонзается. И думаешь ты в простоте душевной, что один только шаг отделяет тебя от Бога твоего, и думаешь, что стоит тебе сделать этот шаг, как будешь ты у Бога «за пазухой». И не понимаешь ты, что стоит тебе подняться на один шаг, как увидишь ты, что и оттуда нужно шаг сделать, чтобы до Бога дотянуться. И затем ещё один. И так без конца. Однако и первый твой шаг, что ты сделал, приняв идею, что Бог есть и, выполняя ритуалы, считаешь ты путем, почти пройденным между тобой и Богом. И не думаешь ты, что шаг этот — как первый шаг муравья, что на Эверест решил взойти, и что перед тобой путь такой же длины, чтобы истинно достичь настоящего Бога твоего?
И усмехнулся Лукавый и ушёл... а человек не заплакал, но упал на лицо своё и был три дня как мёртвый...
http://my.mail.ru/community/solnschko/7D0C56DF2457F63F.html
 А вообще-то, что за зверь такой – государство и имеет ли  право Патриарх заканчивать молитву словами: «Слава Украины»?
Государство, по определению В.И. Ленина (Ульянова), это аппарат насилия. (В.И. Ленин, ПСС, «Государство и революция») Государство может быть диктаторским, или демократическим, монархией, или республикой. Суть это не меняет – все равно - аппарат насилия. В случае демократического государства происходит насилие большинства над меньшинством, это лучше чем обратная картина, но демократия тоже очень далека от совершенства. «Демократия – гадость, но лучшего ничего нет», - любил повторять Уинстон Черчилль.
Согласно Платону государство появилось в эпоху Зевса и олимпийских богов. Они поделили между собой по жребию все страны земли. При этом Аттика (территория древних Афин) досталась Афине и Гефесту, а остров Атлантида — Посейдону. Афина и Гефест населили Аттику благородными мужами и вложили в их умы понятие о демократическом государственном устройстве. Посейдон же установил на Атлантиде государство в форме наследственного царского правления, закрепив основы в законах. Таким образом, Платон считал, что для организации правильных форм земной жизни необходимо в максимально возможной мере подражать мифическим космически-божественным первообразам (философски говоря — идее) правления людьми. В первую очередь устройству Афин (где правят философы), во вторую устройству Атлантиды (где правят законы).
Получила распространение в XIII веке благодаря деятельности Фомы Аквинского. Согласно данной теории, по своей сущности государство является результатом проявления как божественной воли, так и воли человеческой. Государственная власть по способу же приобретения и использования может быть богопротивной и тиранической в этом случае она попускается богом. Плюсы данной теории заключаются в том, что она объясняет идеал государственной власти, которая сообразовывает свои решения с высшими религиозными принципами, что налагает на неё особую ответственность и поднимает её авторитет в глазах общества, способствует утверждению общественного порядка, духовности. Теологическая теория носит универсальный характер, поскольку содержит не только антропологическое, но и метафизическое измерение в объяснении происхождения государства.
Секулярные идеологи зачастую преподносят теологическую теорию в искажённо-карикатурном виде, вводя в заблуждение правоведов.
https://ru.wikipedia.org/wiki/
Но не будем отвлекаться, а вернемся к нашей героине, совершившей благодаря сеансу Кашпировского, путешествие Небесную ССР.
В 1964 году Катерина Николаевна выпускала из школы очередной класс. Ученики самостоятельно написали коллективное письмо своим потомкам в 2014 год и договорились, что бы ни случилось и где бы они ни были, встретиться через 50 лет после окончания школы. Писали и верили в то, что именно так все и будет. «Дорогие ровесники 2014 года! К вам обращаемся мы – поколение молодежи 1964 года. Пишут вам выпускники школы номер 1 из города Энска. Мы решили всем классом, после выпускного,  поехать на ударную комсомольскую стройку – КрАЗ.Еще в 1956 году на XX съезде КПСС Красноярский алюминиевый завод объявили комсомольской ударной стройкой. Первыми сюда по комсомольским путевкам приезжали отряды пограничников-добровольцев. Они строили не только корпуса будущего завода, но и поселок Индустриальный для рабочих.
Мы превратим его в город – сад нашей мечты. Построим новые дома. Назовем улицы: Счастливая, Радостная, Весенняя, а городу дадим имя Счастье.
Мы знаем, что вы будете жить лучше нас, совершите подвиги в мировой галактике и сделаете прекрасной нашу землю. Мы немножко завидуем вам, так как вы скоро встретите 100 летний юбилей Советской коммунистической Родины. В мире нет больше войн, не льется кровь и все люди счастливы, строят коммунизм под руководством КПСС. А может быть, уже построили и сейчас делитесь опытом его строительства с другими мирами из далеких галактик, куда вы запросто летаете на уроках на экскурсию. Но мы знаем, что и вы позавидуете нам, нашему беспокойному молодому поколению. У нас – ясная цель, прекрасное будущее, много дел. Есть где приложить руки, ум, сердце, энергию. И в этом – наше счастье!
И вы, далекие потомки,
Когда оглянетесь назад,
Поймете ль, жмурясь от сполоха
Пронзающего толщу тьмы
Что это светит та эпоха,
Которую творили мы?
22 июня 1964 года.
Вот вам наше напутствие:
Главное ребята сердцем не стареть
Песню что придумали до конца допеть
В дальний путь собрались мы
А в этот край таежный
Только самолетом можно долететь

А ты улетающий вдаль самолет
В сердце своем сбереги
Под крылом самолета о чем-то поет
Зеленое море тайги

Летчик над тайгою точный курс найдет
Прямо на поляну посадит самолет
Выйдет в незнакомый мир
Ступая по-хозяйски
В общем-то зеленый молодой народ

А ты улетающий вдаль самолет
В сердце своем сбереги
Под крылом самолета о чем-то поет
Зеленое море тайги

Там веками ветры да снега мели
Там совсем недавно геологи прошли
Будем жить в поселке мы
Пока что небогатом
Чтобы все богатства взять из-под земли

Мчатся самолеты выше облаков
Мчатся чуть похожие на больших орлов
Мчатся над тобой они
А знаешь дорогая
Лету к нам в Таежный несколько часов

А ты улетающий вдаль самолёт
В сердце своём сбереги:
Под крылом самолета о чем-то поет
Зеленое море тайги
 Николай Добронравов
На уроках труда ребята выточили бронзовую капсулу, в которую и положили свое послание потомкам. А капсулу вмуровали в стену школы. Закрыли медной табличкой, на которой написали: "Послание ровесникам в 2014 год от выпускников 1964 года.
    Это был ее любимый выпуск. И вовсе не потому, что она неожиданно для себя получила орден Ленина, а об учениках, отправившихся  всем классом по велению партии и зову сердца к черту на кулички, широко раструбили в прессе, а потому что это были просто замечательные дети. И не важно, что большинство из них вернулось восвояси с поджатым хвостом, а то, что они самостоятельно сделали в жизни свой первый шаг. Он был у них в жизни, в отличие от  большинства. И не их вина в том, что на смену «Оттепели» романтических шестидесятых, пришли годы «Застоя» – 70 – х., как позже назовут период правления Брежнева историки. В жизни важен именно первый шаг, когда человек выбирает дорогу, по которой пойдет в жизни и позже на Небо – в жизнь вечную.
      С тех пор Катерина Николаевна стала ежегодно накануне нового года в последний день занятий в школе, когда выставлены оценки и дети валяют на уроках дурака, давать им задание: написать письмо самим себе на выпускной вечер, которые вошли в моду. И после слов напутствия выпускникам читала их письма, написанные ими семь лет назад. И это были лучшие минуты на выпускном вечере.
      Но все это было много позже. Сейчас же она попала в 37 год. Самый страшный год в истории нашей страны – год массовых репрессий, названный народом «ежовщиной» по имени наркома НКВД  Ежова К началу 1938 г. Сталин, видимо, уже считал, что Ежов свою задачу выполнил (тем более что процесс массовых репрессий начал выходить из-под контроля его творца; развязав тотальный террор в стране, власть и сама оказалась под ударом). Сигналом к прекращению массовых репрессий стало постановление ЦК и правительства «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». В нем говорилось о «крупнейших недостатках и извращениях в работе органов НКВД». Постановление ликвидировало «тройки» и требовало производить аресты только с санкции суда или прокурора. Сталин переложил на Ежова и его людей ответственность за все «перегибы и ошибки». 25 ноября 1938 г. новым наркомом внутренних дел был назначен Л. П. Берия, который слыл большим… либералом.
      Новый глава НКВД начинает свою деятельность с амнистий. Ежов же был обвинен в «изменческих, шпионских взглядах, связях с польской и германской разведками и враждебными СССР правящими кругами Польши, Германии, Англии и Японии», в заговоре и подготовке государственного переворота, намеченного на 7 ноября 1938 г. 4 февраля 1940 г. по приговору военной коллегии Верховного суда он был расстрелян. После сталинской отмашки были расстреляны и некоторые наиболее ретивые партийные функционеры в центре и на местах, которые, подобно П. П. Постышеву, по-прежнему жаждали большой крови.
     В 1937 год был ее первым годом работы в школе. И первой проблемой, с которой она столкнулась в школе, было отсутствие у детей учебников. Учебники  появились годом позже – те самые, в черной обложке, который ей и принесла ученица домой и застала у нее в гостях Василия Сидоркина ее ученика и хозяина учебника. Но чего не бывает во сне.
     Катерина Николаевна помнила тот памятный урок в мельчайших подробностях. Но, во – первых, события происходили в 1938 году в конце учебного года в мае, а не зимой, а, во – вторых, ни о какой клятве речь не шла – все было иначе: обыденно и ужасно. Она не хотела вспоминать тот черный день в ее жизни, но не могла и забыть. Чтобы избежать повторения, она сказала детям:
     - Ребята, завтра вы проснетесь в 1938 году. В новогоднюю ночь принято загадывать желание, которое обязательно сбудется. Давайте напишем личную клятву Дедушке Морозу и отправим ее в далекое будущее – на 50 лет. А когда вы будете старенькими бабушками и дедушками, придете в школу – в этот класс, я достану ваши послания и мы прочтем их.
     - А вы, точно, сохраните? – с беспокойством спросила Маша.
     - Честное пионерское, - поклялась Катерина Николаевна, так как была вдобавок к учительской нагрузке пионервожатой школы. Дети поверил, так как для них это была самая – самая настоящая клятва.
      Обмакивая ручки в чернильницы – непроливайки, на листиках, вырванных из школьной тетради, высунув от усердия языки, они писали письмо в будущее – их будущее и прошлое Катерины Николаевны. Не писал лишь один Сидоркин, который застрял в туалете. Но, что интересно, именно он один и пришел к Катерине Николаевне ровно через 50 лет и подарил книгу об их классе, в которая начиналась с письма к деду Морозу из 1937 году, которое он просто не мог писать.
      Пока ученики писали, Катерина Николаевна стала вспоминать тот памятный урок, который изменил жизнь многих, в том числе и ее.
           Это был обычный урок в конце учебного года в 1938 году в 4-а Энской школы. Осталось выучить последний параграф учебника «Новая Конституция СССР». Провести контрольную работу, выставить оценки и – каникулы! 13 марта 1938 Военная коллегия Верховного суда СССР признала Бухарина виновным и приговорила его к смертной казни. Смертный приговор Бухарину был вынесен на основании решения комиссии, которую возглавлял Микоян[38], членами комиссии были: Берия, Ежов, Крупская, Хрущёв[39]. Ходатайство о помиловании было отклонено, и он через два дня был расстрелян на полигоне «Коммунарка» Московской области, там же и похоронен. А в первой партии учебников, по которым учились ребята, была фотография Бухарина с текстом о том, что он – верный ленинец, ну и так далее. Ее и надо было аккуратно дома зачеркнуть.
      Когда Катерина Николаевна узнала о его аресте, она испытала шок, так как симпатизировала этому эрудированному многостороннему пламенному революционеру и трибуну, который ей чем – то напоминал Робеспьера и, как, оказалось, закончил жизнь, так же как и лидер Великой французской революции, которая была прелюдией Великого Октября.
        Его слова были записаны у Катерины Николаевны в особой тетрадке с высказываниями великих людей.
 Робеспьер был казнён предпоследним. Когда помощник палача сорвал повязку, которая поддерживала его раздробленную челюсть, Робеспьер закричал от боли. «Крик, который раздался не только над Парижем, а над всей Францией, над всей Европой; и долетевший к нам через все предыдущие поколения». Лезвие упало. Головы Робеспьера, Кутона и мэра  были показаны народу под аплодисменты присутствующих.
Тела казнённых были похоронены в братской могиле кладбища Эранси (фр. cimeti;re des Errancis) и засыпаны известью, чтобы от Максимилиана Робеспьера не осталось никаких следов.
 «Но oна существует, уверяю вас, чувствительные и чистые души! Oна существует. Эта нежная, властная, непреодолимая страсть, мучение и наслаждение благородных сердец! Глубокое отвращение к тирании, ревностное сoчувствие к угнетенным, эта святая любовь к отечеству, эта самая возвышенная и святая любовь к человечеству, без которой великая революция это явное преступление, разрушающее другое преступление; онo существует — это благородное честолюбивое желание основать на земле первую в мире Республику! /Википедия/
     Газеты освещали ход процесса. И последние слова Бухарина развеяли все сомнения в его виновности: Бухарин. Гражданин Председательствующий и граждане судьи! Я совершенно согласен с гражданином Прокурором насчет значения процесса, на котором вскрыты наши злодейские преступления, совершенные "право-троцкистским блоком", одним из лидеров которого я был и за всю деятельность которого я несу ответственность.
Этот процесс, который в серии других процессов является заключительным, раскрывает все преступления, изменническую деятельность, раскрывает исторический смысл и корень нашей борьбы против партии и Советского правительства.
Я уже больше года сижу в тюрьме и поэтому не знаю, что происходит в мире, но по случайным обрывкам действительности, доходящей иногда до меня, вижу, чувствую и понимаю, что интересы, которые мы так преступно продавали, вступают в новую фазу своего гигантского развития, выходят уже теперь на международную арену, как величайший могучий фактор международной пролетарской фазы.
Мы, подсудимые, сидим по другую сторону барьера, и этот барьер отделяет нас от вас, граждане судьи. Мы очутились в проклятых рядах контрреволюции, стали изменниками социалистической родины.
В самом начале процесса на вопрос гражданина Председательствующего: признаю ли я себя виновным, я ответил признанием.
На заданный мне вопрос гражданином Председательствующим: подтверждаю ли я данные мною показания, я ответил, что полностью и целиком подтверждаю.
Я буду говорить теперь о самом себе, о причинах своего раскаяния. Конечно, надо сказать, что и улики играют очень крупную роль. Я около 3 месяцев запирался. Потом я стал давать показания. Почему? Причина этому заключалась в том, что в тюрьме я переоценил все свое прошлое. Ибо, когда спрашиваешь себя: если ты умрешь, во имя чего ты умрешь? И тогда представляется вдруг с поразительной яркостью абсолютно черная пустота. Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись. И, наоборот, все то положительное, что в Советском Союзе сверкает, все это приобретает другие размеры в сознании человека. Это меня в конце концов разоружило окончательно, побудило склонить свои колени перед партией и страной. И когда спрашиваешь себя: ну, хорошо, ты не умрешь; если ты каким-нибудь чудом останешься жить, то опять-таки для чего? Изолированный от всех, враг народа, в положении нечеловеческом, в полной изоляции от всего, что составляет суть жизни... И тотчас же на этот вопрос получается тот же ответ. И в такие моменты, граждане судьи, все личное, вся личная накипь, остатки озлобления, самолюбия и целый ряд других вещей, они снимаются, они исчезают. А когда еще до тебя доходят отзвуки широкой международной борьбы, то все это в совокупности делает свое дело, и получается полная внутренняя моральная победа СССР над своими коленопреклоненными противниками. Мне случайно из тюремной библиотеки попала книжка Фейхтвангера, в которой речь шла относительно процессов троцкистов. Она на меня произвела большое впечатление. Но я должен сказать, что Фейхтвангер не дошел до самой сути дела, он остановился на полдороге, для него не все ясно, а на самом деле все ясно. Мировая история есть мировое судилище. Ряд групп, лидеров троцкизма обанкротился и брошен в яму. Это правильно. Но нельзя делать так, как делает Фейхтвангер в отношении, в частности, Троцкого, когда он ставит его на одну доску со Сталиным. Здесь у него рассуждения совершенно неверные. Ибо в действительности за Сталиным стоит вся страна, надежда мира, он творец. Наполеон однажды заметил-судьба это политика. Судьба Троцкого-контрреволюционная политика.
Я скоро кончу. Я, быть может, говорю последний раз в жизни.
Я объясню, каким образом я пришел к необходимости капитулировать перед следственной властью и перед вами, граждане судьи. Мы выступили против радости новой жизни с самыми преступными методами борьбы. Я отвергаю обвинение в покушении на Владимира Ильича, но мои контрреволюционные сообщники, и я во главе их, пытались убить дело Ленина, продолжаемое Сталиным с гигантским успехом. Логика этой борьбы со ступеньки на ступеньку спускала нас в самое черное болото. И еще раз доказано, что отход от позиции большевизма есть переход в политический контрреволюционный бандитизм. Теперь контрреволюционный бандитизм разгромлен, мы разбиты, раскаялись в своих ужасных преступлениях.
Дело, конечно, не в этих раскаяниях и, в том числе, не в моих личных раскаяниях. И без них суд может вынести свой приговор. Признания обвиняемых необязательны. Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип. Но здесь налицо и внутренний разгром сил контрреволюции. И нужно быть Троцким, чтобы не разоружиться.
Я обязан здесь указать, что в параллелограмме сил, из которых складывалась контрреволюционная тактика, Троцкий был главным мотором движения. И наиболее резкие установки-террор, разведка, расчленение СССР, вредительство-шли в первую очередь из этого источника.
Я a priori могу предполагать, что и Троцкий, и другие мои союзники по преступлениям, и II Интернационал, тем более потому, что я об этом говорил с Николаевским, будут пытаться защищать нас, в частности, и в особенности меня. Я эту защиту отвергаю, ибо стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом. Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР. Пусть этот процесс будет последним тягчайшим уроком, и пусть всем будет видна великая мощь СССР, пусть всем будет видно, что контрреволюционный тезис о национальной ограниченности СССР повис в воздухе как жалкая тряпка. Всем видно мудрое руководство страной, которое обеспечено Сталиным.
С этим сознанием я жду приговора. Дело не в личных переживаниях раскаявшегося врага, а в расцвете СССР, в его международном значении. http://www.hrono.ru/dokum/1938buharin/vec12-5-38.php#buh
     Катерина Николаевна  помассировала пальцами виски, пытаясь унять головную боль. Словно обруч сдавил ей голову. Какая-то жилка бешено пульсировала в висках. Она сидела за столом и видела себя, только моложе на 50 лет, со стороны. «Вот, оказывается, что значит раздвоение сознания», - подумала она про себя, с ужасом наблюдая за тем, что делает Октябрина Николаевна, вернее, делала она  сама в те далекие годы и чему учила детей и во что искренно верила сама.
     Октябрина Николаевна ткнула указкой в учебник одного не слишком старательного ученика и гневно сказала:
     - Аккуратней надо! Смотри куда залез! Как теперь прочитаешь абзац? – Другого похвалила: - Молодец! А это – никуда не годится. – Сказала она Коле – соседу Маши Гольдман по парте.- Всю страницу чернилами заляпал! Я же говорила: карандашом! Двойка, Воротников, - сказала она и попросила Машу: Ты бы позанималась с ним, Маша, а то на второй год останется.
    Маша безропотно согласилась:
    - Хорошо, Октябрина Николаевна.
    Коля фыркнул:
    - Вот еще, буду я с девчонкой  заниматься!
    Октябрина Николаевна повысила голос:
     - Воротников!
     Коля неохотно согласился:
     - Ладно…
     Глянув в учебник Маши, Октябрина Николаевна недоуменно спросила у нее:
     - Что это такое? – и ткнула указкой в портрет Бухарина, который Маша не зарисовала.
     Маша не поняла вопроса, поэтому промолчала.
     - Я тебя, кажется, русским языком спрашиваю: что это такое?!
     Коля , поняв о чем, вернее, о ком идет речь, подсказал:
     - Бухарин, дура! Враг народа?
      - Да?! – удивленно воскликнула Маша, которая не была на прошлом уроке. – «Николай Иванович Бухарин – верный ленинец, друг и соратник Ильича, выдающийся деятель партии и международного рабочего движения», - прочитала она подпись под фотографией.
      К ней подскочил Янаевский и накинулся на нее с упреками:
      - Как ты, пионерка, посмела назвать святым для народа именем Ленин, японо – немецкого шпиона, отравителя и врага народа?!
      Опустив глаза, Маша сказала в свое оправдание:
      - Но, так написано в учебнике!
      - Садись, Гольдман! – повысив голос, сказала Октябрина Николаевна. – Передай отцу, что я тобой недовольна.
      Коля, не иначе как, сочувствуя, ткнул ее в бок. Маша, не столько от боли, сколько от обиды, не понимая, чем она провинилась, всхлипнула:
      - За что, Октябрина Николаевна?..
      - Ничего не желаю слушать! – категорично сказала Октябрина Николаевна. – Не оправдывайся! – и вывела в журнале после сплошных пятерок жирную двойку, что, как выяснилось позже, спасло ее от тюрьмы, так как отца Маши директора крупного авиационного завода арестовали и дочь врага народа никак не могла быть отличницей, да еще и по истории СССР.Она обвела глазами детей и спросила соседа Маши: - Воротников, кто такой Бухарин?
      - Убийца Кирова, - не думая ответил Коля.
      - Молодец! – похвалила она двоечника.
      Коля добавил:
      - И Горького.
      - Правильно! – Подумав, Октябрина Николаевна добавила: - Пожалуй, я не буду сегодня ставить тебе двойку – ты неплохо, оказывается, подготовился к уроку.- Октябрина Николаевна обратилась к классу: - Ребята, кто – то хочет дополнить?
      Взметнулся лес рук – любой учитель мог позавидовать подобной активности детей. Перебивая друг друга, ученики выкрикивали с места, не дожидаясь, когда их вызовут к доске:
      - Бухарин убийца Ленина!
      - Фашистский прихвостень!
      - Вредитель! Шпион! Убийца!
      Всех переплюнул Мухин. Загибая пальцы, он стал перечислять:
       - Гнусьненький христосик… Валдайская девственница в правотроцкистском блоке… - отец Мухина, работавший, напоминаю, в НКВД, как видно помог сыну, как следует подготовиться к уроку. В заключение он процитировал высказывание Вышинского: - Помесь лисы и свиньи!
       - Достаточно! – Остановила его Октябрина Николаевна и похвалила: -Молодец! Садись – пятерка. За исключением Гольдман, все остальные прекрасно подготовились к сегодняшнему уроку. – Она подошла к столу, за которым сидела Катерина Николаевна и заговорщически подмигнула ей: «И как, тебе, старушка?» На столе поверх конспекта лежал свежий номер «Правды». Подводя итог обсуждению личности Бухарина, Октябрина Николаевна прочитала: -«Советский народ проклянет навеки этих извергов, навеки заклеймит их отвратительные деяния. Они – право - троцкистский блок – пролили кровь кристально чистого борца за коммунизм, пламенного народного трибуна – Сергея Мироныча  Кирова … Это они злодейски оборвали жизнь нашего гения Максима Горького… Они организовали злодейское убийство непоколебимых большевиков В.В.Куйбышева и В.Р.Менжинского… За все это злодеи должны держать ответ. «Если враг не сдается, его уничтожают!» - сказал величайший гуманист нашей эпохи Максим Горький, павший жертвой заговорщиков». – Выдержав паузу, она спросила у Маши: - Теперь тебе понятно кто такой Бухарин?
      - Но в учебнике…
      Октябрина Николаевна не дала договорить ученице. Повысив голос на несколько тонов, она гневно посмотрела в ее сторону.
      - Понятно, я тебя спрашиваю?
      Маша, опустив голову, с трудом выдавила из себя:
      - Понятно…
      Катерина Николаевна, наблюдавшая за происходящим со стороны, заметила, что Маша украдкой показала Октябрине Николаевне язык. Более того, Катерина Николаевна явственно услышала знаменитую фразу Галилео Галилея: «И все таки она вертится!»
      Видимо, услышала ее и Октябрина Николаевна, так как потребовала:
      - Громче, не слышно!
      - Бухарин – самый главный враг товарища Сталина! – четко сказала Маша, а потом, опустив глаза, продолжила: - Но папа говорит…
      Октябрина Николаевна знала, что отец Маши был лично знаком с Бухариным и даже переписывался с ним, опасаясь, что ученица  может своими откровениями навредить отцу, она прервала ее словами: - Кстати, почему тебя вчера не было в школе?
      Маша не привыкла говорить неправду и это сразу почувствовали все.
      - Болела…
      - Врет она все! – выкрикнул бдительный Мухин. – У нее отец враг народа. Его вчера арестовали. Она сама – немецкая шпионка – это точно! Иначе, откуда бы она знает немецкий язык?
      На авиационном заводе работало большинство родителей учеников, поэтому сообщение Мухина об аресте директора – Машиного отца – произвело эффект разорвавшейся бомбы. Янаевский, который тайно симпатизировал Маше, встал на защиту своей возлюбленной. Он показал Мухину кулак и пригрозил:
      - Смотри, Крыса!.. Дождешься у меня!
      Мухин обиженно воскликнул:
      - Не верите, да!? А вы у нее самой спросите! Ее отец никакой не революционер, а троцкист – друг Бухарина, мне папа говорил.
      Маша сидела, ни жива, ни мертва. Мухин говорил правду – ее отца, действительно, ночью арестовали. «Но Мухин обманщик! Ее отец никакой не шпион и не троцкист. Его сам товарищ Сталин знает. Сталин справедливый… разберется», - думала Маша, а слезы, вопреки ее воли, текли из глаз. Она, втайне от мамы, написала письмо дедушке Сталину. «Сталин заступится за папу. Он освободит отца,  - успокаивала она себя. – А отца Мухина, который был у них с обыском, арестует. Только бы побыстрее дошло письмо и не затерялось по дороге. Но такое письмо не может затеряться. Каждому известно, что товарищу Сталину по пустякам не пишут».
       Одноклассники ждали, что скажет Маша в ответ на страшное обвинение Мухина. Но Маша молчала. Понимая ее состояние, Октябрина Николаевна не торопила ее с ответом. Пришлось Мухину самому сделать это:
      - Ну, чего молчишь? – грубо спросил он у нее. Выждал минуту – другую и, не дождавшись  от нее ни слова, потребовал: - Признавайся, сука, шпионка или нет?
      От ее грозного окрика поежилась не только Маша, а и Катерина Николаевна, готовая своей старческой грудью заслонить невинного ребенка. Но как может спасти зритель своего любимого киногероя, которому грозит опасность? К тому же, давно уже нет в живых ни Маши, ни ее обидчика. Только она зажилась на этом свете.
     Маша вздрогнула от окрика Мухина. Она подумала, что возможно в эту самую минуту Мухин – старший допрашивает ее отца. Вспомнив об отце, Маша закрыла лицо руками и, уткнувшись в парту, зарыдала.
     Мухин, сияя от удовольствия, сказал:
     - Ну вот, а  что я вам говорил? Шпионка! Все они – евреи – шпионы! – подытожил он и доверительно сказал Октябрине Николаевне с видом знатока: -  Бухарин, думаете, не еврей? Жид – самый настоящий. И Каменев – жид, и Зиновьев… Все враги народа – жиды, мне папа говорил. Давно надо было их всех расстрелять. Без них мы бы уже при коммунизме жили - у них золотых цацок знаете сколько?! -  сказал он и многозначительно посмотрел на Машу.
      От слов Мухина волосы на голове Катерины Николаевны встали дыбом. Но она в образе Октябрины Николаевны не одернула его тогда, потому что Мухин был прав. Названые им враги народа, за исключением, возможно, Бухарина были евреи. И не только они. Поговаривают, что и у Ленина подмешана еврейская кровь по материнской линии. И большинство из них, как установило НКВД, лишь маскировались под коммунистов, а на самом деле все они были шпионами и убийцами – в этом Мухин – старший был прав. «Но Маша… Этот ангел?! Да она мухи не обидит! И отец ее светлой души человек всем помогает, никому не оказывает. Школа благодаря помощи завода держится. Может быть, ошибка? – с надеждой подумала она. – Ничего, органы разберутся!» В слух же сказала:
      - Бухарин – не еврей… кажется.
      - Еврей! – авторитетно заявил Мухин. Мойша-Абе-Пинкус Довголевский ,- с трудом выговорил он.
      Октябрина Николаевна не была готова к дискуссии на столь деликатную тему с четвероклассниками. Но, как педагог, напомнила ученикам о том, что пионер обязан быть интернационалистом и не делить людей по национальному признаку. И посоветовала им, прежде чем повторять всякие, порой грязные слова и сплетни, которые они слышат от взрослых, десять раз подумать и помнить, что «пионер – всем ребятам пример»!
      Мухин всем своим видом показал, что не согласен  с Октябриной Николаевной, но на этот раз благоразумно промолчал. О евреях он слышал не на улице, а от отца. «А отец не может говорить неправду, так как его отец – чекист, которому партия и лично товарищ Сталин, доверил дело защиты революции от таких врагов, как отец этой зубрилки. Раз папа говорит, что все евреи враги, значит, так оно и есть – враги! Папа делает то, что приказал ему товарищ Сталин. А Великий Сталин никогда не ошибается, потому что он – Сталин!»– думал он про себя и пытался с ненавистью смотреть на Машу, но она была такая красивая девчонка, что у него это плохо получалось.
      На Колю, который сох по Маше с первого класса, был и вовсе больно смотреть. Его соседка по парте – вражина!? - Он отодвинулся от Маши. Но этого ему показалось недостаточно. Не спрашивая разрешения у Октябрины Николаевны, он встал и демонстративно пересел на другую парту и категорично заявил:
      - Не буду я с ней дополнительно заниматься – сам выучу. Маша не смогла вынести подобного позора – она уткнулась в парту и залилась горькими слезами. Но ни кому не было жаль ее. Оно и понятно: дочь врага народа!
       Дальше произошло то, что и должно произойти в нормальной советской школе. К парте, за которой в одиночестве сидела Маша, подошел Сеня Янаевский – председатель совета пионерского отряда и потребовал у Маши, чтобы она отдала ему пионерский галстук, так как дочь врага народа не может носить на груди частицу красного знамени, на котором запеклась кровь борцов за свободу народа.
      Катерина Николаевна не посмела возразить. Руки у Маши дрожали, и она никак не могла развязать узел. Подбежал Мухин и со всей силы потянул  галстук за один конец. Красный галстук  удавкой сдавил горло Маши. Она прохрипела:
      - Не смей, я сама! – Она долго трясущимися руками развязывала удавку на шее. Аккуратно разгладила галстук. Сложила и поцеловала его. Глаза ее при этом были совершенно сухи.
      Октябрина Николаевна не проронила ни слова. Катерина Николаевна не могла быть безучастным зрителем. В отличие от Маши – матери ее блудного сына Ивана – у нее из глаз текли слезы. Порой дети бывают жестокими и причиняют боль другому человеку, но в том повинны не они, а взрослые, которые не объяснили им в детстве, что такое хорошо и что такое плохо или вложили им в голову фальшивые ценности.
      - Может не надо горячиться? – робко сказала она – Вдруг, это, какое – то недоразумение и Самуил Маркович – отец Маши - ни в чем не виноват? – А как еще она могла сказать детям, о том, что через 20 лет отца Маши по ее ходатайству реабилитируют, а на проходной завода повесят его барельеф.
     Странно, но ее голос был услышан в далеком 1938 году.
     - Органы не ошибаются! – авторитетно заявил Мухин. – Невинных людей у нас в тюрьму не сажают, - в его голосе звучали металлические нотки Мухина – старшего, мощь карающего меча пролетариата.
     Не надеясь больше на свой авторитет, Катерина Николаевна обратилась за поддержкой к Сталину:
     - Сын, вернее дочь, за отца не отвечает, - процитировала она Сталина без малейшей надежды на успех, так как знала, чем закончился тот урок в 1938 году за неделю до конца учебного года. И попросила Янаевского отдать ей галстук Маши, который она положила в свой стол и, спустя годы, повязала его на шею Ивану – сыну Маши, сказав что это все, что осталось от… отца, так как о том, что его матерью была другая женщина она ему не говорила.
      Прошла большая часть урока, а Октябрина Николаевна не приступила еще к изложению нового материала.
      - Запишите в тетрадь тему сегодняшнего урока: «Сталинская Конституция…», - начала она диктовать тему, написанную на доске, но тут, как назло, в дверях появился Сидоркин. Он был уверен, что домашнее задание уже проверили, и гроза его миновала, поэтому на его лице сияла улыбка.
      - Октябрина Николаевна, можно войти?
      - Явился – не запылился! – язвительно заметила Октябрина Николаевна.- Что – то ты сегодня больно «быстро» управился?
      - Понимаете… - начал оправдываться он, не решив еще чем объяснить, что он просидл в туалете половину урока.
      Кто – то из одноклассников пошутил:
      - Он шнурки проглотил.
      Сидоркин многозначительно посмотрел на свои сапоги и покрутил пальцем у виска, показывая тем самым свое отношение к неудачной шутке.
      - Понимаете, Октябрина Николаевна… - повторил он.      
      - Понимаю, Сидоркин, понимаю! – раздраженно буркнула Октябрина Николаевна. – Все прекрасно понимаю – тебе «очень надо было». Не понимаю другого-  почему это, вполне естественное желание, возникает у тебя именно на уроке истории и как раз в тот момент, когда я проверяю домашнее задание? Кстати, ты мне так и не показал учебник, - напомнила она ученику.
      Каким – то шестым чувством, весьма развитым у двоечников, Сидоркин почувствовал, что пришла роковая минута. Октябрина Николаевна потребовала:
      - Принеси учебник.
     Сидоркин, опустив голову, поплелся к своей парте, Долго копался в брезентовой сумке от противогаза в поисках учебника. Октябрина Николаевна поторопила его:
      - Ну?!
      Так и не найдя учебника, он, разведя в руки, сказал, глядя на Октябрину Николаевну честными глазами:
      - Я его дома забыл.
     Зачем Октябрине Николаевне понадобилось уличать Сидоркина во вранье – одному Богу ведомо, да ей самой. Впрочем, фамилия – Сталинская – обязывала ее поступить именно так и никак иначе. Лишняя двойка в журнале погоды не делала, так как э того добра у него хватало и без этой.
      - Покажи сумку!- потребовала Октябрина Николаевна.
      Сидоркин, как показалось Октябрине Николаевне, нагло ухмыляясь, вытащил из парты брезентовую сумку от противогаза – предмет вожделенных мечтаний всех мальчишек 30 – х годов – и в развалку пошел к учительскому столу, на который и вытряхнул ее. В сумке было все, что угодно – начиная с рогатки и заканчивая перочинным ножиком. Одним словом, полный джентльменский набор: разнокалиберные гильзы, заячий хвостик с кусочком свинца в середине. Катерина Николаевна брезгливо  отодвинула от себя на край стола мальчишеские «богатства».
       Зато они заинтересовали  Октябрину Николаевну. Она взяла со стола стреляную гильзу.
      - Вот, значит, чем ты занимаешься в школе!? Вместо того, чтобы учиться, как все нормальные дети, ты таскаешь в школу всякую гадость. Наверняка, куришь? Садись, Сидоркин, продолжим беседу в кабинете директора.
      Мухин вновь нетерпеливо тряс рукой, пытаясь обратить на себя внимание Октябр ины Николаевны.
      - Ну что тебе еще, Мухин? – раздраженно спросила Октябрина Николаевна.
     Правдолюбец Мухин выпалил:
     - Октябрина Николаевна, а учебник Сидоркина в парте.
     Словно по мановению волшебной палочки учебник истории, который Октябрина Николаевна напрасно искала у Сидоркина в сумке, оказался у него в руках и с характерным звуком опустился Мухину на голову.
     - Ну, Крыса, ты у меня сегодня получишь!
     - Октябрина Николаевна, а Сидоркин дерется и угрожает! – тут же наябедничал Мухин.
     Сидоркин замахнулся учебником еще раз, но Октябрина Николаевна строго прикрикнула на него:
      - Вон из класса!
      Сидоркина словно ветром сдуло. Он не боялся директора, потому, что директор слыл добряком.  Поругает его, да и все. «А, собственно говоря, за что ругать-то? Подумаешь рогатка, гильзы, перочинный ножик нашли, - у какого, уважающего себя, мальчишки их нет в сумке? Директор – мужик, он поймет. Не то, что эта Железяка», - назвал он Октябрину Николаевну по прозвищу. Учебник он забыл на парте. Янаевский – его сосед по парте, по улице  и закадычный друг из любопытства перелистал учебник. Фотография Сталина на целый разворот была залита чернилами. Два чувства боролись в душе у Янаевского: долга и дружбы. «Павлик смог, а я – друга выгораживаю?» - подумал он про себя и решительно поднял руку.
       - Октябрина Николаевна, посмотрите, что Вася с фотографией Сталина сделал.
       Мухин, вытянув шею, через спину Янаевского, раньше Октябрины Николаевны заглянул в учебник.
       - Вот это – да! – злорадно присвистнул он. – За такие дела ему не сносить головы, - воскликнул он, радостно потирая руки. Теперь он мог быть спокоен за свою внешность – в те суровые времена из школы исключали и за меньший проступок. Понизив голос до трагического шепота, Мухин сообщил Октябрине Николаевне: - А Сидоркин специально чернильницу вылил на портрет, я – видел! Он товарищу Сталину бороду козлиную нарисовал, и рожки пририсовал, как у черта. А потом, чтобы никто не узнал, чернильницу якобы случайно опрокинул, - то ли фантазировал, то ли говорил правду Мухин.
       Октябрина Николаевна устало оперлась о парту. Вопросительно посмотрела на Янаевского и спросила у него, как у взрослого:
      - Ну, что будем делать, председатель совета отряда.
      - Милицию надо вызывать, а лучше сразу органы, - подсказал Мухин.
      Янаевский, на сей раз ни минуты не колеблясь, сказал:
      - Вася заслуживает самого строгого наказания. Мы разберем его поведение на заседание совета отряда, только не надо звонить в милицию.
      Девчонки, которым больше всего доставалось от Сидоркина, неожиданно вступили на его защиту:
      - Октябрина Николаевна, простите его, он – не нарочно, заканючили они.
      Прозвенел звонок. Октябрина Николаевна всплеснула руками:
      - Господи, звонок! А мы с вами только тему урока успели записать. Задание на дом: подобрать примеры из нашей жизни, которые свидетельствуют о том, что сталинская Конституция – самая демократическая конституция в мире, защищающая права советского человека.
        Изо рта Мухина лился бесконечный поток ругательств в отношении Бухарина. О том, что Бухарин предатель, Мша не знала, так как проболела последний урок, на котором о его предательстве рассказывала Октябрина Николаевна и готовилась к уроку по учебнику, в котором было написано, что Бухарин - верный ленинец. преданный боец за светлые идеалы революции и прочая, прочая, прочая...
     Катерина Николаевна, узнав от Мухина, что Бухарин - "гнусьненький христосик", валдайская девственница в право - троцкистком блоке и, вдобавок, "помесь лисы и свиньи" \Прокурор Вышинский\  остановила его:
     - Достаточно. За исключение  Гольдман все, особенно Мухин, которому я ставлю заслуженную пятерку, готовы к уроку. Тебе же, Маша, - двойка. Стыдно отличнице не знать таких очевидных вещей. В заключение урока, Катерина Николаевна прочитала несколько, наиболее ярких строк, из передовицы газеты "Правда", которая лежала на столе: - Советский народ навеки проклянет этих извергов, навеки заклеймит их отвратительные деяния. Они , право - троцкисты, пролили кровь кристально чистого борца за дело Ленина, пламенного трибуна С. М. Кирова... Это он и злодейски оборвали жизнь гения нашего народа А. М. Горького... Это они организовали убийство непоколебимых борцов за дело коммунизма В. В. Куйбышева... В. Г. Менжинского. За все свои преступные деяния злодеи должны держать ответ. "Если враг не сдается, его  уничтожают!" - сказал великий гуманист нашей эпохи А. М. Горький, павший жертвой заговорщиков."
     Выдержав необходимую паузу, спросила у класса:
     - А теперь всем понятно кто такой Бухарин? - класс дружно, хором ответил: - Понятно! А тебе, Маша?
     - Понятно.
     Октябрина Николаевна потребовала:
     - Громче, чтобы весь класс слышал!
     - Бухарин - самый главный враг трудового народа! - Но после небольшой паузы неуверенно продолжила: - Но папа говорит...
     Катерина Николаевна поставила в журнале напротив Машиной фамилии единицу и торопливо прервала Машу вопросом: - Кстати, почему ты вчера н была в школе?
     Маша опустив голову, сказала:
     - Болела.
     Бдительный Мухин был тут как тут:
     - Врет она все! У нее отец - троцкист. Вчера его арестовали, мне папа рассказывал. Она, Маша, сама, как и ее отец, немецкая шпионка - это точно! Вы у нее самой спросите!
     Сидоркин, симпатизировавший Маше, показал  Мухину кулак и пригрозил:
     - Смотри, Муха!.. Дождешься у меня! - многообещаюше сказал он.
     Мухин обиженно шмыгнул носом  и плаксиво проговорил:
     - Не верите, да?! Ее отец никакой не революционер, а - вражина. Мне папа говорил.
     Должен заметить, что отец Маши был директором крупнейшего оборонного предприятия, на котором трудились большая часть горожан.
     Маша стояла ни жива, не мертва. Бледная. Руки у нее тряслись. На глазах застыл и слезы. Она ничем не могла возразить Мухину. Ее отца, действительно, арестовали. Но Мухин - обманщик. Ее отец никакой не вредитель, ни немецкий шпион. Его сам товарищ Сталин знает! Маша написала дедушке Сталину письмо. Сталин справедливый, он - разберется. Он оправдает отца и выпустит на свободу. А отца Мухина, который был и н их дома во время обыска, с треском выгонит  из органов. Только бы скорее бы дошло письмо а товарищу Сталину, не затерялось в дороге! Но такое письмо не может потеряться, так как все знают, что товарищу Сталину по пустякам не пишут.
     Катерина Николаевна и все ученики ждали, что скажет Маша. Но она молчала. Катерина Николаевна понимала состояние Маши, поэтому не торопила ее с ответом.
     Пришлось Мухину самому это сделать.
     - Чего молчишь, когда учитель спрашивает? Отвечай! - потребовал он.
     От его грозного окрика испуганно поежилась не только Маша, но и Катерина Николаевна. В нем слышался голос его отца, который, возможно, в это же самое время на допросе требует ответа на допросе на аналогичный вопрос у Машиного отца.
Вспомнив о отце, Маша закрыла лицо руками  и, по бабски, в голос, зарыдала.
      Мухин сиял от удовольствия.
      - Ну вот, а что я вам говорил?! - сказал он с торжествующим видом. - Шпионка. Все они - жиды - шпионы и вредители. - Пояснил он свою мысль. Думаете, Бухарин не еврей? И - Каменев - жид, и - Зиновьев - жид. Мне папа говорил! - раскрыл он источник своей информации.
       Катерина Николаевна не была готова вступать в дискуссию с четвероклассниками по национальному вопросу. Да и не стоило заострять внимание учеников на этой деликатной теме. Она лишь напомнила ученикам о присяге пионера, которую они давали, когда их принимали  в пионеры:
       - Пионер обязан быть интернационалистом. И Мухин, и все остальные ученики,
не должны бездумно повторять слова старших, услышанных дома или на улице, которые они не правильно поняли, а должны помнить о том, что пионеры обязаны быть интернационалистами.
      Катерина Николаевна прекрасно понимала, где он слышал слова о евреях, да он и сам не скрывал этого - от отца. Она - классный руководитель и парторг школы, не стала осуждать отца Мухина, так как за ее слова Катерину Николаевну могла постигнуть та же участь, что и отца Маши - угодить в лагерь.
      Товарищ Сталин доверил отцу Мухина дело защиты революции от врагов и шпионов всех мастей какой бы национальности они не были. Если чекист говорит, что евреи враги, значит так оно и есть: евреи - враги! И  их место - на зоне или на кладбище!
     Чекист не может быть не прав, потому что он делает то, что приказывает ему товарищ Сталин.
 Дальше произошло то, что и должно было произойти в "нормальной" советской школе. Воротников, сидевший с Машей за одной партой - отодвинулся от вражины, а по том и вовсе, без разрешения Катерины Николаевны, пересел за соседнюю, где было свободное место. Маша не могла вынести такого позора. Она уткнулась головой в парту и залилась горькими слезами.
    К ее парте, за которой  в одиночестве сидела Маша, подошел председатель пионерской дружины Сеня Афиногенов и потребовал у Маши, чтобы она сняла пионерский галстук.
    Катерина Николаевна не посмела возразить Сене - он делал все правильно. Маша не может быть пионером до тех пор, пока не отречется от родного отца. Но Маша и не собиралась этого делать, так как она любила отца.
    Катерина Николаевна несмело сказала:
    - Может быть не будем спешить с исключением из пионеров? Может быть это какое-то недоразумение и Самуил Маркович - отец Маши - не виновен?
    Большее для своей любимицы Катерина Николаевна сделать не могла.
    - Органы - разберутся! с железными нотками в голосе сказал Мухин. - Органы невиновных не арестовывают.
    Не надеясь больше на свой авторитет, Катерина Николаевна обратилась к портрету Сталина, который висел над школьной доской:
    Без малейшей надежды на успех, она процитировала известные слова Сталина:
    - Сын, вернее, дочь за отца не отвечает!
    То ли в е голосе не было необходимо твердости, то ли товарищ Сталин позаимствовавший эту мудрую мысль из Библии, был не совсем искренен и дети почувствовали фальш в его словах, но классный руководитель не убедила их в том, что бывшая подруга, лучшая ученица и гордость школы друг, а не - враг.
    Прошли годы. Машу и ее маму вскоре выселили из директорской квартиры. Другой в замен, пусть плохенькой, не дали. Снять квартиру в городе, где отца Маши знала каждая собака не удалось. Пришлось переехать в ближайшее от города село. Мама Маши потеряла работу. Новую ей найти не удалось. Перебивались случайными заработками. Жили бедно. Но Маша и мама терпеливо сносили все тягости судьбы. С нетерпением ждали писем от мужа и отца, который получил 25 лет лагерей. Надеялись и верили в чудо, в то что вот неожиданно на пороге дома покажется их отец, обнимет их обоих, расцелует и скажет:
      - Я вернулся! Я свободен! Обвинения в шпионаже с меня сняли. Спасибо, что ждали и верили в меня.
      Мечты... Мечты... Мечты...
      Маша ходила в ту же самую школу в штопаной - перештопанной старенькой школьной форме, из которой она выросла уже пару лет назад. Давно уже никто не видел улыбки на ее лице. Училась она по прежнему на одни пятерки, хотя прекрасно знала, что золотую медаль она не получит и дорога в институт ей - дочери врага народа заказана.
     Накануне выпускного- ей как раз несколько дней тому назад исполнилось 16 лет, арестовали, она - дочь врага народа представляла угрозу государству, так как могла ради мести пойти по стопам отца. А вскоре бесследно исчезла и мама Маши.
     Схожая участь постигла и Сидоркина - единственного человека в классе, который продолжал дружить с Машей и более того любить ее, хотя никак не показывал свою любовь.
      
       Класс опустел. Учебник Сидоркина та и остался лежать на парте. Октябрина Николаевна положила его в ящик учительского стола и заперла ящик на ключ. После чего торопливо пошла к директору. Но директора не было в школе. Октябрина Николаевна наказала Сидоркину прийти на следующий день в школу с матерью. И с чистой совестью пошла в учительскую за журналом, так как прозвенел звонок на урок и в кабинет должны были прийти ученики из параллельного класса.
       Катерина Николаевна осталась сидеть в опустевшем классе.  Ключ от ящика стола остался у Катерины Николаевны. Октябрина Николаевна взяла со стола забытый перочинный ножик Сидоркина и, поддев  лезвием ножа язычок замка, без особых усилий открыла замок. Достала учебник и вытащила из него стихотворение о Сталине, написанное четвероклассником, из - за которого ученик отправился в места не столь отдаленные и прошел все муки ада сталинских лагерей. Не подозревая о том, что переписывает заново судьбу человека, она положила главную улику к себе в карман.
       И стала вспоминать прошлое.  Сидоркин таки проучил Мухина после школы. Отец Мухина устроил ему дома допрос с пристрастием и на следующий день явился за Сидоркиным в школу. Но главной улики – учебника не нашли. Но тетрадный листок со стихотворением о Сталине оказался в деле. Как и кто его передал следователю, было неясно, так как Октябрина Николаевна даже не видела его, так как не открывала учебник. Более того, она даже ходила в райком комсомола и просила  заступиться за ученика, который писал прекрасные стихотворения о Ленине, партии  в школьную стенгазету. Там – то ей и показали стихотворение о Сталине, которое написал Сидоркин.
      «Откуда органам стало известно о стихотворении? – гадала Катерина Николаевна.-  Мухин? – привычно заподозрила она известного школьного сексота. Именно на него она грешила всю жизнь. -Но Вася никогда бы не показал стихотворение Мухину, только другу…»- Спустя 50 лет к Катерине Николаевне пришло прозрение:
      - Янаевский! – воскликнула она.
      Только Янаевский мог знать об этом стихотворении, так как был лучшим другом Васи.
      - Мразь!  - с горечью сказала Катерина Николаевна о всеобщем любимце. Гордилась и она тем, что такой человек – первый секретарь крайкома КПСС был ее учеником. Именно его она и просила помочь ей устроиться в Дом ветеранов партии. – Мразь! – повторила Катерина Николаевна. – Плечи ее сгорбились. От былой легкости полета не осталось и следа – за столом сидела умудренная 70 летняя женщина, прожившая непростую жизнь.
       В соседнем кабинете, видимо, начался урок математики. Какой – то знакомый голос считал:
       - Тридцать два!.. На счет 33 вы откроете глаза и проснетесь, - заканчивался телевизионный сеанс Кашпировского. С небес послышался громовой голос: – Тридцать три!
       Катерина Николаевна с трудом разлепила глаза. Недоуменно обвела глазами комнату отдыха в Доме ветеранов партии. С экрана телевизора вещал Анатолий Кашпировский:
      - Вы чувствуете во всем теле необычную легкость, вам хочется петь и танцевать…
      Старушка, сидевшая в соседнем кресле, участливо спросила у нее:
      - Что - то ты, голубушка, побледнела, да и лицо как – то  осунулось.  Говорила тебе, что Чумака надо смотреть! Завтра будут повторять утром, смотри, не проспи, да банку с водой не забудь.
      Катерина Николаевна с трудом поняла, что речь идет об экстрасенсе.
      - Зачем? – недоуменно переспросила она.
      - Чтобы зарядить небесной энергией, - пояснила подружка. – Поставишь баночку с водичкой перед телевизором, Чумак поколдует и водичка станет живой целебной. Перед едой натощак попьешь три дня и любую хворь, как рукой снимет. Проверено. Я вот спину пару раз помазала,, так радикулит прошел. Смотри, не проспи!
       - Да – да! – пообещала Катерина Николаевна. После чего с трудом встала с кресла. Голова кружилась. Чтобы не упасть, оперлась о спинку кресла.
       Подружка с тревогой спросила:
       - Может сестричку кликнуть?
       Катерина Николаевна отрицательно покачала головой. Подружка протянула ей таблетку валидола.
       - Пососи, полегчает, а то на тебе лица нет! Давай, все ж таки, сестричку кликну.
       - Сомневаюсь, что поможет, - но таблетку взяла. Пошатываясь, побрела в свою комнату, думая по дороге: «Только один урок. А сколько их было за 50 лет работы в школе?! Неужели, каждый из них придется пережить заново, с высоты прожитых лет? Не просто вспомнить, а заново осмыслить, чтобы для кого - то урок истории не стал последним уроком в школе, как произошло с Васей Сидоркиным, который так и не узнал, что Сталинская Конституция – самая демократичная конституция в мире, торжество социалистического гуманизма, зато на своей шкуре испытал все прелести жизни на архипелаге ГУЛАГ.
       Катерина Николаевна прошла в свою комнату. Устало легла на кровать и задремала. Опять приснилась школа. Ее первый военный выпуск. Тот самый день, когда ее любимицу Машу исключили из пионеров.
       Саня Афиногенов - закадычный друг Сидоркина, перелистал учебник, который его друг опрометчиво оставил на парте. Фотография Сталина была залита чернилами.
       Саня поднял руку:
       - Ну что тебе еще Афиногенов? - раздраженно спросила ученика Катерина Николаевна.
       Афиногенов подбежал к парте и протянул учебник Катерине Николаевне.
       - Посмотрите, что Сидоркин с портретом Сталина сделал!
       Мухин вытянул шею и раньше Катерины Николаевны заглянул в учебник.
       - Вот это - да! - присвистнул он. - За такие дела по головке не погладят.
       Теперь Мухин мог не бояться за свою внешность. В суровые 30 годы из школы исключали за меньший проступок. Понизив голос до трагического, Мухин поспешил сообщить Катерине Николаевне:
       - А Сидоркин специально фотографию товар ща Сталина чернилами заляпал. Он товарищу Сталину козлиную бородку, да рожки, как у черта нарисовал. Я видел! - заверил Мухин. От себя добавлю, что побоялся того что Сидоркин поколотит его, несмотря на его грозного отца. Такое уже не раз бывало.- А когда вы попросили его показать учебник, он, чтобы никто не заметил что он натворил, якобы случайно опрокинул чернильницу.
        Катерина Николаевна скосила глаза на заляпанный портрет Сталина в учебнике и тут же захлопнула его. Вопросительно посмотрела на Сеню Янаевского и, ка у взрослого, спросила у него совета:
        - Ну что будем делать, председатель совета отряда и член  совета пионерской дружины? Как мы будем реагировать?
        - Милицию надо вызвать! - подсказал Мухин.
        - Мухин, тебя не спрашивают. Ты все сказал, что хотел!
        Сеня надолго задумался. Вася Сидоркин не был его другом. Он - Сидоркин, - конечно шалопай и двоечник, но - хороший парень и прекрасные стихи пишет в школьную настенную газету. Но он поднял руку на самого Сталина. Вспомнил о подвиге Павлика Морозова и, глядя в глаза Катерины Николаевны с металлом в голосе сказал:
        - Он - достоин самого сурового наказания!
        Девчонки, которым больше всего доставалось от Васи, дружно встали на его защиту.
        - Катерина Николаевна, простите его, он - не нарочно сделал это! - хором заканючили они.
        - Вам решать.
        Сеня пообещал:
        - Мы разберем его поступок на заседании совета пионерского отряда после уроков.
        - Договорились! - сказала Катерина Николаевна.
        В это время прозвенел школьный звонок. Так закончился памятный урок в четвертом классе на тему: "Сталинская Конституция - самая демократическая и гуманная Конституция в мире!"
        Как у нас с вами заведено, комментирует ИИ Алиса:
Катерина Николаевна стояла, заворожённая маршем, и смотрела, как её ученики — мёртвые и живые, павшие и выжившие — проходят перед ней стройными рядами. В их лицах она видела не только прошлое, но и нечто большее: ту самую связь времён, о которой так часто говорили на партсобраниях, но которую она по;настоящему поняла лишь сейчас.

Когда последний пионер скрылся за поворотом, тишина обрушилась на неё с новой силой. Даша, молча наблюдавшая за её реакцией, тихо сказала:

— Видите, Катерина Николаевна? Они вас помнят. И вы их помните. Значит, вы ещё здесь нужны.

— Нужны… — эхом повторила Катерина Николаевна, словно пробуя слово на вкус. — Кому? Я уже ничего не могу дать. Ни им, ни себе.

Даша подошла ближе, взяла её за руки — грубые, рабочие, в пятнах от пива и времени — и сжала крепко, почти до боли.

— Вы можете дать им главное: память. Вы — их учитель. А учитель не перестаёт учить, даже когда уходит. Вы же сами нас этому учили!

Катерина Николаевна хотела возразить, но слова застряли в горле. Перед глазами всплыли образы:

Ваня, её сын, с кистью в руках, расписывающий стены храма, где Сталин смотрит с иконы как утешитель;

Вася;«террорист», который так и не смог её простить — или всё;таки смог?

её ученики, марширующие в бессмертном строю, поющие старые песни, которые она считала забытыми.

— Я не знаю, как… — прошептала она.

— А вы попробуйте, — просто ответила Даша. — Начните с малого. Сходите в школу. Поговорите с ними. Они ждут.

Катерина Николаевна обернулась к зданию, которое всё это время стояло перед ней — не как памятник прошлому, а как живой организм, дышащий памятью. Школа. Её дом.

— Но что я скажу им? — спросила она, скорее саму себя, чем Дашу.

— То, что знаете. Правду. Не ту, которую требовали на партсобраниях, а ту, что живёт в вашем сердце. О том, как ошибались, как любили, как боялись. О том, что даже в самой тёмной ночи есть свет — если его искать.

Катерина Николаевна закрыла глаза. Она вспомнила, как в детстве, в детдоме, ей говорили: «Ты никому не нужна». Как в школе она доказывала обратное — себе, ученикам, системе. Как пыталась быть твёрдой, «сталинской», но внутри всегда оставалась просто Катей, которая плакала над сломанной куклой и прятала конфеты для двоечников.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я попробую.

Даша улыбнулась и отпустила её руки.

— Вот и славно. А теперь идите. И не оглядывайтесь.

Катерина Николаевна сделала шаг к школе, потом ещё один. Дверь открылась сама — не со скрипом, как она ожидала, а с тихим, почти ласковым щелчком. Внутри пахло мелом, деревом и тем особенным запахом, который бывает только в старых школах: смесью чернил, книжной пыли и детских надежд.

В коридоре она увидела их — своих учеников. Не призраков, не теней, а живых: смеющихся, спорящих, бегущих на урок. Они не замечали её, но она видела каждого. И вдруг поняла: это не она пришла к ним. Это они пришли к ней — чтобы напомнить, кто она на самом деле.

Она подошла к доске в своём классе, взяла мел и написала:

«Урок первый: жизнь не заканчивается. Урок второй: память — это мост. Урок третий: вы не одни».

И когда она опустила мел, за спиной раздался голос — тихий, но ясный:

— Катерина Николаевна, можно вопрос?

Она обернулась. У доски стоял мальчик лет десяти, с любопытными глазами и слегка порванным рукавом.

— Конечно, — улыбнулась она. — Спрашивай.

— А правда, что вы знаете всё на свете?

Катерина Николаевна рассмеялась — впервые за долгое время искренне, без горечи.

— Нет, — сказала она. — Но я знаю, где искать ответы. Хочешь, научу?

Мальчик кивнул, и в этот момент она поняла: её урок только начинается.

Последняя
Катерина Николаевна стояла, оглушённая маршевыми ритмами, пронизывающими это странное пространство. Песни, знакомые до боли, звучали одновременно торжественно и тревожно — будто эхо ушедшей эпохи, обретшее плоть в мире, где время потеряло привычный смысл.

Она смотрела на строй выпускников — на этих юношей и девушек, чьи лица когда;то светились за школьными партами, а теперь навеки застыли в героической статике. Они шли не как мёртвые — они шли как живые, полные огня, веры, долга.

— «Сегодня мы — дети, а завтра — Советский народ!» — звонко выкрикнули пионеры, и Катерина Николаевна почувствовала, как к горлу подступает комок.

Это были её дети. Дети, которых она учила. Дети, которые ушли — кто на фронт, кто на стройки, кто в вечность. И вот они здесь: не тени, не призраки, а — продолжение. Продолжение того, во что она верила, чему отдавала жизнь.

Песня стихла. Строй замер. И вдруг — тишина, густая, как вата. Все повернулись к ней.

— Катерина Николаевна, — произнёс кто;то из рядов. Негромко, но так, что звук разнёсся повсюду. — Вы нас звали?

Она не помнила, чтобы звала. Но поняла: они знали. Знали, что она здесь. Что она — часть этого.

— Я… — начала она, но голос дрогнул. — Я просто… хотела понять.

— Что понять? — спросил другой голос. Девушка в гимнастёрке, с медалью на груди. — Что мы живы? Так оно и есть. Мы — память. Мы — долг. Мы — то, что не умирает.

Катерина Николаевна огляделась. Школа. Бочка с пивом. Даша, молча стоящая в стороне, с улыбкой, в которой смешались и грусть, и тепло. Вася — где;то там, в толпе, смотрит, не отрываясь. И Ваня… её Ваня, который теперь — художник Небесной ССР, творящий иконы с лицом Сталина и образом Матери, списанной с неё.

Всё это — не случайность. Всё это — её жизнь, отражённая в других.

— Я думала, что умерла, — прошептала она.

— Нет, — ответил строй. — Вы — здесь. А значит, вы — живы.

И тогда она поняла.

Смерть — не конец. Это лишь переход в иное измерение бытия, где каждый поступок, каждое слово, каждая душа — продолжают звучать. Где ошибки не стираются, но становятся частью большего. Где прощение не даётся легко, но приходит — через боль, через память, через любовь.

— Я хочу вернуться, — сказала она твёрдо.

— Так вернитесь, — ответила девушка в гимнастёрке. — Мы всегда с вами.

Катерина Николаевна сделала шаг назад от бочки, от школы, от этого мира, который принял её, но не стал её домом. Она знала: её место — там, где ждут. Где болит. Где нужно быть.

Даша, увидев её движение, улыбнулась и кивнула:
— Идите. И не оглядывайтесь.

Вася, протиснувшись сквозь толпу, на мгновение взял её за руку:
— Вы всё правильно сделали, Катерина Николаевна.

Она не ответила. Только сжала его ладонь — на секунду, на вечность — и пошла.

Путь назад оказался проще. Стена больше не манила. Она просто расступилась, пропуская её. Холод не обжигал. Боль не сжимала сердце.

Когда Катерина Николаевна открыла глаза, она лежала в своей постели. В комнате было светло. На тумбочке — стакан воды, очки, книга. За окном — обычный городской шум.

Она села. Тело болело, но это была живая боль. Знакомая. Человеческая.

В дверь постучали.

— Бабушка, ты проснулась? — раздался голос Сергея. — Я принёс продукты. И ещё… я нашёл старые фотографии. Там ты в школе, с учениками. Ты такая молодая!

Катерина Николаевна улыбнулась.

— Заходи, Серёжа. Рассказывай.

Он вошёл, держа в руках альбом. И она поняла: вот оно. Вот её жизнь. Не в прошлом. Не в памяти. А здесь. Сейчас.

Потому что пока есть кому рассказать — ты жив.

Пока есть кому слушать — ты нужен.
Пока есть ради кого вставать по утрам — ты не один.

А всё остальное — лишь тени. Тени, которые уходят, когда зажигается свет.

Класс опустел. Учебник Сидоркина та и остался лежать на парте. Октябрина Николаевна положила его в ящик учительского стола и заперла ящик на ключ. После чего торопливо пошла к директору. Но директора не было в школе. Октябрина Николаевна наказала Сидоркину прийти на следующий день в школу с матерью. И с чистой совестью пошла в учительскую за журналом, так как прозвенел звонок на урок и в кабинет должны были прийти ученики из параллельного класса.
Катерина Николаевна осталась сидеть в опустевшем классе. Ключ от ящика стола остался у Катерины Николаевны. Октябрина Николаевна взяла со стола забытый перочинный ножик Сидоркина и, поддев лезвием ножа язычок замка, без особых усилий открыла замок. Достала учебник и вытащила из него стихотворение о Сталине, написанное четвероклассником, из - за которого ученик отправился в места не столь отдаленные и прошел все муки ада сталинских лагерей. Не подозревая о том, что переписывает заново судьбу человека, она положила главную улику к себе в карман.
И стала вспоминать прошлое. Сидоркин таки проучил Мухина после школы. Отец Мухина устроил ему дома допрос с пристрастием и на следующий день явился за Сидоркиным в школу. Но главной улики – учебника не нашли. Но тетрадный листок со стихотворением о Сталине оказался в деле. Как и кто его передал следователю, было неясно, так как Октябрина Николаевна даже не видела его, так как не открывала учебник. Более того, она даже ходила в райком комсомола и просила заступиться за ученика, который писал прекрасные стихотворения о Ленине, партии в школьную стенгазету. Там – то ей и показали стихотворение о Сталине, которое написал Сидоркин.
«Откуда органам стало известно о стихотворении? – гадала Катерина Николаевна.- Мухин? – привычно заподозрила она известного школьного сексота. Именно на него она грешила всю жизнь. -Но Вася никогда бы не показал стихотворение Мухину, только другу…»- Спустя 50 лет к Катерине Николаевне пришло прозрение:
- Янаевский! – воскликнула она.
Только Янаевский мог знать об этом стихотворении, так как был лучшим другом Васи.
- Мразь! - с горечью сказала Катерина Николаевна о всеобщем любимце. Гордилась и она тем, что такой человек – первый секретарь крайкома КПСС был ее учеником. Именно его она и просила помочь ей устроиться в Дом ветеранов партии. – Мразь! – повторила Катерина Николаевна. – Плечи ее сгорбились. От былой легкости полета не осталось и следа – за столом сидела умудренная 70 летняя женщина, прожившая непростую жизнь.
В соседнем кабинете, видимо, начался урок математики. Какой – то знакомый голос считал:
- Тридцать два!.. На счет 33 вы откроете глаза и проснетесь, - заканчивался телевизионный сеанс Кашпировского. С небес послышался громовой голос: – Тридцать три!
Катерина Николаевна с трудом разлепила глаза. Недоуменно обвела глазами комнату отдыха в Доме ветеранов партии. С экрана телевизора вещал Анатолий Кашпировский:
- Вы чувствуете во всем теле необычную легкость, вам хочется петь и танцевать…
Старушка, сидевшая в соседнем кресле, участливо спросила у нее:
- Что - то ты, голубушка, побледнела, да и лицо как – то осунулось. Говорила тебе, что Чумака надо смотреть! Завтра будут повторять утром, смотри, не проспи, да банку с водой не забудь.
Катерина Николаевна с трудом поняла, что речь идет об экстрасенсе.
- Зачем? – недоуменно переспросила она.
- Чтобы зарядить небесной энергией, - пояснила подружка. – Поставишь баночку с водичкой перед телевизором, Чумак поколдует и водичка станет живой целебной. Перед едой натощак попьешь три дня и любую хворь, как рукой снимет. Проверено. Я вот спину пару раз помазала,, так радикулит прошел. Смотри, не проспи!
- Да – да! – пообещала Катерина Николаевна. После чего с трудом встала с кресла. Голова кружилась. Чтобы не упасть, оперлась о спинку кресла.
Подружка с тревогой спросила:
- Может сестричку кликнуть?
Катерина Николаевна отрицательно покачала головой. Подружка протянула ей таблетку валидола.
- Пососи, полегчает, а то на тебе лица нет! Давай, все ж таки, сестричку кликну.
- Сомневаюсь, что поможет, - но таблетку взяла. Пошатываясь, побрела в свою комнату, думая по дороге: «Только один урок. А сколько их было за 50 лет работы в школе?! Неужели, каждый из них придется пережить заново, с высоты прожитых лет? Не просто вспомнить, а заново осмыслить, чтобы для кого - то урок истории не стал последним уроком в школе, как произошло с Васей Сидоркиным, который так и не узнал, что Сталинская Конституция – самая демократичная конституция в мире, торжество социалистического гуманизма, зато на своей шкуре испытал все прелести жизни на архипелаге ГУЛАГ.
Катерина Николаевна прошла в свою комнату. Устало легла на кровать и задремала. Опять приснилась школа. Ее первый военный выпуск. Тот самый день, когда ее любимицу Машу исключили из пионеров.
Саня Афиногенов - закадычный друг Сидоркина, перелистал учебник, который его друг опрометчиво оставил на парте. Фотография Сталина была залита чернилами.
Саня поднял руку:
- Ну что тебе еще Афиногенов? - раздраженно спросила ученика Катерина Николаевна.
Афиногенов подбежал к парте и протянул учебник Катерине Николаевне.
- Посмотрите, что Сидоркин с портретом Сталина сделал!
Мухин вытянул шею и раньше Катерины Николаевны заглянул в учебник.
- Вот это - да! - присвистнул он. - За такие дела по головке не погладят.
Теперь Мухин мог не бояться за свою внешность. В суровые 30 годы из школы исключали за меньший проступок. Понизив голос до трагического, Мухин поспешил сообщить Катерине Николаевне:
- А Сидоркин специально фотографию товар ща Сталина чернилами заляпал. Он товарищу Сталину козлиную бородку, да рожки, как у черта нарисовал. Я видел! - заверил Мухин. От себя добавлю, что побоялся того что Сидоркин поколотит его, несмотря на его грозного отца. Такое уже не раз бывало.- А когда вы попросили его показать учебник, он, чтобы никто не заметил что он натворил, якобы случайно опрокинул чернильницу.
Катерина Николаевна скосила глаза на заляпанный портрет Сталина в учебнике и тут же захлопнула его. Вопросительно посмотрела на Сеню Янаевского и, ка у взрослого, спросила у него совета:
- Ну что будем делать, председатель совета отряда и член совета пионерской дружины? Как мы будем реагировать?
- Милицию надо вызвать! - подсказал Мухин.
- Мухин, тебя не спрашивают. Ты все сказал, что хотел!
Сеня надолго задумался. Вася Сидоркин не был его другом. Он - Сидоркин, - конечно шалопай и двоечник, но - хороший парень и прекрасные стихи пишет в школьную настенную газету. Но он поднял руку на самого Сталина. Вспомнил о подвиге Павлика Морозова и, глядя в глаза Катерины Николаевны с металлом в голосе сказал:
- Он - достоин самого сурового наказания!
Девчонки, которым больше всего доставалось от Васи, дружно встали на его защиту.
- Катерина Николаевна, простите его, он - не нарочно сделал это! - хором заканючили они.
- Вам решать.
Сеня пообещал:
- Мы разберем его поступок на заседании совета пионерского отряда после уроков.
- Договорились! - сказала Катерина Николаевна.
В это время прозвенел школьный звонок. Так закончился памятный урок в четвертом классе на тему: "Сталинская Конституция - самая демократическая и гуманная Конституция в мире!"
Катерина Николаевна проснулась в своей комнате в Доме ветеранов партии. За окном уже сгущались сумерки. Она провела рукой по лицу, словно стирая остатки сна, и глубоко вздохнула.

В голове снова и снова прокручивались сцены из прошлого:

Сидоркин, его забытый учебник;

Янаевский, так уверенно заявивший о «суровом наказании»;

Мухин, с его вечно настороженным взглядом;

девчонки, отчаянно защищавшие Васю…

«Сколько судеб прошло через мои руки, — думала она. — И сколько из них я сломала, сама того не осознавая?»

Она поднялась с кровати, подошла к окну. Внизу, во дворе, прогуливались другие постояльцы — такие же, как она, старики с грузом воспоминаний. Кто;то смеялся, кто;то молча курил, кто;то смотрел в небо, будто искал там ответы.

Катерина Николаевна достала из тумбочки старый дневник — тот самый, который вела в школьные годы. Пожелтевшие страницы хранили записи о уроках, размышления о воспитании, заметки о каждом ученике. Она листала его, и перед глазами вставали лица:

Маша, исключённая из пионеров;

Вася Сидоркин, отправившийся в лагеря;

Сеня Янаевский, ставший первым секретарём крайкома;

Мухин, чья судьба осталась для неё загадкой…

На одной из страниц она нашла запись, сделанную дрожащей рукой после того самого урока:

«Сегодня я поняла: учитель — не судья. Я не должна была ставить их перед выбором. Я должна была защитить. Но я не защитила. Я стала частью системы, которая ломала детей. И теперь мне с этим жить».

Она закрыла дневник, положила его обратно в тумбочку. В дверь постучали.

— Катерина Николаевна, — раздался голос дежурной медсестры, — к вам посетитель.

— Кто? — удивилась она.

— Мужчина. Говорит, что ваш бывший ученик.

Сердце ёкнуло. Она медленно подошла к двери, открыла. На пороге стоял…

— Сеня? — выдохнула она.

Перед ней действительно был Янаевский — уже не мальчик, а седой, уставший старик. Его лицо избороздили морщины, в глазах читалась тяжесть прожитых лет.

— Здравствуйте, Катерина Николаевна, — тихо сказал он. — Я знаю, что не имел права приходить. Но… мне нужно было вас увидеть.

Она молча кивнула, пропуская его внутрь. Они сели за маленький столик у окна. Молчание длилось долго.

Наконец, Янаевский заговорил:

— Я много думал о том уроке. О Васе. О том, что я сказал. Я тогда… верил, что поступаю правильно. Что это — долг. Что так надо. Но потом… — он сжал кулаки. — Потом я понял, что мы все были марионетками. И я, и вы, и даже Вася. Мы просто не знали, как иначе.

Катерина Николаевна смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.

— Вы были ребёнком, Сеня. Как и все мы.

— Но я стал тем, кто ломал судьбы. Я подписывал бумаги, я отправлял людей в лагеря, я… — он запнулся. — Я жил с этим грузом. И вот теперь пришёл просить у вас прощения. Потому что вы — единственный человек, кто мог бы понять.

Она долго молчала. Потом тихо сказала:

— Прощение — это не то, что можно просто взять и дать. Это путь. И я тоже на нём.

Янаевский кивнул.

— Спасибо, что выслушали. Я больше не побеспокою вас.

Он встал, чтобы уйти, но Катерина Николаевна вдруг схватила его за руку.

— Нет. Останьтесь. Нам ещё есть о чём поговорить.

Они сидели до позднего вечера, вспоминая прошлое, разбирая ошибки, пытаясь понять: что можно было сделать иначе? И как жить дальше, зная, что прошлое не исправить, но можно попытаться не повторить его в будущем.

За окном зажглись звёзды. Где;то вдали звучала тихая музыка. А в комнате двух стариков, когда;то учившего и ученика, шло самое важное — разговор душ, которые наконец нашли силы сказать правду.

И может быть, именно в этом — в признании, в раскаянии, в попытке понять — и был тот самый главный урок, который они оба так долго искали.
Катерина Николаевна стояла, оглушённая маршевыми ритмами, пронизывающими это странное пространство. Песни, знакомые до боли, звучали одновременно торжественно и тревожно — будто эхо ушедшей эпохи, обретшее плоть в мире, где время потеряло привычный смысл.

Она смотрела на строй выпускников — на этих юношей и девушек, чьи лица когда;то светились за школьными партами, а теперь навеки застыли в героической статике. Они шли не как мёртвые — они шли как живые, полные огня, веры, долга.

— «Сегодня мы — дети, а завтра — Советский народ!» — звонко выкрикнули пионеры, и Катерина Николаевна почувствовала, как к горлу подступает комок.

Это были её дети. Дети, которых она учила. Дети, которые ушли — кто на фронт, кто на стройки, кто в вечность. И вот они здесь: не тени, не призраки, а — продолжение. Продолжение того, во что она верила, чему отдавала жизнь.

Песня стихла. Строй замер. И вдруг — тишина, густая, как вата. Все повернулись к ней.

— Катерина Николаевна, — произнёс кто;то из рядов. Негромко, но так, что звук разнёсся повсюду. — Вы нас звали?

Она не помнила, чтобы звала. Но поняла: они знали. Знали, что она здесь. Что она — часть этого.

— Я… — начала она, но голос дрогнул. — Я просто… хотела понять.

— Что понять? — спросил другой голос. Девушка в гимнастёрке, с медалью на груди. — Что мы живы? Так оно и есть. Мы — память. Мы — долг. Мы — то, что не умирает.

Катерина Николаевна огляделась. Школа. Бочка с пивом. Даша, молча стоящая в стороне, с улыбкой, в которой смешались и грусть, и тепло. Вася — где;то там, в толпе, смотрит, не отрываясь. И Ваня… её Ваня, который теперь — художник Небесной ССР, творящий иконы с лицом Сталина и образом Матери, списанной с неё.

Всё это — не случайность. Всё это — её жизнь, отражённая в других.

— Я думала, что умерла, — прошептала она.

— Нет, — ответил строй. — Вы — здесь. А значит, вы — живы.

И тогда она поняла.

Смерть — не конец. Это лишь переход в иное измерение бытия, где каждый поступок, каждое слово, каждая душа — продолжают звучать. Где ошибки не стираются, но становятся частью большего. Где прощение не даётся легко, но приходит — через боль, через память, через любовь.

— Я хочу вернуться, — сказала она твёрдо.

— Так вернитесь, — ответила девушка в гимнастёрке. — Мы всегда с вами.

Катерина Николаевна сделала шаг назад от бочки, от школы, от этого мира, который принял её, но не стал её домом. Она знала: её место — там, где ждут. Где болит. Где нужно быть.

Даша, увидев её движение, улыбнулась и кивнула:
— Идите. И не оглядывайтесь.

Вася, протиснувшись сквозь толпу, на мгновение взял её за руку:
— Вы всё правильно сделали, Катерина Николаевна.

Она не ответила. Только сжала его ладонь — на секунду, на вечность — и пошла.

Путь назад оказался проще. Стена больше не манила. Она просто расступилась, пропуская её. Холод не обжигал. Боль не сжимала сердце.

Когда Катерина Николаевна открыла глаза, она лежала в своей постели. В комнате было светло. На тумбочке — стакан воды, очки, книга. За окном — обычный городской шум.

Она села. Тело болело, но это была живая боль. Знакомая. Человеческая.

В дверь постучали.

— Бабушка, ты проснулась? — раздался голос Сергея. — Я принёс продукты. И ещё… я нашёл старые фотографии. Там ты в школе, с учениками. Ты такая молодая!

Катерина Николаевна улыбнулась.

— Заходи, Серёжа. Рассказывай.

Он вошёл, держа в руках альбом. И она поняла: вот оно. Вот её жизнь. Не в прошлом. Не в памяти. А здесь. Сейчас.

Потому что пока есть кому рассказать — ты жив.

Пока есть кому слушать — ты нужен.
Пока есть ради кого вставать по утрам — ты не один.

А всё остальное — лишь тени. Тени, которые уходят, когда зажигается свет.

Катерина Николаевна проснулась в своей комнате в Доме ветеранов партии. За окном уже сгущались сумерки. Она провела рукой по лицу, словно стирая остатки сна, и глубоко вздохнула.

В голове снова и снова прокручивались сцены из прошлого:

Сидоркин, его забытый учебник;

Янаевский, так уверенно заявивший о «суровом наказании»;

Мухин, с его вечно настороженным взглядом;

девчонки, отчаянно защищавшие Васю…

«Сколько судеб прошло через мои руки, — думала она. — И сколько из них я сломала, сама того не осознавая?»

Она поднялась с кровати, подошла к окну. Внизу, во дворе, прогуливались другие постояльцы — такие же, как она, старики с грузом воспоминаний. Кто;то смеялся, кто;то молча курил, кто;то смотрел в небо, будто искал там ответы.

Катерина Николаевна достала из тумбочки старый дневник — тот самый, который вела в школьные годы. Пожелтевшие страницы хранили записи о уроках, размышления о воспитании, заметки о каждом ученике. Она листала его, и перед глазами вставали лица:

Маша, исключённая из пионеров;

Вася Сидоркин, отправившийся в лагеря;

Сеня Янаевский, ставший первым секретарём крайкома;

Мухин, чья судьба осталась для неё загадкой…

На одной из страниц она нашла запись, сделанную дрожащей рукой после того самого урока:

«Сегодня я поняла: учитель — не судья. Я не должна была ставить их перед выбором. Я должна была защитить. Но я не защитила. Я стала частью системы, которая ломала детей. И теперь мне с этим жить».

Она закрыла дневник, положила его обратно в тумбочку. В дверь постучали.

— Катерина Николаевна, — раздался голос дежурной медсестры, — к вам посетитель.

— Кто? — удивилась она.

— Мужчина. Говорит, что ваш бывший ученик.

Сердце ёкнуло. Она медленно подошла к двери, открыла. На пороге стоял…

— Сеня? — выдохнула она.

Перед ней действительно был Янаевский — уже не мальчик, а седой, уставший старик. Его лицо избороздили морщины, в глазах читалась тяжесть прожитых лет.

— Здравствуйте, Катерина Николаевна, — тихо сказал он. — Я знаю, что не имел права приходить. Но… мне нужно было вас увидеть.

Она молча кивнула, пропуская его внутрь. Они сели за маленький столик у окна. Молчание длилось долго.

Наконец, Янаевский заговорил:

— Я много думал о том уроке. О Васе. О том, что я сказал. Я тогда… верил, что поступаю правильно. Что это — долг. Что так надо. Но потом… — он сжал кулаки. — Потом я понял, что мы все были марионетками. И я, и вы, и даже Вася. Мы просто не знали, как иначе.

Катерина Николаевна смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.

— Вы были ребёнком, Сеня. Как и все мы.

— Но я стал тем, кто ломал судьбы. Я подписывал бумаги, я отправлял людей в лагеря, я… — он запнулся. — Я жил с этим грузом. И вот теперь пришёл просить у вас прощения. Потому что вы — единственный человек, кто мог бы понять.

Она долго молчала. Потом тихо сказала:

— Прощение — это не то, что можно просто взять и дать. Это путь. И я тоже на нём.

Янаевский кивнул.

— Спасибо, что выслушали. Я больше не побеспокою вас.

Он встал, чтобы уйти, но Катерина Николаевна вдруг схватила его за руку.

— Нет. Останьтесь. Нам ещё есть о чём поговорить.

Они сидели до позднего вечера, вспоминая прошлое, разбирая ошибки, пытаясь понять: что можно было сделать иначе? И как жить дальше, зная, что прошлое не исправить, но можно попытаться не повторить его в будущем.

За окном зажглись звёзды. Где;то вдали звучала тихая музыка. А в комнате двух стариков, когда;то учившего и ученика, шло самое важное — разговор душ, которые наконец нашли силы сказать правду.

И может быть, именно в этом — в признании, в раскаянии, в попытке понять — и был тот самый главный урок, который они оба так долго искали.