Уточка

Виню себя за то, что при жизни Анатолия Ивановича не прикасалась к дневникам его жены. Не стала ли я соучастницей предательства и забвения? Там, между строк о боли в суставах, о зубных протезах, я нашла засохший цветок, прижатый к строчкам о том, как вручали ей медаль «30 лет Победы». Но её дневник начинается не с подвигов.
Первая запись 29.05.1975г.: «Получила инвалидность 2-й группы. Пожизненно».
01.11.1975г.Началась другая война — на выживание. Вместо госпиталя — казённые стены районной больницы: «…суббота. Лекарств никаких — абсцессы, грубость медсестёр, хамство. Лучше не попадать. Там хорошо себя чувствуют блатари, они все здоровые, а их помещают для отдыха, матерятся, шумят ночью, бегают домой».
Она бессильна перед хамством обычной санитарки. Ей остаётся только «глубоко чтить» и с уважением наблюдать за честными и достойными врачами Лавровой и Сулеевой. Иногда ей снился полёт на У-2 над спящим фронтом.
15.11.1975г.: «Суббота. Мама уехала зимовать к Валерику. Нам в кооперативном доме будет построена двухкомнатная квартира. В начале 1977г. будем жить в Жодино. Сдали документы на пенсию. Жду с тревогой результат. Как всё сложится? Помоги Господи!».
Я перелистываю страницы: «…Новый 1976 год встретили на площади у ёлки. Морозно, тихо. Одно зрелище запомнила: топтался старый дед (танцевал). Его окружили две танцующие девушки. Плясали они около деда серьёзно, от души».
01.01.1976г. «…в почтовом ящике было письмо из райсобеса — требуют метрики мои. Толя опять просидел несколько часов над документами, был молчалив, раздражителен. День невесёлый. Небо вечером чуть покрылось зимними кучевыми облаками».
03.01.1976: «Суббота. Третий выходной. Долгота дня 7 ч. 10 мин. Гложет мысль за пенсию, хорошо не получается. Половина документов с одним периодом военного времени не сохранилась. Вот это новогодний сюрприз! Все планы буду перестраивать. Надежды мои рухнули. Думаешь хорошо, а получается так плохо. Мне придётся ехать в Хриповку на свою усадьбу, в свою детскую бедность. Не кричи "Ура", когда впереди неизвестность. Ну что ж! “Наг я пришёл в этот мир — нагим и уйду”».
Переезд из Дальнегорска в Жодино ей кажется несбыточной мечтой. Дома ни улыбки, ни шутки, одна боль, невезучесть, как будто бы радости мира созданы не для неё. Так начиналось её сражение за положенную по возрасту пенсию. Поле битвы в небе перешло в борьбу за выживание на земле через обиду, унижение и разочарование.
04.01.1976: «Воскресенье. Из-за чепуховой ошибки осталась без пенсии. Хаврошиной 60 лет, работает и пенсию получает 10 лет. Врёт, хитрит. Да таких много, а мне, больной, немощной, фронтовику — нет. Придирки изматывают последние нервные клетки. Мои молитвы не дошли до Бога. Пенсии мне не видать вообще».
Даже во сне её преследовала эта волокита: то убежала корова, то в магазине отказались продать шкурку красивого песца, подсовывали бракованную.
Да, это был ад. Ад сбора унизительных архивных справок. Ад, который устраивал конкретный человек — сосед. Тот самый, кто в сорок первом с полицейской повязкой на рукаве выгонял на мороз из собственного дома её маму, маленького сына Валерика и младшую сестру Веру. Он «отсидел свой срок», а теперь, чистенький, изживает со свету мать, сестру, строчит кляузы на неё. Этому фашистскому прихвостню-предателю верят. Ей, лётчице с боевыми наградами, орденоносцу, приходится доказывать, что она не врёт. Доказывать, что война — это не архивное дело: это шрамы на теле, пустота в душе после похоронки на мужа, обиды взрослого сына, который не смог простить ей то, что она бросила его и сбежала на войну.
Её нынешний муж, Анатолий, ведёт эту битву за неё и понимает, что проигрывает. Подолгу сидит над её документами, кропотливо выверяет записи, ходит в райсобес «хуже нищего» и срывается там, рычит, как затравленный зверь. Он стал тылом любимой женщины, её кричащим от бессилия тылом. Время от времени она смотрит в окно на гуляющую беспечную публику и завидует им. Она ждёт решения собеса, а почтовый ящик пустой.
07.01.76г.: «Среда. Рождество Христово. Вчера наготовила голубцов, кутью, сварила вкусный борщ. Толя совсем больной. Не ел, ни пил. Худой-худой, лицо чёрное, глаза запали. На меня всё действует отрицательно. Господи, да будет воля Твоя!».
11.01.76г.: «Воскресенье. Вчерашний сон в руку — белить дом к тяжёлой болезни. Сегодня должна быть комиссия. Сегодня я так болею, что мне всё равно. День молитв и ожиданий».
12.01.76г.: «В 17 часов 5 минут наблюдала закат. Как быстро солнце катится по правой сопке. Долгота дня — 7 часов 28 минут. Солнце спустилось сразу с вершины вниз. А какое было небо! Цвета всевозможные, красота манящая, высокая. Плыли паруса малиновые, золотисто-яркие, красивый цвет всех тонов с золотом. Небо менялось, то бирюзовым, лимонным, оранжевым, малиновым и ярко-розовым. Трудно передать эту красоту небесную! Закат величественный!»
13.01.76г.: «Месяц как подали заявление на пенсию. Я вся изболела. Руки болят, суставы ломит, а надо красить волосы, варить борщ, солить капусту. Ветер сорвал простынь, пришлось перестирывать».
Жизнь как бесконечное долговое обязательство — её последний рубеж обороны. Но когда она моет посуду, её руки помогают вспомнить, как нежно протирали пыль с приборной доски её боевой «Уточки». Так она по-домашнему называла У-2 — фанерную птицу, «выжигавшую» войну с её земли ночь за ночью.
14.01.1976г.: «Рождество Христово. Вот и Новый год по-старому. Разгадывали с Толей сны».
Даже в состоянии отчаяния она находит островки счастья — лётчица всегда смотрит в небо, и в дневнике, среди записей о боли, расцветают акварельные зарисовки. Её мир всё ещё прекрасен: «…красота заката, изменение горных сопок, которые она, лётчица, подмечает, любуясь теперь на земле, уставшая и больная: «Какое было небо! Спасибо Царю Небесному за его великую милость»».
Островком спасения в море разочарований и бед были встречи с сестрой: «…Долго мы с ней разговаривали, вспоминали, плакали. Она своей бедой делилась — Курт запил, совсем сходит с ума. Пьяный придирается к семнадцатилетнему сыну. Однажды он и мне по пьянке признался, что ненавидит Олега, что у того кровь Верина. Я ему сказала, что он хуже Гитлера, что я ещё не видела отца, который бы так ненавидел своих детей».
Сестры плакали, вспоминая трудные годы войны. Всё позади, а покоя нет. Люба поделилась своей бедой — волокитой с пенсией. И сквозь слёзы решилась наконец рассказать то, о чём молчала годами — как в двадцать лет была одержима решением стать орудием возмездия, как убегала на войну, оставляя сына на руках у матери: «Сколько раз я была на краю гибели! Какие тяжкие испытания пришлось пережить... Но я запомнила навсегда плач Валерика, — пишет Люба. — Это не в памяти — в крови. Я слышала, как отчаянно мой сынок кричал, вырывался, бежал за мной и звал, звал... А я убегала через подсолнухи по Певневской дороге, заливаясь горькими слёзами, бежала не оглядывалась, потому что знала — оглянусь на его крик, увижу его слёзы — и сдамся. потом себе не прощу».   
Я читала эти строки и думала, что от сына убежать получилось – от себя не смогла, но этот застрявший осколок памяти спасал её там, на войне, придавая сил. Она воевала не «как женщина» — наравне. Хоронила друзей, молилась на свой У-2. Всё ради того мальчика, образ которого жил внутри, как зашитая в подкладку икона. Она думала, что сын будет гордиться матерью-лётчицей, её наградами. Надеялась, что он вырастет и оценит её жертву. Но он отдалился. Это не отсутствие любви  — это детская память замороженного  крика «мама».
19.01.76г. Наступил день, когда их терпение лопнуло:  «Понедельник. Крещение. Господний день. Мы с Толей пошли в собес. У меня млели руки и ноги от страха: насчитали или нет?» Любе озвучили приговор: «Вам пересчитали пенсию с 29 декабря 1975г. — 120 рублей».
Сердце закаменело. Но это был счастливый день. Получив деньги, она накупила всего праздничного: шампанского, гостинцев. И дописала в конце дня: «Морозным днём досыта накормила голубей. 19 — моё счастливое число. И Спас — 19, и сегодня — 19. Спасибо, Господу!»
Наконец-то она смогла свободно вздохнуть.
20.01.76г.: «Холодный ветер бушевал всю ночь, спали спокойно. Теперь я заслуженный пенсионер. Ото всего отреклась. Спасибо Царю Небесному за его великую милость, я обрела покой».
26.02.76г.: «…ходила на уколы. Получила приглашение из райвоенкомата прибыть на вручение правительственной награды 27.02.76г. в 14:00. Кажется, всего достиг, а жить некогда и ничто не радует».
Но она всё подмечает, что на улице — весна, все радостные.
27.02.76г.: «…Надела зелёное платье, белый пуховый платок, прикрепила награды. В душном зале ждала своей буквы. Когда объявили «Червякова Любовь Михайловна», мужчины встали и зааплодировали. Военком поздравил, пожелал долгих лет, а я выдохнула: «Пусть больше никогда не повторится!» Возвращаясь с медалью «30 лет Победы», услышала: «О, такую ещё можно в разведку посылать!» Это ей льстило. Это был её тихий триумф — не над системой, а над собой. Она не сломалась. Она шла по улице, где шумела весна. А дома, в вазе, стояла ветка багульника, которая зацветёт к 8 марта».
Война за пенсию была выиграна. Теперь у неё было право на передышку. Она больше не просила — она получала: справки, пенсию, уважение, свою долю весеннего солнца.
Они переехали жить в Жодино, в кооперативную квартиру. Но покой так и не наступил. Болезнь, поселившаяся в ней ещё на фронте, пустила метастазы в мирную жизнь: печень, почки, изношенное сердце. Её дни измерялись уколами, горстями таблеток и бесконечными очередями в больничных коридорах.
Анатолий больше не спорил с чиновниками. Он ходил по лесам и полям, собирал для неё травы: толокнянку для почек, бессмертник для печени, шиповник для сил. Врачи, глядя на его настойки, качали головой.
Любовь ушла тихо, как усталый пилот, посадивший свою «Уточку» на последних каплях горючего.
Анатолий остался один. И завершением его любви и памяти стала звезда. Не государственная, золотая, а личная, выкованная из меди. Он установил её на её могильной плите. Пятиконечная, тяжёлая звезда солдата была видна издалека. Это был его немой крик в небо: «Смотрите! Здесь лежит Герой! Не забывайте!»
Но память бывает разной. Бывает — священной, тихой, благодарной. А бывает — продажной. Нашлись иные «герои» — спилили звезду и сдали в металлолом. В этом жесте была страшная правда её жизни: подвиг можно украсть, память — продать как цветной лом, а место героя — оставить безмолвным. В День Победы, кроме Анатолия Ивановича, никто не приходил на могилу боевой лётчицы.
Я пришла туда много лет спустя. Не по долгу — по совести. Её история — не из учебников. Она — из ежедневных строчек дневника, пропахших болью, борщом и шиповником.
Теперь на чёрном гранитном камне каждому, кто проходит мимо, виден высеченный силуэт самолёта У-2 и надпись:
ЧЕРВЯКОВА Любовь Михайловна.
1922 — 1978 гг.
Участница Великой Отечественной войны, боевая лётчица.
Ликвидатор бандформирований.
Ничего лишнего — живые факты, которые не вырвать и не сдать в металлолом. Медная спиленная звезда превратилась в другую — из гранита и правды. Её не украсть. Эта память будет жить, пока стоит этот камень. Кто-то, проходя мимо, остановится, склонит голову и прочтёт на выдохе: «Лётчица...». И в знак благодарности образ её боевой «Уточки» — снова и снова — будет кружить в памяти людей.