Исторический роман. Дьяк

Дьяк Василий Беда, оглядевшись по сторонам, сунул в ладонь караульного сотника изрядную мзду.
     — Ну, пошли, — нарочито сердитым хрипом сказал сотник, накидывая на себя кожух.
     Они выступили из протопленной избы на мороз. Идти недалеко. В разбухший пристройками застенок, закрытый от посторонних глаз высоченным частоколом. Во дворе, похлопывая себя по плечам, приплясывал колотунную молодой парень. Завидев начальника, он вприпрыжку добежал до них.
     — Василий Иванович хочет побеседовать с Фрязиным, — сказал сотник.
     — Понял, — обрадовался тот ожидающей и его мзде. — Идём, Василий Иванович!
     Дьяк вздохнул. Одно разорение! Но куда деваться? Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Особенно, если ты свой во дворце. Фрязин хоть и разгневал государя своими сумасбродствами – а всё ж может тот смилостивиться. Печатать деньгу – нешуточное умение. Поди найди мастеру замену.
     Новый сопровождающий довёл его до нужной клети.
     — Фрязин! — крикнул тот в окошко, через которое туда передавали еду. — К тебе пришли!
     — О мадонна! — просипел знакомый голос. В проёме разгляделось что-то растрёпанное, более похожее на домового, чем на человека. Что с людьми темница делает! 
     Сунув караульному копейку, Василий сначала дождался, пока тот отойдёт. Только потом нагнулся к щели.
     — Здравствуй, Иван Антонович. Это я.
     — Василий Иванович! — торопливо вылетело оттуда в облачке пара. — Всё сердится на меня Иванасилич?
     — Ещё как! Что же ты это хотел для Ахмата-то сделать?
     — Да не для Ахмата же! — засуетился тот за стеной. — Наоборот же! Но ты расскажи мне, подробно, что об этом всём прознали. И не оговорили ли меня злые языки.
     — Да как прознали… Прислал нам грамоту Василий Иванович, великий князь рязанский. Мол, шли через его землю некие фрязи, да в Орду. Стали с ними разбираться. Они же говорят, что купцы. А на купцов, пишет тот, не слишком похожи. Зато, сказывают, на Москве были. С венецианским-то посольством. Вот и попросил Рязанец, кого наших отправить к ним, чтобы засвидетельствовали – из посольских ли купцов тот.
     — И? — нетерпеливо донеслось из клети.
     — Тише ты. Всё поведаю. Сам туда ведь ездил. Боярина Китая туда послали, и меня. Все ж знали, что я тогда у вас гулял. В общем, приехали мы. И боярин, и я подтвердили, что это Антон Тризан, назвавший себя твоим племянником и купцом из Венеции. Но Китаю самому не понравилось услышанное. Твоего Антона, со всеми его людьми да обозами в Москву и забрал. Тризан твой правду говорил, что ты ему тот путь в Орду показал?
     — Тот, не тот – но показал ему, да. Дальше сказывай!
     Василий выпустил облачко пара, продолжил.
     — Тризан тоже, кстати, на тебя сердился. Ну да ладно. Государь к себе его. Допросил. Тот всё уже и расскажи. Мол, не купец я, а посол светлой репы… ребы…
     — Светлейшей Республики Венеции, — раздражённо поправили его. — Дальше что?
     —  А дальше не очень хорошо, — укоризненно покачал головой Василий. — Послом-то он оказался отправлен не к великому князю, а к ордынскому хану. А у нас тогда все чуть ли не в доспехах спали. Ждали его нападения.
     — Так вам-то от этого посольства одна выгода бы была! Если бы Ахмат свои войска повёл воевать турок!
     — Твой Тризан то же самое говорил. Но Иван Васильевич очень осердился, что ты, оказалось, мимо него посольство отправил. Тризан твой где-то здесь же сидит. Государь тебя решил дождаться и всех уже вас судить. Сейчас там все заняты, подготовкой к венчанию. Вот я и пришёл пока, тебе добрый совет дать.
     — Какой?..
     — Пожалостливее государя о милости просить, — после молчания, сказал Василий. — Дело-то не только в Тризане. Ты ж знаешь – многие были против женитьбы на грекине. А как узнали про того легата с крыжом… Которого ты, Фрязин, дозволил! Ты же послом Ивана Васильевича был!  Доверил он тебе! А ты!..
     Он замолчал, не желая здесь ещё ругаться. Знал же Фразин, что не всё так ладно с тем сватовством. Должен был отменить крыж, хотя бы на русской на земле. Великому князю и так приходится несладко, принимая отказ митрополита венчать его. И даже не епископ святой обряд проведёт, но вдовый поп из Коломны. И никто из священников на свадьбу не придёт. А тут ещё этот самовлюблённый проходимец крыж дозволил. Теперь государю ничего не остаётся, как успокаивать Москву  суровым наказанием Фрязина. Иначе ж шептаться начнут, что благоволит он латинянам.
     — А, вот оно что…
     — Ну да! — снова вспыхнул Василий. — Вот нынче и думай Иван Васильевич. Кому ты служишь? Венеции своей? Али папе? Но никак уж не ему, Ивану Васильевичу!
     Оттуда донеслось что-то неразборчивое пополам с кашлем. Кажется, Фрязин ругался на своём наречии. 
     — И что мне теперь делать?
     — На колени перед ним бухайся, говорю же. Плачь, что бес попутал. Крест целуй, что отслужишь его милосердие. Верно отслужишь!.. Только главное учти. Не наказать тебя он – не сможет. Да и вряд ли захочет, — добавил он, подумав. — Имущество твоё всё отберёт. К бабке не ходи. Тебе же  голову сохранить нужно. Да и глаза, тоже не помешало бы. Вот потому и напирай: мол, добрый мастер. 
     — Понял! — обрадовался Фрязин. — Пообещаю ещё новую церковь в своём селе поставить! Каменную!
     — Теперь насчёт твоего села, — деловито заговорил дьяк. — Село он у тебя отберёт. К бабке не ходи. Поэтому я лист принёс. Ты, Иван Фрязин, денежный печатник великого князя, будто бы занял у меня о прошлый год двадцать рублей с полтиной. В обеспечение же передал мне своё село. Вот вернёшь долг, да ещё четверть его за каждый год, тогда вернётся оно тебе. Всё по закону. Тебе только своё имя там написать надо. С такой бумагой твоё село великий князь себе не заберёт. А ты уж потом у меня его и выкупишь. А?
     Наступило молчание.
     — Покажи лист!
     Василий вытащил из-за пазухи свиток. Развернул. Устроил его перед окошком, чтобы оттуда можно было разглядеть. Тот так долго читал, что у него задубели руки.
     — Ну? — не выдержал он. 
     — А как же я подпишу?
     Не говоря ни слова, Василий извлёк перо и согретую теплом его тела запечатанную чернильницу.
     — Только ладно пиши. Чтобы комар носа не подточил.
     Скрип пера. Дьяк задержал дыхание. Если вернётся в силу Фрязин, то легко выкупит то село и через несколько лет. Ну а не вернётся… В любом случае он не в накладе. Или деньги, или доброе владение.
     — Готово, — шёпот оттуда.
     — Умный ты, Иван Антоныч, — уважительно произнёс Василий, поднеся лист к лицу. — Иной бы поначалу ругался, плакал. Потом бы всё равно подписал. Только сначала охрип бы почём зря.
     — Я поставлю церковь. В своём селе, — раздался обозлённый, хриплый голос, будто железом проводили по железу; было видно, как потрясывается там короткая, прежде чёрная, а сейчас серая борода. — Слышишь! И церковь! И новый терем – себе!
     — Господь с тобой, — опасливо отшатнулся Василий; несколько бухкающих толчков сердца вдруг вытолкнули из него дребезжащий смешок. — И я ж о том! Да разве, не знай этого, пришёл бы я сюда? Ты, Иван Антоныч, человек умный. Это у нас всякий знает. Так и я ж не глуп, вот оно что! Мы друг друга всегда понять способны.
     — Скажи Никитке, моему подмастерью, что тоже сюда пришёл. Да побыстрее!
     — Передам, как не передать…. Я тебе ещё пирог принёс. С куриной требухой. Со своего стола, — снова нырнув в глубины пазухи, он достал туесок. — Тё-ёплый.
     Милостыня исчезла. Василий вслушался в доносящиеся оттуда звуки. От всей души вздохнул. В любом случае, сам он в накладе не останется.
     — Ну, пойду я. Может, ещё кому передать словечко?
     — Никитке только, — сердитый шёпот.
     — Сделаю. Храни тебя Господь.
     Проходя мимо оживившегося караульного, он сунул ему ещё одну копейку. Никогда не знаешь, не пригодится ли однажды тебе самому доброе расположение тюремщика.
     За пределами узилища на него сразу дохнуло радостной суетой. Почитай, вся Москва готовилась к свадьбе. Василий был в том возрасте, когда уже знаешь: предвкушение веселья может доставить больше счастья, чем оно само. По улице тяжело скользили сани, гружённые бочками, мёрзлыми мясными тушами, мешками муки и круп. Мимо них проныривали обратно опустевшие. Дворники, бурча, собирали в кучи конский навоз. Со стороны поварни дворца даже сюда доносились запахи, от которых текли слюнки.
     Счастливо вздохнув, Василий Беда повернул в иную сторону. К терему митрополита Филиппа. Именно в его горницу снесены с возов книги с грамотами, привезённые приданым. Теперь там толкутся все книжники с грамотеями Москвы, даже кого и не приглашали. Его, государева дьяка, конечно же, позвали. Помочь разобраться – что уйдёт церкви, а что заберёт себе великий князь. Нешуточное богатство им всем досталось! 
     Он вошёл в горницу. На снесённых столах, даже на лавках вперемешку разложены старые, пергаментные книги. Василий остановился, вдыхая этот дивный запах – спутник мудрости и учёности. Хозяин сидит за столом, с головой уйдя в чтение. Владыке нужно выбрать, какие книги разослать по монастырям, переводить да переписывать, а какие могут подождать своей очереди. Очереди в несколько лет, а то и десятилетий. За тем же столом иные иереи – кто внимательно читает, кто просто перелистывает, восхищаясь вычурностью букв, красочностью рисунков. Здесь же младший брат великого князя да несколько человек из боярских семей. Им что-то вполголоса рассказывает приехавший с книгами грек, Николай Вивлиафикарий. Рядом  с окном, в россыпи свитков у раскрытых сундуков, государевы дьяки.
     Кивнув Николаю, цепко оглядевшему его, он двинулся к своим. Принялся входить в суть дела: с какими письмами и договорами они уже ознакомились, в какие сундуки что складывают. Постепенно сам занялся тем же, с благоговейной бережностью разворачивая древние свитки, некоторые даже ещё папирусные. Да, многие из них касаются Руси. Порой там попадаются имена неведомых им князей. Тогда они с товарищами передают листы из рук в руки, дивясь, цокая языками, шепча вслух те имена. Но такое случается редко. В основном, они всматриваются в выцветшие строки, вздыхая, разбирают фразы чужого языка.
     — Ну, что же греки нам дали?
     Василий не сразу очнулся от наведённого полусна. Да и остальные тоже. Похлопав глазами, они вскочили на ноги кланяться подошедшему к ним великому князю.
     — И что там? — повторил тот, когда приветствие закончил и последний из них.
     — Переписка, государь. Русских князей с василевсами. Несколько договоров, — ответил Василий.
     — О чём?
     — Да всё, почитай, об одном, — развёл он руками. — О том, что князь сам идёт биться за василевса, или отправляет ему войско. Вот, Владимир Святославович.
     — Ну, это известно, — принял лист Иван Васильевич лист в руки; по его лицу тоже уже разлита благоговейная сосредоточенность, что и у всех остальных здесь. — Тогда же и святое крещение осуществилось.
     — Сын его, Святополк. Окаянный, — передал Василий следующий свиток.
     — Правда?.. У нас об этом не помнят. Хорошо, трудитесь дальше. Если что новое отыщете, ко мне сразу с этим.
     — Выполним, государь! — снова склонился Василий, уже чуть ли не в спину развернувшемуся великому князю.
     Тот направился к митрополиту. Владыка тоже настолько погружён в своё чтение, что не сразу поднялся для благословения наклонённого к нему чела. Хоть и был Филипп против женитьбы, но настоял Иван Васильевич на своём. Кто сейчас в Москве не шушукается о почти ссоре между ними? Как и о том, что этими драгоценными книгами великий князь хочет отвлечь владыку от проявлений недовольства своим упрямством.   
     Оттуда зачинается разговор между двумя владыками, мирским и церковным. Они, дьяки, теперь только делают вид, что заняты делом. Внимательно вслушиваясь в речь неподалёку.
     — Что, владыко, посоветуешь прочитать первым?
     — Иоанном Златоустом насладись, сын мой… Малоизвестное его слово. Сравнение власти, богатства и преимуществ царских с истинным и христианским любомудрием монашеской жизни.
     — И о чём Златоуст предлагает здесь задуматься?
     — О том, что не стоит завидовать носителям багряных одежд, передвигающихся в блестящих колесницах. Обо всех тех опасностях, что всегда подстерегают царей.
     — Как бы я сам не смог больше рассказать о бедствиях и трудностях государя. Есть ли здесь что ещё неведомое мне?
     Шорох с перелистываниями; затем глубокий, чуть сердитый голос зачитывает:
     — Неспособный управлять самим собою как может подчинять законам других?.. Вот о чём пораздумай, сын мой.
     — Что ж, это мудро. Но этому меня ещё отец научил. Когда поучениями. А когда и на своём примере.
     На последних словах голос чуть сипнул. Кто в Москве не знает, как часто его батюшка, Василий Васильевич, бросался очертя голову за тем, что его вдруг поманило? Тот ведь и на закате дней не научился прислушиваться к предостережениям своих бояр да дьяков. Зато сын его, похоже, те уроки воспринял. И за себя, и за отца.  Из тех Иван Васильевич, кто семерых выслушает да семь раз отмерит.
     — Привезённые книги-то хороши? — смягчилась речь великого князя.
     — Да… Много нам новых знаний. Много божественной мудрости.
     — Хорошо. Что хоть здесь Фрязин не обманул. Мастеров с собой – опять не привёз! Ни зодчих, ни пушкарей, ни книжников. Одни греческие сироты к нам приехали. Думай теперь, к какому делу их приставить.
     Рука Василия сама потянулась к месту на груди, где за кафтаном грелась подписанная Фрязиным грамота. Хитрый тот, хваткий – а вот, гляди ж ты, умудрился обозлить государя. Забылся, разъезжая по тем латинским землям, кому он взялся служить. И как это надо делать.
     — Вразуми тебя Господь. Множество бедствий было царству от Ватикана. Помощи же и поддержки – никакой. И Алексей Комнин с этим столкнулся. И Исаак с Алексеем из династии Ангелов. И Палеологи. Да и Даниил, из рода русских князей, мог бы тоже порассказать.
     — Учту я их ошибки… Главное же, не я прошу помощи у латинян. А они у меня. Я же тебя, владыко, хочу попросить… Переменил бы ты своё решение, да обвенчал меня с Софьей. Сколь пользы было бы от этого нашему делу.
     Василий остановил дыхание, чтобы не пропустить ничего из становившейся всё тише беседы.
     — Не могу я пойти против Господних установлений, — наконец, раздался глухой голос. — Служу, прежде всего, Богу. И примером своим показываю, как должно служить.
     Снова тишина – пока в ней не скрипнула лавка.
     — Пойду я, — громкая, уверенная речь великого князя. — Дел много.
     Все поклоном или наклонением головы проводили его, в несколько размашистых шагов преодолевшего расстояние до двери. Заодно разглядели, что за окнами уже темнеет. Отложив на завтра свой труд, стали расходиться и они. Василий Беда вышел одним из последних. Митрополит сидел на том же месте, в круге света от принесённой ему трепетной свечи. Пергаментная рука покоилась у края книги, в готовности перевернуть страницу. Лицо едва разглядеть под надвинутым на лоб белым клобуком, но по наклону чела Василий догадался, что тот невидяще смотрит поверх книги.
     …И гуляли свадьбу, хлебосольную, пьяную, царскую. Старики вспоминали, как некогда – а ведь двадцать годков уже прошло! – женили только-только вышедшего из отрочества Ивана Васильевича на тверичанке. Да, куда богаче нынче устроили. Но веселее ли? Качали головами и надменному виду невесты, и мелькающему за ней легату, и толпам греческих нахлебников в её свите. Заводились укромные споры, не согрешает ли великий князь вторым, неодобряемым церковью, браком, да ещё и на царевне-лягушке из римской клоаки?
     Василий Беда язык старался не распускать: дьяку вообще противопоказано болтать о своём государе с посторонними. Он больше поглядывал на новоприбывших, стараясь угадать, кого из них тот приблизит к себе. В большинстве сюда доехали сыновья греческих аристократов, в своё время сумевших спастись бегством от осман. Теперь их отцы жили римским подаянием. Сыновья же сами чему и могли научиться, так это, разве что, умению входить в расположение. Ни оружием, ни словом свита грекини похвастаться не могла. Выросшие в нищете и унижении, почти все эти носители гордых имён не умели даже держаться с достоинством. Кто-то из них заносился изо всех сил; кто-то, наоборот, уже лебезил. Все они, поголовно, нетерпеливо ждали, когда их одарят поместьями на прокорм. Выделив пару-тройку показавшихся ему толковыми, Василий немного сошёлся с ними. Так, на всякий случай. 
     По виду Ивана Васильевича дьяку никак не получалось удостовериться, доволен ли тот исполнением своего намерения. Ведь в чём ведь дело: неприятности из-за этой женитьбы навалились прям-таки сугробами в снежную зиму. И разлад с митрополитом. И подброшенные вместо толковых людей голодные греческие кукушата. И вылетавшая из дворца чуть ли не брань наследника на мачеху. Вдобавок так и не приехавшие на свадьбу обиженные братья. Москва тревожно шушукалась. Мол, не видит краёв великий князь; как бы в своём желании царствовать он государство, при этом, не порушил. Да и в латинянский грех как бы не вбухнулся бы, потянув их всех, добрых христиан, за собой.
     Наконец, дождался Василий Беда государева суда над Фрязиным. Оно ж ведь как опасливо: а вдруг раскроет Иван Васильевич его хитрость?..  Ой, не поздоровится тогда ему. Сёла великому князю самому сейчас нужны, для тех же греков. Вдруг опалится на него? Внутренне поёживаясь, но сохраняя захлопотанный государевыми делами вид, Василий сурово поглядывает, хорошо ли писарь чинит перо. В горницу вводят Фрязина, в железах, взлохмаченного, со звероватым разгорячённым видом. За ним появляется Тривизано – исхудавший, завшивевший, тоже звенящий кандалами. Один Антонио Джисларди, посол Венеции государю, явно ждал суда не в темнице.
     Великий князь, хмурясь, проговаривает их вину. Признают ли они? Да, не сообщили ему, что Антонио Тривизано отправлен Венецией послом в Большую Орду. Да, пытался тот сам добраться туда, со вспоможением государева печатника Ивана Фрязина. Нет, не намеревалась Венеция договориться с ханом против него, Ивана Васильевича, щетинятся все трое.   
     Василий осторожно поглядывает то на государя, то на Фрязина. Последний держится твёрдо, глаз не отводит. Порой даже и хорохорится. Чем дальше, тем большее недоумение охватывает дьяка: чего тот хочет добиться своей задиристостью? Сказано же ему было: слёзы суть жемчуга покаянной души. Ими омывается душа человеческая. Вот и плачь, дурак-человек, пред очами государевыми.
     А Фрязин-то, наоборот, пред лицом судии ершист, за словом в карман не лезет. Хоть и не врёт ничего, вроде. Складно говорит. Да всё упирает на то, что, мол, бес попутал. Мол, ведь всё оттого в его мыслях переворачивалось и в верности великому князю, что в Рим он как раз ездил. А там бесам, конечно, раздолье душу христианскую соблазнять всякими непотребствами. Мало там христиан, а бесов – много. Вот они на него и накинулись. А он слабину-то и дал, не удержался. 
     Великий князь его так грозно к провинностям возвращает – Фрязин же признаёт их. Даже сам просит строго наказать его. Главное же, не отправлять его обратно ни в Венецию, ни, тем паче, в Рим. Здесь он, на христианской земле, хочет кару принять. Где бесы такой необоримой мощи не имеют.
     — И, чай, бесы тебя серебром да золотом всё соблазняли. Имением всяким, — входит вдруг великий князь в слог своего слуги непутёвого..
     — И этим тоже, — стучит тот в грудь кулаком, выбивая дребезжание речи. — Будто мало мне было того, чем за мастерство моё денежное, печатное Василий Васильевич меня награждал, не скупясь. А потом и ты, великий князь-государь!
     Брови Ивана Васильевича чуть-чуть приподнялись, губы дрогнули улыбкой.
     — Что ему принадлежит в моих землях? — обратился он к своему дьяку.
     Василий Беда с готовностью перечислил – пара деревень, заброшенная солеварница.
     — Там ещё отец мой его селом жаловал, — припомнил великий князь.
     Василий прокашлялся, но ответил Фрязин, заметно помрачнев:
     — Я под это село денег занял. Перед последней посольской поездкой.
     — Да, и бумага об этом есть, — Василий похлопал ладонью по лежащему перед ним листу.
     — Покажи.
     Сердце заколотилось. Он встал, приблизился к трону, с поклоном передал. Великий князь, сведя брови, принялся внимательно читать. Уменьшившиеся зрачки мерно двигались по строчкам. Перевёл взгляд – пристальный, испытующий – на Василия. Сердце, оборвавшись, бухнуло куда-то вниз.
     — На, держи, — вернул свиток, вернувшись вниманием к подсудимым. — Выслушал я вас. Вот мой суд вам. Тебя, Фрязин, наказываю заключением в темницу. Всё имеющиеся у тебя деревеньки с солеварницей переходят мне. Терем твой московский подвергнется разграблению. Ты, Тризан, тоже будешь заключён под стражу… Ты же, посол венецианский, вернёшься в свою землю. Передашь госпОде твоей Венеции мою жалобу на ваши мерзкие хитрости!.. Уводите этих. Следующих.
     Фрязин уронил повинно голову на грудь, подставив под обозрение плешь в своих некогда бойких кудрях. Тризан злобно метал в него слова непонятной речи. Тот же, во всём своём скорбном образе, и ухом на товарища не вёл. Только, почти выходя уже, Фрязин удостоил его, Василия, насыщенным взглядом, с обещанием вернуться за своим. Облизывая пересохшие губы, Василий объявил купца-сурожанина Петра Долотова, с жалобой на разбойный грабёж его товара, учиненный крымчаками.
     Душа же его устраивалась с ладошкой у щеки – петь. Ох ведь, и приятель его легко отделался. Главное же – кривая вывезла его самого. Прошла, на цыпочках, мимо государя его придумка. Теперь она – истина. Теперь будто на самом деле они тогда во дворе Фрязина сидели, состыковывались о стольки-то рублях под залог. Теперь всё чисто, комар носа не подточит.
      Грудь Василия распирает радостью – светлой, невесомой, неоспоримой. Он с улыбкой поглядывает на писца; тот сначала непонятливо елозит на лавке, потом успокаивается, даже теплеет лицом в ответ. Сурожанин сменяется купцом с Рязани, купец – разбором псковской жалобы на нового наместника, князя Ярослава Оболенского. Вот, наконец, отпускает великий князь их, слуг своих верных. Вот Василий идёт улицей, жмурясь редкому по этому времени года солнышку, да выслушивая обращающегося к нему с какой-то просьбой писца. Василию не хочется тратить сейчас своё блаженство на разбор затруднений того – но и грубо отказать нельзя. Отказывать-то требуется со всевозможной мягкостью. Лучше, если ты и слова против не скажешь, но проситель сам о том догадается. Тогда он не так обидится. Поэтому идёт себе Василий, помаргивает пробивающейся сквозь ресницы холодной яркости светила.
     Шагая домой, сделал он крюк, чтобы пройти мимо терема опального Фрязина. И точно, там уже вовсю хозяйничают соседи – и даже посадские, кто усуетился прибежать. Выносят отданное им на разграбление добро не последнего человека на Москве. Кто тащит кожух, отрыкиваясь от иных желающих того же; кому досталось пожиже – латанные портки или стоптанные чоботы. Но весело всем – не часто же такая удача достаётся!
     Василий подходит к зевакам, своим ленивым видом показывающим: у них и так всё хорошо; им нет нужды толкаться в том потоке, ради какой завалящей рухляди. Уважительно здоровается с ними; те его принимают как своего. Василий начинает рассказывать о подробностях княжьего суда, наслаждаясь неподдельным вниманием слушателей, ради его речи даже забывающих о происходящем зрелище. Взор самого Василия всё задерживается на Никите, подмастерье денежного печатника. Тому по чину положено носиться сейчас по терему, выдирая чего для себя. Ан нет, стоит. Значит, раньше уже подсуетился. Не зря же к хозяину в темницу пробирался?
     Рядом с воротами, воя, протягивая руки к весело выбегающим соседям, согбённой спиной упирается в забор жена Фрязина. К ней жмутся дочка-отроковица с совсем мальчонкой; сын постарше, раскрыв рот, оторопело озирается на происходящее.
     — А родственники у неё есть? — зачем-то спрашивает Василий Никиту.
     — Не знаю, — чуть дёргает тот плечами. — Иван Антонович, когда я с ним последний раз разговаривал, просил тебе, Василий Иванович, привет передать.
     — Благодарствую. Ты теперь вместо него будешь деньгу печатать?
     — Коли государь то повелит, — так спокойно отвечает тот, что видно: уверен он. — Ведь как в государстве без монет?
     — Верно, нельзя, — соглашается Василий, отмечая себе отныне поуважительнее говорить с новым печатником. Хотя, зная Фрязина, можно быть уверенным и в том, что не все тайны своего мастерства передал он ученику. Никите однажды придётся голову-то поломать – а, потом, может, и к государю идти с повинной.
     Выслушав очередное требовательное урчание живота, Василий решает уже пойти домой. Писарь догоняет его, пряча за пазуху упрямо вылазящий наружу край платка. Снова заговаривает о своей просьбе. Василий расслабленно кивает ему: мол, слышу. Мол, даже сочувствую. Сам же уходит мыслями в село, доходами с которого теперь может пользоваться. Крепкое то село, многие в нём промыслами занимаются. Этот тебе не крестьянский оброк, с недородом каждый третий год. Выходя из ворот, запинается об обезумевший взгляд женщины. Сердито тряхнув головой, ищет на небе кое-как светящееся солнышко. Уж, наверное, Фрязин попросил Никиту позаботиться о своей семье. Память подкинула, как тот равнодушно ответил на вопрос о родственниках. Сердито засопев, вспомнил о племяннике самого Фрязина. Настоящем, не как тот Тризан. Поедет венецианский посол к себе, пусть и её с детьми с собой забирает. Верно ведь? Он снова возвращается мыслями к доставшемуся ему селу. К ожидающему его сытному обеду. 
     — Тьфу ты! — не выдерживает он.
     Разворачивается, бросив писца на полуслове. Приближается к переставшей уже и рыдать женщине.
     — Куда ты теперь пойдёшь? — сердито спрашивает он её. 
     Она, не сразу поняв его вопрос, снова начинает плакать. Скривившись, он пытается всё же выяснить. Устав от неё, дурной, обращается к старшему её сыну. Тот тоже не слишком толков оказался.
     — Ты ж знаешь, где я живу? — вдруг решается он, с удивлением слыша свои собственные слова. — Если что, придёшь ко мне. Как-нибудь подсоблю. Сельцо я тут приобрёл, уж найду вам кусок хлеба, — зачем-то объясняет он. Похолодев от собственных слов, которые она явственно услышала, от которых всяческие складки, морщинки её лица вдруг совсем нечеловечески сломались, он, ещё более осерчав, повторяет. — В общем, знаешь, где я живу.
     Догадавшись, что она сейчас бросится благодарить его, со всеми воплями и поцелуями рук, он резко разворачивается. Окончательно идёт уже домой. Бурчит что-то себе под нос. Немного сердится своему непонятному решению. Но так, правда немного. С каждым следующим шагом всё более успокаиваясь. Всё более приходя в себя.