***

Именно для "Германии" Ницше написал статью "Фатум и история", которую теперь включают в собрание его сочинений - как его первое значимое достижение в философии. И примерно в это же время в его тайной духовной жизни произошло событие, которое в ту пору случалось со многими его сверстниками: бывший "маленький пастор" стал атеистом. Произошло это, конечно, не в одночасье.
Немалое влияние на Ницше оказало его страстное увлечение поэзией Байрона, которого он сравнивал с вулканом - то извергающим смертоносную лаву, то пребывающим в сумрачном грозном покое, с высоты озирая местность у своего подножия.
Певец мировой скорби, надменный аристократ, выставляющий напоказ свою порочность денди, бросающий вызов небесам угрюмый непримиримый мятежник - таким виделся Байрон сверстникам Ницше, и немногие могли устоять перед темными чарами демонического гениального лорда. Из образов, созданных Байроном, юного Ницше особенно завораживал Манфред - "повелевающий духами сверхчеловек", по определению самого Ницше( здесь он впервые употребил это понятие, о котором впоследствии так красноречиво говорил Заратустра).
Правда, едва ли под влиянием Байрона Ницше мог придти к последовательному атеизму - мятежный лорд склонялся скорей к богоборчеству, чем к неверию в Бога. Пауль Дойссен, школьный товарищ Ницше, называет другую причину: " Религиозную веру незаметно подрывал превосходный историко-критический метод, с помощью которого в Порте трактовали тексты древних и который незаметно распространялся и на Библию".
Как бы то ни было, но на каникулы в Наумбург приехал новый - ершистый, независимый, подчеркнуто-мужественный, готовый отстаивать открывшуюся ему истину "Фриц". Возможно, он даже решился приобщить к своим новым воззрениям мать и сестру. Что не могло не вызвать изумления, негодования, возмущенных упреков и проливаемых украдкой слез. Но Ницше, в отличие от Байрона не выносивший разлада с близкими, наверняка поспешил заключить перемирие.
Расставание с "детской верой" не было для него легким и безболезненным. Мир, в котором нет Бога, виделся ему нередко настолько бессмысленным и унылым, что им овладевало то состояние, которое в те времена называли "меланхолией". Он испытывал апатию, скуку, тоску, мучительную душевную опустошенность, и само его неверие казалось ему одновременно и неизбежным ( ведь оно истинно), и греховным - ведь оно уничтожало все самое ценное, что существует в бренном подлунном мире. Не раз он был близок к тому, что Бродский назвал "падением грешника - снова в веру".Но отказ от того, что он считал истиной, ради духовного благополучия и покоя, представлялся ему непростительной слабостью: чем-то недостойным, жалким, плебейским. И в "Фатуме и истории" он настаивал на том, что человечеству следует искать блаженство не в бесконечности - что свои небеса человек должен создать на земле.