Ошибка капитана Дибича

Глава 1

Август 1957 года в Буэнос-Айресе выдался душным, липким и нервным. Воздух над портом дрожал от марева, смешанного с пылью, запахом прелой воды Рио-де-ла-Платы и ароматом гниющего зерна. Вдоль причальной стенки, возвышаясь над суетой буксиров и кранов, стоял он — «Памир». Четырехмачтовый барк, последний из могикан, осколок той эпохи, когда скорость измерялась узлами под парусами, а не оборотами турбин. Его стальной корпус, выкрашенный в черный цвет с белой полосой фальшпортов, сиял на солнце, а мачты уходили в небо на пятьдесят метров, расчерчивая лазурь сложной геометрией рей и вант.

Он был прекрасен. Но красота эта была красотой обреченного зверя, загнанного в угол прогрессом и жадностью.

В порту царил хаос. Забастовка докеров, вспыхнувшая внезапно, как степной пожар, парализовала работу элеваторов. Зерно, предназначенное для Европы, лежало в силосах, ожидая погрузки, а суда простаивали, теряя деньги владельцев с каждой минутой. Для «Памира», принадлежавшего фонду «Памир и Пассат», время было не просто деньгами — это был вопрос выживания. Парусники доживали свой век, и их рентабельность висела на волоске.

Капитан Иоганн Дибич стоял на мостике, глядя на пустую набережную. Это был человек жесткий, педантичный, с лицом, на котором, казалось, никогда не появлялась улыбка. Он был опытным моряком, но большую часть жизни провел на пароходах. Парусник для него был сложной, капризной машиной, которую он пытался подчинить своей воле и уставу, но не чувствовал ее душой, как старые «винджаммер-капитаны».

Дибич нервничал. Он знал, что в Гамбурге его ждут. Ждет Рождество, ждут семьи кадетов, ждут владельцы с отчетом о прибыли. Простой в Буэнос-Айресе убивал всю экономику рейса.

— Капитан, — к нему подошел старпом, хмурый человек с обветренным лицом. — Агент говорит, что докеры не выйдут еще неделю. Но они готовы загрузить нас... неофициально. Если мы согласимся на навал.

Навал. Это слово прозвучало как выстрел.

По правилам безопасности зерно — «живой», сыпучий груз — должно перевозиться в мешках. Или, если уж насыпью, то в трюмах должны быть установлены продольные переборки — «шифтинг-бордс», которые не дают зерну перетекать с борта на борт при качке. Более того, сверху насыпь должна быть прижата несколькими слоями мешков — штивкой. Это закон, написанный кровью сотен погибших экипажей.

Но штивка требовала времени и рук. Рук, которые бастовали.

Дибич молчал, глядя на мачты. Он видел кадетов — восемьдесят юных немцев, цвет нации, будущих офицеров торгового флота. Они драили палубу, смеялись, писали письма домой. Они верили в него. Они верили в «Памир» как в символ незыблемости.

— Грузите, — процедил Дибич сквозь зубы. — Грузите навалом. Заполняйте нижние трюмы и диптанки. Мы не можем ждать.

Это было решение не моряка, а менеджера. Решение, продиктованное не навигационной мудростью, а телеграммами из офиса.

Погрузка началась. Золотая река ячменя полилась в чрево корабля. Пыль стояла столбом, забиваясь в нос, в уши, оседая на такелаже желтым налетом. Четыре тысячи тонн ячменя. Трюмы наполнялись быстро, но бесконтрольно. Зерно ложилось конусами, оставляя пустоты у бортов. Никаких переборок. Никаких мешков сверху. Просто огромная, нестабильная масса, готовая прийти в движение от первого серьезного толчка.

Более того, чтобы увеличить осадку и улучшить остойчивость (как думал Дибич), ячменем заполнили диптанки — балластные цистерны, предназначенные для воды. Это была фатальная ошибка. Зерно в танке невозможно утрамбовать. Оно неизбежно осядет, оставив свободное пространство — «свободную поверхность». И тогда... тогда оно станет жидким.

Кадеты, работавшие на погрузке, не понимали опасности. Для них это была просто тяжелая, грязная работа. Они чихали от пыли, шутили, бросались горстями зерна.

— Эй, Ганс! — кричал один из них, светловолосый парень из Любека. — Привезем домой пива! Этого ячменя хватит на весь Октоберфест!

— Ага, если не прорастет по дороге, — смеялся Ганс, вытирая потное лицо.

Они не знали, что грузят свою собственную смерть. Что каждая тонна этого золотого песка — это гвоздь в крышку их гроба.

Старый боцман, служивший на «Памире» еще до войны, ходил по палубе чернее тучи. Он заглядывал в люки трюмов, видел эти зыбучие холмы ячменя и качал головой.

— Это не по-людски, — бормотал он себе под нос. — Судно не простит. Зерно должно лежать смирно, а не гулять само по себе.

Он пытался поговорить с капитаном.

— Герр капитан, груз осядет. В море будет зыбь. Если мы попадем в шторм...

— Мы не попадем в шторм, — оборвал его Дибич ледяным тоном. — Мы пойдем северным маршрутом. Азорский антициклон нас прикроет. Занимайтесь такелажем, боцман.

Дибич убедил себя. Он убедил себя, что «Памир» — непотопляемый корабль, прошедший мыс Горн десятки раз. Что ячмень уляжется. Что он, капитан, сможет провести судно аккуратно, не допуская больших кренов. Это была гордыня. Hubris, как называли ее греки.

Наконец, погрузка была закончена. Люки задраили, накрыли брезентом. «Памир» осел в воду по самую марку. Он стал тяжелым, инертным.

10 августа буксиры потянули барк от стенки. Кадеты выстроились на реях, как белые птицы. Это был красивый ритуал — «парад алле». Оркестр на берегу не играл (из-за забастовки), но гудки пароходов провожали гиганта.

«Памир» медленно разворачивался в мутной воде реки. Он выглядел величественно. Но те, кто понимал язык кораблей, могли заметить странность. Судно выпрямлялось после поворота слишком медленно. Оно словно «задумывалось», прежде чем вернуть мачты в вертикальное положение. У него была плохая диаграмма остойчивости. Центр тяжести был слишком высок, а груз — слишком подвижен.

Дибич стоял на мостике, прямой, в парадном кителе. Он смотрел вперед, на выход в океан. В его кармане лежала радиограмма от владельцев: «Счастливого пути. Ждем в Гамбурге с прибылью».

Он выполнил приказ. Он сэкономил время. Он загрузил трюмы под завязку. Теперь оставалось только дойти.

Солнце садилось за кормой, окрашивая паруса в кроваво-красный цвет. Ветер наполнил полотнища, и «Памир», скрипнув всем своим стальным телом, двинулся навстречу Атлантике, неся в своем чреве четыре тысячи тонн золотой, сыпучей, смертельной пыли.


Глава 2

Первые недели перехода на север напоминали летнюю прогулку по парку, растянувшуюся на тысячи миль. Атлантика, словно усыпляя бдительность, дарила «Памиру» попутные пассаты и ласковое солнце. Барк шел под всеми парусами, его острый форштевнь легко разрезал синюю гладь, оставляя за кормой пенистый след, похожий на шлейф свадебного платья.

Жизнь на борту вошла в размеренный ритм. Склянки отбивали время, вахты сменялись с немецкой педантичностью. Утро начиналось с мытья палубы, когда десятки босых ног шлепали по мокрому тику, а струи соленой воды смывали остатки ночного сна. Потом — учеба. Кадеты, эти мальчишки, вчерашние школьники, постигали сложную науку управления винджаммером. Они учили названия сотен снастей: брасы, шкоты, фалы, топенанты. Они учились чувствовать ветер щекой и читать погоду по облакам.

— Выше! Еще выше! — кричал боцман, когда кадеты карабкались на брам-реи. — Не смотрите вниз! Смотрите на горизонт!

Для многих из них это было самое счастливое время в жизни. Они чувствовали себя причастными к чему-то великому и древнему. Вечерами, сидя на баке, они пели песни под губную гармошку, смотрели на Южный Крест, который медленно опускался за горизонт, уступая место Полярной звезде, и мечтали. Ганс из Любека писал длинные письма своей девушке, описывая красоту океана, умалчивая о стертых в кровь ладонях и жестких сухарях.

— Мы вернемся героями, — говорил он друзьям. — Последние настоящие моряки. Пароходчики — это просто механики, а мы — повелители ветра.

Капитан Дибич держался отстраненно. Он редко спускался к команде, предпочитая одиночество на мостике или в своей каюте. Он следил за курсом, сверяясь с картами, и его беспокойство, затаенное в глубине глаз, не исчезало. Он чувствовал судно. «Памир» вел себя странно. При смене галса, когда ветер менялся, барк переваливался с борта на борт с пугающей леностью. Он «зависал» в крене дольше положенного, словно раздумывая, стоит ли вставать.

Дибич знал причину. Ячмень. Груз оседал. Тряска, вибрация корпуса, качка — все это заставляло зерна уплотняться, создавая пустоты под палубой. Свободное пространство росло. Зерно начинало «дышать», готовое потечь, как вода, при сильном наклоне.

Но пока погода была хорошей, это казалось лишь теоретической угрозой.

В середине сентября эфир, до этого приносивший лишь сводки биржевых новостей и музыку далеких радиостанций, изменил тональность. Радист, бледный парень в очках, положил на стол капитана листок с метеосводкой.

— Тропическая депрессия в районе островов Зеленого Мыса, — прочитал Дибич вслух. — Движется на северо-запад. Имя — Кэрри.

Кэрри. Женское имя для убийцы.

Поначалу это казалось далекой проблемой. Ураганы часто зарождаются в Атлантике осенью, но большинство из них уходит к берегам Америки, умирает там или растворяется в просторах океана. Дибич рассчитывал проскочить восточнее, ближе к Азорам, используя попутный ветер на периферии циклона. Это был стандартный маневр парусников — «оседлать» ветер.

Но Кэрри вела себя непредсказуемо. Она не ушла на запад. Она начала заворачивать петлю, двигаясь прямо навстречу «Памиру», словно хищник, почуявший запах крови.

19 сентября небо изменилось. Лазурь поблекла, сменившись грязновато-желтой дымкой. Солнце стало тусклым, окруженным зловещим гало. Океан перестал быть синим, он стал серым, маслянистым, тяжелым. Пошла мертвая зыбь — длинные, пологие волны, идущие с севера, против ветра. Это было дыхание урагана, его дальний вестник.

Ветер начал крепчать. Сначала это был просто свежий бриз, потом он перешел в настойчивый, гудящий поток. «Памир» побежал быстрее, его лаг показывал 12, 13 узлов. Это был великолепный ход.

Но Дибич медлил. Он не убирал паруса. Ему нужно было спешить. Каждый час промедления мог стоить карьеры. Он держал полное парусное вооружение, рискуя рангоутом, но выжимая из судна все возможное.

20 сентября ветер усилился до 8 баллов. Такелаж начал петь. Это был не свист, а низкий, вибрирующий гул, от которого дрожала палуба. Волны выросли, их гребни начали срываться белой пеной.

— Убрать бом-брамсели! — наконец скомандовал Дибич.

Кадеты полезли наверх. Теперь это не было игрой. Ветер пытался сорвать их с вант, прижимая к мачтам. Дождь, начавшийся внезапно, сек лицо как дробь. Паруса, надутые до каменной твердости, не поддавались уборке. Их приходилось "душить" силой, сбивая руки в кровь.

Судно кренилось все сильнее. Десять градусов, двенадцать... На обычном судне это нормально. Но на «Памире» крен ощущался как болезнь. Судно ложилось на борт и не хотело вставать.

В трюмах, в темноте, ячмень начал жить своей жизнью. Миллионы зерен, повинуясь законам физики, начали медленное, незаметное движение. Они скатывались в пустоты, образовавшиеся у левого борта. По чуть-чуть. Сантиметр за сантиметром.

21 сентября рассвет не наступил. Небо просто сменило цвет с черного на темно-серый. Кэрри была здесь. Ураган накрыл их своим крылом. Ветер достиг ураганной силы — 12 баллов и выше. Вой в снастях стал невыносимым, он глушил команды, глушил мысли.

Дибич понял свою ошибку. Он слишком долго держал паруса. Теперь убрать их было невозможно. Ветер вжимал полотнища в реи с такой силой, что люди просто не могли с ними справиться. Паруса начали рваться. С пушечным грохотом лопалась парусина, превращаясь в лохмотья, которые хлестали по мачтам, угрожая сбить все на своем пути.

— Право руля! Привестись к ветру! — кричал капитан, пытаясь развернуть судно носом к волне, чтобы уменьшить качку.

Но «Памир» не слушался. Он стал тяжелым, неповоротливым. Огромные волны, высотой с пятиэтажный дом, били в скулу, перекатываясь через палубу. Вода заливала все. Люки, надстройки, спардек — все было в пене.

И тут случилось то, чего Дибич боялся больше всего, но во что до последнего отказывался верить.

Очередной вал, чудовищная водяная гора, ударил в правый борт с силой кузнечного молота. Судно швырнуло влево. Крен достиг 30 градусов. Обычно после такого удара корабль должен, дрожа, выпрямиться.

«Памир» не выпрямился.

Он остался лежать на левом борту. Стрелка кренометра застыла на отметке 28 и не пошла назад. Она дрожала, но не возвращалась к нулю.

В трюмах раздался глухой, шуршащий звук, похожий на вздох гигантского зверя. Это тысячи тонн ячменя, преодолев силу трения, лавиной сошли на левый борт. Груз сместился. Точка невозврата была пройдена.

Дибич вцепился в поручень, глядя на палубу, которая теперь стала наклонной стеной. Он понял: он проиграл. Он проиграл гонку со временем, гонку с жадностью и гонку со стихией. Его красивый корабль, гордость Германии, превратился в смертельную ловушку для восьмидесяти шести человек. И он, капитан, захлопнул эту ловушку собственными руками.


Глава 3

21 сентября, 8:00 утра. Мир вокруг «Памира» сжался до размеров ревущего серого ада. Горизонт исчез, небо и вода смешались в единую кипящую массу, пронизанную горизонтальными струями дождя и пены. Ураган Кэрри вышел на пик своей ярости, превратив Атлантику в гигантскую центрифугу.

На мостике царила атмосфера сюрреализма. Капитан Дибич стоял, держась за штурвал, хотя в этом уже не было смысла — руль не отвечал. Его лицо, обычно каменное и непроницаемое, теперь выражало странную, пугающую отрешенность. Он смотрел не на волны, не на рвущиеся паруса, а куда-то внутрь себя, словно решая сложнейшее математическое уравнение, ответ на которое уже известен, но не может быть принят разумом.

Его приказы становились все более хаотичными и противоречивыми.

— Травить марсели! — кричал он, когда паруса уже были разорваны в клочья.

— Держать курс на норд-вест! — требовал он, хотя судно лежало в дрейфе, неуправляемое и беспомощное.

Старпом, опытный моряк, прошедший войну, смотрел на капитана с ужасом. Он видел признаки нервного срыва. Дибич, этот железный пруссак, сломался. Груз ответственности, груз вины за неправильную погрузку, раздавил его психику раньше, чем волны раздавили корпус.

— Капитан, мы должны затопить танки правого борта! — кричал старпом, пытаясь достучаться до сознания командира. — Это единственный шанс выровнять крен!

— Нет! — Дибич вдруг ожил, его глаза сверкнули безумным блеском. — Это испортит груз! Владельцы не простят! Мы просто переждем. Это шквал. Он пройдет.

«Он пройдет». Эти слова звучали как бред сумасшедшего на фоне воя ветра в 130 километров в час.

Крен достиг 35 градусов. Ходить по палубе стало невозможно. Люди передвигались ползком, цепляясь за все, что попадалось под руку: леера, комингсы люков, обрывки снастей. Левый фальшборт уже был под водой постоянно. Океан заходил на палубу зелеными, тяжелыми валами, смывая шлюпки, бочки, инвентарь.

Внизу, в жилых помещениях, творился кошмар. Кадеты, запертые в стальной коробке, которая встала на ребро, падали со своих коек. Шкафчики распахивались, выбрасывая одежду и книги в лужи грязной воды, смешанной с маслом. Свет мигал и гас, погружая коридоры во тьму, полную криков и грохота.

Ганс, тот самый весельчак из Любека, сидел на полу кубрика, вцепившись в ножку привинченного стола. Его лицо было белым как мел.

— Почему мы не выпрямляемся? — шептал он, глядя на наклонный пол, ставший стеной. — Почему он не встает?

Никто не отвечал. Все понимали. Корабль больше не был кораблем. Он стал инвалидом. Ячмень, этот золотой песок, перетек на левый борт, создав новый центр тяжести. Теперь, чтобы вернуть судно в ровный киль, нужно было перелопатить тысячи тонн зерна вручную. В шторм. В темноте. При крене в 35 градусов. Это было невозможно.

В 9:00 Дибич наконец осознал неизбежное. Или, возможно, старпом просто взял инициативу на себя, вложив в руку капитана микрофон радиотелефона.

— Передавайте SOS, — сказал старпом жестко.

Дибич кивнул. Его губы дрожали.

Радист, с трудом удерживаясь на стуле в накренившейся рубке, начал отбивать сигнал.
«D-D-D-K... D-D-D-K... (позывные «Памира») SOS... SOS... Тяжелый крен на левый борт... 45 градусов... Теряем паруса и мачты... Опасность затопления... Координаты...»

Этот сигнал услышали. Его поймали суда в радиусе пятисот миль. Его услышали береговые станции. Мир узнал, что легенда умирает.

Но помощь была далеко. Ближайшее судно, американский транспорт «Saxon», находилось в трех часах хода. Три часа в эпицентре урагана — это вечность.

К 10 утра ситуация стала катастрофической. Волны начали разбивать надстройки. Вода проникла в вентиляционные шахты, в машинное отделение. Дизель встал. Генераторы заглохли. «Памир» погрузился во тьму и тишину, если можно назвать тишиной рев урагана.

На палубе экипаж пытался сделать хоть что-то. Они пытались обрубить ванты, чтобы мачты упали за борт и облегчили судно. Топоры звенели о стальные тросы, высекая искры. Но в такой качке, под ударами волн, это была работа самоубийц. Нескольких матросов смыло за борт. Их крики мгновенно тонули в шуме бури.

Кадеты, эти мальчишки, впервые в жизни столкнувшиеся со смертью, вели себя по-разному. Кто-то впал в ступор и сидел, обхватив голову руками. Кто-то молился. А кто-то, наоборот, проявлял чудеса мужества, помогая товарищам надевать спасательные жилеты.

— Жилеты! Все в жилеты! — орали боцманы, пинками выгоняя оцепеневших из укрытий. — Наверх! На палубу правого борта!

Палуба правого борта теперь была крышей. Люди карабкались на нее, цепляясь за выступы. Они сидели верхом на фальшборте, глядя в бездну, разверзшуюся слева.

Дибич оставался на мостике. Он надел спасательный жилет, но поверх него накинул свой старый кожаный плащ. Он стоял, держась за компас, который теперь показывал бессмыслицу. Его странность достигла апогея. Он достал носовой платок и начал тщательно протирать стекло нактоуза, смахивая с него соленые брызги.

— Чистота — залог порядка, — пробормотал он.

Старпом, увидев это, понял: капитана больше нет. Есть только оболочка. Командование перешло к стихии.

В 11:00 крен достиг 50 градусов. Левый борт скрылся под водой полностью. Океан начал заливать люки трюмов. Ячмень, намокнув, стал разбухать. Давление изнутри корпуса стало чудовищным. Переборки лопались.

Судно умирало. Медленно, мучительно, со скрежетом и стонами. Оно не хотело тонуть. Оно было создано, чтобы плавать, чтобы летать под парусами. Но человеческая глупость и жадность оказались сильнее стали и инженерного гения.

Радист передал последнее сообщение. Оно было коротким и страшным, набранным дрожащей рукой, сбивающейся с ритма:
«...крен 70... вода в надстройках... мачты в воде... тонем... прощайте...»

После этого эфир замолчал. Антенны коснулись волн. «Памир» лег на борт окончательно, подставив беззащитное брюхо урагану, готовясь к последнему кувырку в бездну.


Глава 4

Смерть такого гиганта, как «Памир», — это зрелище, от которого перехватывает дыхание даже у тех, кто не склонен к сантиментам. Это было похоже на падение собора. Огромные мачты, высотой с пятнадцатиэтажный дом, которые еще утром гордо пронзали небо, теперь лежали горизонтально, ударяясь о верхушки волн. Паруса, превратившиеся в мокрые, тяжелые тряпки, тянули судно вниз, работая как гигантские тормоза, не давая ему выпрямиться.

В 11:15 крен достиг 80 градусов. Палуба встала вертикально. Теперь «полом» стала боковая стенка надстроек, а «стеной» — палубный настил. Мир перевернулся на 90 градусов, и человеческий вестибулярный аппарат отказывался это принимать. Люди ползли по этому новому, сюрреалистическому ландшафту, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Приказ «Покинуть корабль» прозвучал, но он был запоздалым и бессмысленным. Традиционные пути спасения были отрезаны. Шлюпки правого борта висели высоко в небе, недосягаемые и бесполезные. Шлюпки левого борта были уже под водой или разбиты волнами о корпус. Оставались только надувные плоты и деревянные спасательные лодки, закрепленные на крышах рубок.

Началась битва за жизнь. Битва хаотичная, животная, лишенная героизма.

Кадеты, сгрудившиеся на правом борту, который теперь стал «верхом» корабля, пытались сбросить плоты. Но замки заело от соли и ржавчины. Пальцы, онемевшие от холода, не слушались.

— Режь! Режь канаты! — кричал боцман, передавая нож Гансу.

Ганс пилил пеньку с остервенением безумца. Плот освободился и соскользнул вниз, в бушующий ад. Он упал в воду перевернутым.

— Прыгайте! К плоту!

Прыгать нужно было с высоты десяти метров, в кипящую пену, где плавали обломки рангоута, способные размозжить голову. Многие не решались. Они стояли, вцепившись в леера, парализованные ужасом, глядя на черную воду.

Капитан Дибич все еще был на мостике. Точнее, на том, что от него осталось. Он висел на штурвале, ноги его болтались в воздухе. Он смотрел вниз, на своих мальчиков, прыгающих в смерть. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. В этот момент он, казалось, окончательно ушел в свой внутренний мир, где не было шторма, не было ячменя, не было вины.

— Все идет по плану, — пробормотал он. — Мы просто меняем курс.

В 11:30 «Памир» перевернулся килем вверх.

Этот момент стал точкой абсолютного кошмара. Огромный корпус, черный и блестящий от воды, медленно провернулся вокруг своей оси. Мачты ушли под воду, ломаясь с грохотом, похожим на артиллерийскую канонаду. Воздух, запертый внутри судна, вырывался наружу с ревом и свистом, создавая гейзеры пены.

Люди, оставшиеся на борту, посыпались в воду, как горох. Те, кто был в жилетах, всплывали. Те, кто не успел надеть их, уходили на дно мгновенно, затянутые водоворотом.

Оказавшись в воде, люди поняли, что ад только начинается. Ураган Кэрри не собирался отпускать добычу. Волны высотой в 14 метров подбрасывали их, как щепки, швыряя друг на друга, на обломки, на перевернутый корпус судна. Ветер срывал водяную пыль, которой невозможно было дышать.

Вокруг плавали три разбитые шлюпки и несколько плотов. К ним устремились десятки рук. Люди карабкались друг по другу, топя товарищей в борьбе за место на спасительной резине.

— Пусти! Пусти, сволочь! — кричал кто-то, ударяя другого по лицу.

В этот момент цивилизация исчезла. Остался только инстинкт.

Но «Памир» не затонул сразу. Благодаря воздушным подушкам в трюмах, он остался плавать вверх килем. Огромная черная спина кита, дрейфующая в шторме. Несколько человек сумели взобраться на этот скользкий, покрытый ракушками металл. Они сидели там, обхватив друг друга, мокрые, дрожащие, глядя на бушующий океан.

Среди них был старпом. Он видел, как капитан Дибич исчез в пучине. Он не пытался спастись. Он просто разжал руки и позволил гравитации сделать свое дело. Возможно, это было его единственно верным решением за весь рейс.

Прошло двадцать минут. Воздух постепенно выходил из корпуса. «Памир» начал оседать. Люди, сидевшие на киле, поняли, что их временное убежище уходит.

— Прыгаем! — крикнул старпом. — К плотам!

Они скатились в воду в последний раз.

Судно встало вертикально, кормой вверх, словно в последнем салюте. Винт, бесполезный и неподвижный, на секунду показался над волнами. А потом океан просто проглотил его. Без воронки, без лишнего шума. Просто вода сомкнулась там, где только что было величайшее парусное судно мира.

На поверхности осталось около сорока человек. Сорок голов, качающихся на волнах среди обломков. Остальные сорок шесть ушли вместе с кораблем, запертые в трюмах, в машинном отделении, в каютах.

Начался дрейф. Самый страшный этап трагедии. Люди цеплялись за все, что плавало. За перевернутые шлюпки, за доски, за пустые бочки. Те, кто добрался до плотов, пытались затащить остальных. Но плоты были переполнены.

— Места нет! — кричали с плотов, отталкивая руки тонущих веслами. — Мы утонем все!

Это была жестокая математика выживания.

Ганс из Любека держался за кусок мачты. Рядом с ним был его друг Клаус.

— Держись, Клаус! — кричал Ганс, выплевывая соленую воду. — Помощь идет! Они слышали SOS!

— Я не могу... — шептал Клаус, его губы были синими. — Холодно... Как же холодно...

Вода была теплой по меркам Атлантики — около 20 градусов. Но ветер и испарение делали свое дело. Тела остывали быстро. Гипотермия подкрадывалась незаметно, убаюкивая, обещая тепло и покой, если просто закрыть глаза.

Один за другим головы исчезали под водой. Спасательные жилеты старого образца, набитые пробкой, намокали и становились тяжелыми. Они не держали голову над водой, если человек терял сознание. Лицо опускалось в волну, и наступал конец.

К вечеру в живых осталось двадцать пять человек. Они сбились в три группы. Одна на полузатопленной шлюпке, две — на плотах. Ночь опустилась на океан, принеся с собой тьму и новые ужасы. Акулы. Они пришли на запах крови и вибрацию борьбы. Их плавники разрезали воду между плотами. Начались крики. Короткие, полные ужаса крики, обрывающиеся бульканьем.

Те, кто сидел на плотах, поджимали ноги, боясь опустить их в воду. Они слышали, как хищники бьются о резиновое дно, пробуя его на прочность.

Это была самая длинная ночь в их жизни. Ночь, когда они молили Бога не о спасении, а о быстрой смерти. Но смерть была медленной и избирательной. Она забирала самых слабых, самых отчаявшихся, оставляя тех, в ком еще теплилась искра жизни, на растерзание страху и холоду.


Глава 5

Рассвет 22 сентября не принес надежды; он принес лишь свет, который позволил увидеть масштаб безысходности. Ураган Кэрри ушел на север, оставив после себя океан, похожий на поле битвы после артиллерийского обстрела. Волны все еще были высокими, но хаотичными, "толчея", от которой мутило даже самых стойких. Небо было серым, низким, давящим.

На поверхности, в радиусе нескольких миль, дрейфовали три очага жизни. Точнее, три очага медленного умирания.

Первая группа — пять человек в полузатопленной шлюпке №2. Она была разбита, в днище зияла дыра, которую они заткнули своими телами и куртками. Вода доходила им до пояса. Они сидели, прижавшись друг к другу, не в силах пошевелиться от холода. Среди них был Ганс. Он держал за руку Клауса, но Клаус был мертв уже несколько часов. Ганс не отпускал его. Ему казалось, что если он отпустит друга, то потеряет последнюю связь с миром живых.

— Потерпи, Клаус, — шептал он, глядя в остекленевшие глаза товарища. — Скоро мы будем пить пиво. Теплое пиво.

Вторая группа — около десяти человек на спасательном плоту. Этот плот был в лучшем состоянии, но люди на нем обезумели от жажды. Они пили морскую воду. К полудню двое из них начали драться, пытаясь выбросить друг друга за борт. Один упал в воду и тут же исчез в пасти акулы, которая дежурила рядом, как верный пес. Остальные смотрели на это с тупым безразличием.

Третья группа — трое на перевернутой шлюпке №5. Они лежали на скользком киле, цепляясь за него ногтями при каждой волне.

Спасательная операция началась сразу после получения сигнала SOS. Американский транспорт «Saxon», канадский эсминец «Crusader», немецкие торговые суда — все, кто был рядом, изменили курс и полным ходом шли в район катастрофы. Самолеты береговой охраны США взлетели с Азорских островов.

Но океан огромен. Найти несколько крошечных точек среди волн высотой с дом — задача почти невыполнимая.

23 сентября. Третьи сутки в воде.

На шлюпке №2 осталось двое. Ганс и еще один кадет, Карл. Ганс наконец отпустил руку Клауса. Тело друга выскользнуло за борт. Ганс не плакал. У него не было слез. Его организм был обезвожен до предела. Язык распух, кожа покрылась язвами.

— Я вижу корабль, — прохрипел Карл.

— Это облако, Карл.

— Нет, это корабль. Он белый. Большой.

Карл встал, пытаясь помахать рукой, потерял равновесие и упал в воду. Ганс даже не попытался его удержать. Сил не было. Карл не всплыл.

На плоту ситуация была еще хуже. Там началась массовая галлюцинация. Людям казалось, что они в пивной в Гамбурге. Они чокались невидимыми кружками, пели песни, смеялись жутким, каркающим смехом. Потом они засыпали и умирали. К вечеру на плоту осталось трое живых среди семи трупов.

В 16:00 самолет береговой охраны заметил шлюпку №2. Пилот покачал крыльями и сбросил дымовую шашку. Но Ганс этого не увидел. Он лежал на дне лодки, полузакрыв глаза, и смотрел свой последний сон. Ему снилось, что он снова на «Памире», что паруса полны ветра, и они идут домой.

В 18:30 «Saxon» подошел к району, отмеченному дымом. Прожектора прощупывали воду.

— Вижу шлюпку! — закричал впередсмотрящий.

С борта «Saxon» спустили катер. Американские моряки, крепкие парни, видавшие многое, были потрясены увиденным. В полузатопленной шлюпке, среди грязной воды, сидел один человек. Он был похож на скелет. Его кожа была серой, глаза ввалились. Он смотрел на спасателей, не понимая, кто они.

Это был Ганс.

Его подняли на борт. Он не мог стоять, не мог говорить. Его завернули в теплые одеяла, дали глоток воды. Он попытался улыбнуться, но губы треснули, и по подбородку потекла кровь.

— «Памир»... — прошептал он. — Где «Памир»?

В течение следующих суток нашли еще пятерых. Троих с плота и двоих с перевернутой шлюпки.

Всего шестеро. Шестеро из восьмидесяти шести. Остальные исчезли. Их тела так и не нашли. Океан забрал их себе, не оставив даже могил.

Когда «Saxon» вошел в порт с выжившими на борту, их встречали не как героев, а как призраков. Журналисты, родственники, официальные лица — все стояли молча. Ганса вынесли на носилках. Он закрыл лицо руками от вспышек фотоаппаратов. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он жив. Стыдно за то, что он не смог спасти Клауса. Стыдно за своего капитана.

Суд в Любеке был долгим и тяжелым. Выжившие давали показания. Они рассказывали о ячмене, о крене, о панике. Эксперты спорили о метацентрической высоте и остойчивости.
Вердикт был суров, но справедлив: причиной гибели стало смещение груза, вызванное неправильной погрузкой и запоздалыми действиями капитана Дибича. Человеческий фактор. Ошибка, оплаченная кровью детей.

Гибель «Памира» стала последней каплей. Мир был в шоке. Фотографии тонущих кадетов облетели газеты всех стран.

— Хватит, — сказало морское сообщество. — Хватит играть в романтику. Парусники — это прошлое. Опасное, непредсказуемое прошлое. Мы не имеем права рисковать детьми ради красивой картинки.

Коммерческий парусный флот перестал существовать. «Памир» утащил за собой на дно целую эпоху. Оставшиеся винджаммеры — «Пассат», «Крузенштерн», «Седов» — были переоборудованы в чисто учебные суда или музеи. Груз они больше не возили.

Ганс выжил. Он долго лечился в госпитале, потом вернулся домой. Но море он не бросил. Он стал капитаном на торговом судне. Современном, надежном дизельном судне. Он возил грузы по всему миру, но никогда, ни разу в жизни, он не брал на борт зерно навалом. И каждый раз, проходя мимо Азорских островов, он выходил на крыло мостика, снимал фуражку и бросал в воду венок.

Он помнил. Он помнил скрип мачт, вой ветра и вкус ячменной пыли на губах. Он помнил Клауса. И он знал: где-то там, на глубине четырех тысяч метров, лежит его настоящий корабль. Спит вечным сном, укрытый одеялом из золотого зерна, последний великий парусник Земли, который так и не вернулся домой к Рождеству.