Дорожная книга

ПЕРЕЛОМНЫЙ ГОД

Тем, кто свободен. И тем, кто их отпустил

1
 
…Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют –
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод…

Пушкин, «Евгений Онегин»

…Прошиб меня холодный пот
до косточки,
И я прошелся чуть вперед
по досточке, –
Гляжу – размыли край ручьи
весенние,
Там выезд есть из колеи –
спасение!

Я грязью из-под шин плюю
В чужую эту колею.

Эй вы, задние, делай как я!
Это значит – не надо за мной,
Колея эта – только моя,
Выбирайтесь своей колеей!

Высоцкий, «Выбирайтесь своей колеей!»

***

Я расскажу тебе историю человека, который кардинально изменил свою жизнь и стал счастлив, зовут его Петр Мыслов.
Он жил в городе Санкт-Петербурге и занимался у репетитора, которого нашли родители Петра, чтобы подготовить его к поступлению в Санкт-Петербургский университет экономики и финансов.
Наступил день подачи документов в университет. На дворе стоял июль, середина лета, день был солнечный, теплый. Петр надел черные брюки и навыпуск серую рубашку с коротким рукавом и двумя карманами на груди. Он на метро доехал до университета, от станции метро до корпуса, в котором осуществлялась подача документов, идти десять минут. Мыслов открыл дверь здания, поднялся на нужный этаж, где располагалась приемная комиссия, и занял очередь. Петр дождался, пока кто-то займет очередь за ним, и спросил: «Вы будете стоять?» – «Да». – «Я отойду». Петр отошел на несколько шагов и сел на большую тумбу, подтянувшись на руках. Тумба была похожа на длинный стол, на котором, свесив ноги, могли сидеть сразу человек десять.
Он сидел и смотрел на не движущуюся очередь и вдруг заметил девушку в темном брючном костюме, разговаривающую с мужчиной лет сорока пяти. Она ему сразу понравилась. Мужчина держал в руке мобильный телефон и какие-то бумаги. Петр знал, что у блондинок белые волосы, у брюнеток черные, а у девушки – цвета красного дерева. Он смотрел в глаза девушки, но она не обращала на него внимания. Мужчина, с которым разговаривала красивая девушка, возможно, был ее отцом. У девушки была челка, наискосок пересекающая весь лоб, прямые волосы, заправленные за уши, доходили до плеч. Нижняя губка пухлее верхней, тонкие брови над красивыми большими глазами, небольшой нос и стройное тело делали девушку привлекательной. Петр ждал, когда же она посмотрит на него, и дождался – умным, красивым, рассудительным, спокойным взглядом одарила девушка Петра. «Все, – подумал Мыслов. – Я, кажется, влюбился!»

***

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты…

Пушкин, «Я помню чудное мгновенье»

***

Читатель уже заметил, что родители играли важную роль в жизни Петра. Без родителей он не определился бы с выбором профессии и не подготовился бы к вступительным экзаменам. Сын доверял родителям, так как сам не испытывал тяги к чему-либо. Если бы в первом классе его спросили, как обычно спрашивают детей взрослые: «Кем ты хочешь стать?» – то Петр бы ничего не ответил. Правда, в восьмом классе он полюбил читать, а в девятом начал писать стихи.
Мама старалась раскрыть подростка, пыталась определить, к чему он больше склонен, но все усилия оказались напрасными…
Итак, наступило время вступительных экзаменов. Чтобы поступить в университет и бесплатно учиться, надо было сдать три экзамена минимум на четверки. Они проходили в больших аудиториях, в которых студентам читали лекции. Человек заходил, тянул билет и еще одну карточку с номером места.
Петр расположился на последнем ряду аудитории. Хорошее место, тем более если есть что списать. В какой-то момент он увидел впереди, через один ряд, ту красивую девушку, которую разглядел у дверей приемной комиссии. Петр был слишком занят билетом и поэтому в тот момент подумал лишь об одном: «Наверное, это судьба. И кто знает – может, мы будем учиться в одной группе?»
Петр поступил, он получил по всем трем экзаменам четверки.

2

Друзья! досужный час настал;
Всё тихо, все в покое;
Скорее скатерть и бокал!
Сюда, вино златое!
Шипи, шампанское, в стекле.
Друзья, почто же с Кантом
Сенека, Тацит на столе,
Фольянт над фолиантом?
Под стол холодных мудрецов,
Мы полем овладеем;
Под стол ученых дураков!
Без них мы пить умеем.

Ужели трезвого найдем
За скатертью студента?
На всякий случай изберем
Скорее президента.
В награду пьяным – он нальет
И пунш и грог душистый,
А вам, спартанцы, поднесет
Воды в стакане чистой!

Пушкин, «Пирующие студенты»

***

Занятия в институте начинались первого сентября. Шел двухтысячный год. Всех поступивших студентов разделили на группы, в каждой – около десяти человек. Не всегда одна группа занималась у одного преподавателя, бывало так, что у одного педагога занимались несколько групп сразу. Например, историю Отечества один учитель преподавал трем группам.
Петр зашел в комнату, в которой должно было проходить занятие по истории Отечества, задолго до его начала. Несколько студентов уже повторяли материал за письменными столами, комната была больше чем наполовину свободна, дальние столы не были заняты. Петр сел за последний угловой стол – хорошее место: ты видишь всех, а тебя единицы, а главное, от преподавателя тебя заслоняют твои однокурсники. Плохое место для отличника, хорошее для двоечника. Петр учился на тройки-четверки, ему тоже нравились такие места.
Комната постепенно заполнялась студентами, и вот без пяти девять Петр заметил, как в комнату вошла и села за стол та красивая девушка, которую он видел уже пару раз. Для Петра это был идеал женской красоты, он никогда не встречал подобной девушки. Значит, она поступила и учится в другой группе. Петр, увидев ее, обрадовался, все внутри его кипело, но внешне он оставался абсолютно спокоен. Как же зовут эту девушку?
Ровно в девять преподаватель вошел в класс с пустыми журналами и попросил старост, в каждой группе был староста, написать полностью фамилии, имена, отчества всех студентов своих групп. Когда заполненные журналы легли на стол педагога, он поставил число и стал отмечать, кто из студентов присутствует, а кто отсутствует на занятии. Учитель начал со 101-й группы, он называл имя студента и напротив его имени в журнале ставил плюс, если студент был в классе, если студент не отзывался, не говорил «я здесь», преподаватель ставил «нб». Петр внимательно слушал преподавателя, но не для того, чтобы сказать «это я», а для того, чтобы не прозевать имя девушки. Петр был в 103-й группе. В 101-й группе девушки не оказалось, остается только 102-я группа. Петр запоминал полное имя каждого студента и смотрел, кто на него отзовется. И вот преподаватель произнес: «Елизавета Морозова». И незнакомка, подняв правую руку, сказала: «Здесь».

3

Стоит сказать, Петр Мыслов увлекался Достоевским, Есениным, Лермонтовым. Читал он также дневники Льва Толстого с философскими рассуждениями и Новый Завет. Не отрывался от биографий и исторической литературы. Особенно его интересовала русская революция.
Любимой же книгой с восемнадцати лет у него была книга Джека Керуака «В дороге», в которой два закадычных друга объездили Америку вдоль и поперек.

***

Петр Мыслов успешно сдал свои первые экзамены и получал полгода, до следующей сессии, стипендию. Учась на втором курсе, Петр увидел одну любопытную телепередачу. Ведущая этой телепередачи приглашает в гости певцов, писателей, но чаще всех она приглашает в студию актеров. Они интересно говорят про театр, о жизни, ролях, новых постановках.
Как я уже говорил, Петр интересовался российской историей, особенно девятнадцатым веком и началом двадцатого века. Он писал стихи, в 2002 году из-под его пера выходит один рассказ. Из всего видно, что Мыслов – человек творческий.
И сейчас, смотря передачи про театр, он сочиняет небольшую пьесу про русского крестьянина, который уходил в город на заработки, про крестьянина, месившего тесто, работавшего извозчиком, дворником, выполнявшего тяжелую физическую работу, а в преклонном возрасте пошедшего бродягой по Руси.
Пьесу Петр назвал «Бродяга», а в заголовок своего сочинения он решил выставить стихотворение Сергея Есенина:

«Не ругайтесь. Такое дело!
Не торговец я на слова.
Запрокинулась и отяжелела
Золотая моя голова.
Нет любви ни к деревне, ни к городу,
Как же смог я ее донести?
Брошу все. Отпущу себе бороду
И бродягой пойду по Руси.
Позабуду поэмы и книги,
Перекину за плечи суму,
Оттого что в полях забулдыге
Ветер больше поет, чем кому.
Провоняю я редькой и луком
И, тревожа вечернюю гладь,
Буду громко сморкаться в руку
И во всем дурака валять.
И не нужно мне лучшей удачи,
Лишь забыться и слушать пургу,
Оттого что без этих чудачеств
Я прожить на земле не могу».

Вот про что написал Петр Мыслов. Если ты спросишь: «Хотелось ли ему кому-то показать свое произведение?» – отвечу: «Хотелось». Он показал пьесу родителям, и она им понравилась. Петр понял, что у него есть способности. Но опыта было мало, и говорить о повести или романе пока не приходилось.

4

А что же с Елизаветой Морозовой? Мыслову она по-прежнему нравится, можно даже сказать, что он ее любит. Некоторые занятия у них проходят в одном корпусе, на одном этаже, в одно и то же время, но в разных кабинетах, тогда Петр видит Лизу в перерывах. И он общается с ней!
Так проходили занятия по основам микро- и макроэкономики. Преподаватели закончили теоретическую часть занятия и предложили студентам после перерыва приступить к самостоятельной практической части. Педагоги покинули классы, и студенты бегали друг к другу советоваться.
Мыслов вышел в коридор, потому что заметил в коридоре напротив их учебной комнаты на скамейке Лизу, которая сидела совсем одна. Петр присел рядом с ней.
– Почему одна тут сидишь? – спросил Петр.
– Настроение плохое, – ответила Лиза.
– А у тебя есть брат или сестра? – на этот раз Петр хотел коснуться чего-то личного, дорогого для Лизы.
– У меня есть младшая сестра.
– Она учится в школе?
– Да, в школе, в одиннадцатом классе.
– А она такая же красивая?..
Лиза заулыбалась. В этот момент одногруппник Лизы с тетрадкой в руке появился в коридоре. Лиза подошла к нему, а Петр вернулся в свою учебную комнату…

***

Пришла –
деловито,
за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть –
как девочка мячиком.
И каждая –
чудо будто видится –
где дама вкопалась,
а где девица.
«Такого любить?
Да этакий ринется!
Должно, укротительница.
Должно, из зверинца!»
А я ликую.
Нет его –
ига!
От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне.

Маяковский, «Люблю»

***

Петр закончил второй и третий курс. Лиза иногда занималась в одном классе с Петром. Петр, разговаривая с Лизой, составил о ней вот какое мнение: «Она – ребенок. Добрый и прекрасный. Лиза следит за собой. Внимательна к окружающим и общительна. Она жизнерадостна. Лиза делится всем со своей мамой и также любит своего папу. На занятиях – активна, говорит с преподавателями бойко, практически наравне. Она покупает себе все на деньги, которые зарабатывает сама».
Однажды утром Петр ехал на занятие и, направляясь к выходу из метро, увидел Лизу. Она стояла и ждала подругу, Петр приблизился к ней и сказал:
– Привет!
– Здравствуй, Петя, – сказала Лиза.
Она назвала его Петей, как это по-домашнему. Он остановился и поболтал с ней.
А в другой раз Петр проснулся утром с мыслью, что сегодня увидит Лизу, причем совершенно одну, и что это – шанс, если он хочет ей что-то сказать. И он действительно увидел ее в метро. Она стояла спиной к нему у газетного киоска, Петр окликнул ее, но лишь поговорил ни о чем.
Петр постоянно думал о Лизе, и дня не проходило, чтобы он не вспомнил ее, но… больше всего на свете Мыслов хотел свободы (пусть и не отдавал себе отчета), как тот самый крестьянин из его пьесы «Бродяга».

5

Не успел начаться первый семестр четвертого курса, как он уже заканчивался. Шел ноябрь 2003 года, приближался тот самый переломный год.
Я уже говорил, что Петр любил читать, в том числе и дневники писателей. Мыслов подумал: «А почему бы мне не начать вести дневник?» – и начал. Вот несколько фрагментов из него.
17 декабря 2003. Обухово. Влюбленность – это весна, бушующее море, кораблекрушение, землетрясение. Думать о чем-то другом во время влюбленности просто невозможно. Влюбленность – не любовь. Она внезапно рождается и внезапно умирает или перерастает в любовь.
А любовь никогда не умирает, вечно живет. Если другого человека ты любишь как родного, понимаешь его, чувствуешь, готов на все ради него – это настоящая любовь.
3 января 2004. Обухово. Когда-то по телевизору я услышал, что многие люди «плывут по течению».
Да, я по нему плыву. Здесь есть о чем подумать.
28 февраля 2004. Обухово. В чем заключается смысл жизни? Это не грустный и не сложный вопрос. В чем смысл жизни? В любви. К чему надо стремиться? Любить, но не на словах, а на деле. Все элементарно.
Подобный вопрос застает людей врасплох. Я считаю, многие люди просто не думают о таких серьезных вещах. Люди работают и совсем не думают о смысле жизни. В суете, делах утопают серьезные мысли. Серьезные мысли осложняют жизнь.
10 марта 2004. Обухово. Если два разных человека, сто непохожих людей будут мыслить объективно, на один и тот же вопрос они все ответят одинаково, только каждый своими словами.
7 апреля 2004. Обухово. Мы берем из книг, учебников, фильмов нас интересующие, нам нужные, нам близкие вещи и живем с ними. Иногда трансформируем их, подгоняем под себя или на их базе создаем что-то новое.
15 мая 2004. Обухово. Легко любить Бога, когда все досталось легко, когда все есть и ничего не надо.
Тяжелее любить Бога, любить людей, сострадать, когда скорбь, лишения, несчастья всегда рядом с тобой.
29 мая 2004. Обухово. Говорят: «Красота спасет мир».
Красота – что это? Какую вещь можно считать красивой, а какую некрасивой? Кто решает, что красиво, а что нет? Где найти ответ на этот вопрос? Какая книга отвечает на все вопросы (следовательно – и на этот)?
Скажу: «Книга эта – Новый Завет. Человек этот – Христос. Красота по Новому Завету спасет мир».

***

Ни тоски, ни любви, ни печали,
ни тревоги, ни боли в груди,
будто целая жизнь за плечами
и всего полчаса впереди.
Оглянись – и увидишь наверно:
в переулке такси тарахтят,
за церковной оградой деревья
над ребенком больным шелестят,
из какой-то неведомой дали
засвистит молодой постовой,
и бессмысленный грохот рояля
поплывет над твоей головой…

Бродский, «Ни тоски, ни любви, ни печали»

6

А что с Елизаветой Морозовой? Мыслов все время думает о ней. Когда в январе Петр сдавал экзамен, на лестнице он мельком увидел Лизу и посмотрел ей в глаза так, как смотрит влюбленный человек. Лиза, конечно, все поняла. Лиза для Петра – как навязчивая идея, он не может от нее никак избавиться. А хочет ли?
После занятий по экономическому анализу, которые проходили поздней весной 2004 года, начиналась сессия, но наш герой не стал ее сдавать, он принимает самое важное решение в своей жизни…

***

В последний раз твой образ милый
Дерзаю мысленно ласкать,
Будить мечту сердечной силой
И с негой робкой и унылой
Твою любовь воспоминать.

Бегут, меняясь, наши лета,
Меняя все, меняя нас,
Уж ты для своего поэта
Могильным сумраком одета,
И для тебя твой друг угас.

Прими же, дальная подруга,
Прощанье сердца моего,
Как овдовевшая супруга,
Как друг, обнявший молча друга
Пред заточением его.

Пушкин, «Прощание»

7

Петр как-то записал в дневнике: «Я плыву по течению» – после того как услышал эту фразу по телевизору. И он стал много думать о себе, своей жизни, о своих желаниях, своем комфорте. И в какой-то момент он прозрел. Знаете, бывают такие слова, которые кардинально изменяют жизнь человека. Сначала они пускают корни в сознании, разрастаются и прорываются, как росток сквозь асфальт.
Психолог про это сказал бы, что Петр просто повзрослел. Все, что в нем спало и изредка прорывалось, теперь просыпается. Он становится хозяином своей жизни, осознает, чего хочет. Он не видит себя экономистом, он даже никогда не мог представить себя в этом амплуа. Это не его, это чуждо ему. Это выбор родителей. Он творческий человек, а над творческим человеком нет никого, его ничто не связывает: ни работа, ни деньги, ни семья. Он сам по себе. Сам себе хозяин. Сегодня здесь, а завтра там. Сегодня есть на хлеб с маслом, а завтра просто на кусок хлеба. Это свобода. Это опыт. Это сама жизнь. Да, тяжело, но это того стоит. За свободу надо платить.
Вот что спало в Петре, вот о чем он стал много думать и вот что вырвалось наружу, когда наступил тот самый момент.
Он решает бросить университет. Он больше не хочет носить костюм, ему в нем тесно, он его душит. Он не хочет работать от и до, не хочет сидеть согнувшись. Он хочет попробовать все.
И первым делом сам оформляет академический отпуск (академку), больше для того, чтобы родители не переживали. А через год мама и отец поймут, что его решение обдуманно, что он попал в свою колею и уже никогда из нее не выйдет. И что их сын теперь счастлив, так счастлив, как никогда. У него как будто выросли крылья, он как будто утолил жажду, выпил живой воды.
Да, теперь он был счастлив: он нес тяжелый камень, а сейчас его сбросил, сбросил и стал легок и чист.
Этот год стал переломным годом в его жизни.
Петр продолжает вести дневник. Теперь он описывает в тетради произошедшее с ним. Вначале он отдохнет, а затем найдет работу, заработает денег и отправится в другой город. Заканчивается однообразная жизнь, начинается интересное время! Как же его не запечатлеть. Вдобавок записанный материал может пригодиться и для книги.

8

Мыслов проводит три ночи в баре и, проснувшись после последней, решает, что с него хватит. Хватит тратить жизнь впустую, надо становиться человеком, самостоятельным и ни от кого не зависящим. Он устраивается в ресторан быстрого питания.
Петру нравилось работать: тело благодарило, в голову не лезли лишние мысли, сон был крепок, и он был свободен.
Поработав и полностью освоившись в ресторане, Петр решает проверить себя на прочность. Сможет ли он пройти свой путь до конца, не сломившись? Сколько в нем сил, хватит ли их на всю жизнь? И звонит по объявлению: «Требуется упаковщик кружек». «Завтра можно подъехать». В объявлении не было названия фирмы, Петр узнает его по телефону: «Акционерное общество “Экран”».

***

Требую с грузчика, с доктора,
с того, кто мне шьет пальто, –
все надо делать здорово –
это неважно, что!
Ничто не должно быть посредственно –
от зданий и до галош.
Посредственность неестественна,
как неестественна ложь.

Сами себе велите
славу свою добыть.

Стыдно не быть великими.
Каждый им должен быть!

Евтушенко, «БУДЕМ ВЕЛИКИМИ!»

***

31 августа Мыслов поехал в АО «Экран», вышел из метро и прошел до канала, на котором располагалась фирма. Подошел к зданию, спросил у курящей женщины, стоявшей у входа:
– Подскажите, где фирма «Экран», упаковка кружек?
– Упаковка стекла – вход с другой стороны здания.
Петр обогнул здание, зашел внутрь, вахтерша сказала позвонить по внутреннему телефону «565». Он спросил, что это такое, она пододвинула старый телефон с диском.
– Я Петр Мыслов, насчет работы упаковщиком, – сказал он в трубку.
– Сразу после пропускного пункта направо на четвертый этаж, паспорт покажите, и вас пропустят.
На четвертом этаже справа открыта дверь, сидит охранник и смотрит на монитор видеонаблюдения. Слева коридор и двери, на самой первой табличка: «Офис. АО «Экран»».
– Добрый день, с кем можно поговорить насчет работы упаковщиком? – спросил Мыслов.
– Сначала заполните анкету.
– Нет проблем.
На анкету у него ушло несколько минут. Девушка, отвечающая за набор кадров, посмотрела на заполненную анкету и сказала:
– Пойдемте, я отведу вас на склад, посмотрите на место работы и примете окончательное решение.
И девушка повела Петра на склад, где они поднялись по лестнице, ведущей в складской офис. Девушка передала Мыслова мужчине, отвечающему за график работы сотрудников. Его звали Олегом…
Олег, спустившись, указал рукой на машину:
– Это станок, он наносит рисунок на стекло.
У станка какой-то мужчина крутил в руке стеклянную стопку. На резиновой дорожке и на круге, к которому она вела, находилось немного таких же стопок. И дорожка, и круг являлись частями станка. Они пошли дальше.
– Это туннельная печь для обжига стекла и фарфора, – печь была длинной. – Заработная плата – десять тысяч, но некоторые получают и больше, – сказал Олег, пока шли вдоль печи. – А здесь из печи выходят обожженные кружки, и здесь их пакуют. Вот и все. Не пропало желание работать?
– Нет. Я согласен, – ответил Петр.
– Когда можешь начать работать?
– Могу завтра.
– Ну тогда пошли, посмотрю, в какую смену тебя поставить.
Мыслов сразу понял, что сказал и показал ему Олег. Он понял, что это за машина. Он был рад, что его сразу, без собеседования берут на работу. Они поднялись в офис, Олег достал график.
– Завтра в ночь сможешь?
– А в ночь – это со скольких?
– С восьми вечера до восьми утра, двенадцать часов.
– Смогу.
– Хочешь оформиться по трудовой книжке?
– А зачем? Мне это ни к чему.
– Если надумаешь, то тебе в офис. Пошли в раздевалку.
Олег взял ключ, и они пошли по направлению к выходу, по правую руку были две двери – женская и мужская раздевалки, зашли в мужскую. В раздевалке все стены были в шкафчиках и стояло три-четыре стула. Олег открыл один из них, тот оказался пустым.
– Держи ключ, вот твой шкафчик, штаны, футболку принеси из дома, потом подберем по твоему размеру форму. Обязательно удобную обувь возьми переобуться. Первый раз приди в половину восьмого, чтобы объяснили, что да как.
– Хорошо.
– Ну, пока.
– Пока, – сказал Петр и пошел домой.

9

Студенту хочется послушать Скрябина,
И вот полмесяца живет он скрягою.
Ему не падает с неба манна.
Идей до черта, а денег мало!
Судьба коварная под корень рубит,
но, проявляя, как мать, заботу,
Москва-Товарная студентов любит
и выручает – дает работу.
Ночь над перроном идет на убыль.
Сгружают медики под песню уголь.
Сгружают лирики, сгружают физики
дрова и сахар, цемент и финики…

Евтушенко, «Москва-Товарная»

***

1 сентября порадовало. Сияло нежное солнце. А уловимый пьянящий запах осени витал повсюду.
Мыслов явился на склад даже чуть раньше и переоделся в раздевалке. Он подошел к станку. Работающий станок и крутящиеся вокруг него люди не удивили его. Эта картина ему казалась понятной и знакомой, хотя никогда он не видел ничего подобного. Петр сказал людям, которые крутились вокруг машины: «Я первый день сегодня работаю». Ему указали на начальника смены, Васю. В помещении рядом с лестницей, ведущей в офис, Вася объяснил, что да как: «Если ночная смена или выходные – мы здесь перекусываем, а днем в будние дни ходим в столовую обедать. Здесь можно найти меня, если я не вожусь с машиной». После чего отвел Петра в самый конец конвейера, где двое ребят паковали пивные кружки, скорее вытянутые, чем широкие. «Смотри, как ребята пакуют, в восемь одного сменишь», – сказал Вася. И Мыслов стал завороженно смотреть.
Кружки стояли типа на крупной железной кольчуге, которая двигалась. Эта кольчуга в виде длинной ковровой дорожки не прерывалась, как поручни или ступени эскалатора. По бокам от кольчуги начинались небольшие «подоконники», они не двигались, на них можно было поставить картонную коробку, потом взять кружки с движущейся кольчуги, засунуть их в коробку и закрыть ее. Для этого эти «подоконники» и были предназначены. Коробки заклеивались с помощью скотча. Для того чтобы заклеивать быстро, скотч вставлялся в специальную машинку. Люди стояли по бокам конвейера, напротив друг друга (их разделяли «подоконники» и кольчуга) и собирали идущие кружки.
Где-то без пяти восемь подошел пацан и сменил одного человека, а Мыслов сменил другого.
В коробках были разделительные картонные вставки, которые делили коробку на отсеки, в эти отсеки погружались кружки. Когда коробка заполнялась кружками, она закрывалась и ставилась на паллету или поддон. Так на поддоне вырастал небоскреб из коробок. После чего паллета отвозилась в сторону на гидравлической тележке, а на ее место ставилась новая, без коробок.
Петр наклонялся за восьмью кружками (в каждую руку по четыре), опускал их в отсеки, закрывал коробку и ставил ее на паллету очень быстро. Так он успевал собрать всего четыре кружки из каждого поперечного ряда (кольчуга же двигалась все время).
Остальные шесть кружек собирал Егор – парень напротив. Егор же подносил башни из пустых коробок и паллеты себе и Петру. Увозил на гидравлической тележке паллеты с коробками свои и Петра. И успевал, когда шли участки кольчуги без кружек, бегать курить в туалет. Егор успевал все.
Забегая вперед, скажу: таким вскоре станет и Мыслов.
На время перекуса Егора и Петра сменили женщина лет сорока – Люда – и парень – Витя.
Ребята же зашли в помещение, которое перед работой показывал Петру начальник смены, и сели за стол. Егор сказал: «Можешь заварить себе чай в чьей-то кружке, а вообще надо принести свою чашку. Делай бутерброды. Будешь лапшу?» Для бутербродов была нарезана булка, черный хлеб, колбаса и сыр. Можно было залить кипятком лапшу быстрого приготовления, но Петр только сделал себе чай в чьей-то кружке. Он не хотел есть. На еду отводилось минут пятнадцать.
После ночного обеда Егор и Петр вернулись к упаковке и сменили Люду и Витю. Когда кружки долго шли без пустых промежутков, Егор снял футболку, потому что ему было жарко из-за активной работы. Мыслов последовал его примеру. Двенадцать часов пролетели незаметно.
Утром Егора и Петра сменили ребята из дневной смены. Егор повел Петра в помещение, где они ели, и сказал взять у начальника смены бланк для записи сделанной работы. Начальник смены дал Мыслову лист А4 «Наряд выполненных работ». Петр спросил Егора:
– Что писать?
– Напиши просто: «1.09.04 – 2.09.04 работа на линии» – сказал Егор. Писал на столе, за которым ели.
После чего Мыслов пожал руку начальнику смены Васе, в раздевалке попрощался с ребятами из своей смены (кроме Егора и Вити, был еще Павел) и отправился домой спать.

***

…А столько свежести
и молодости в воздухе!
И под арбузы, под гудки паровозные
у них дискуссии и тут
во всем размахе
о кибернетике, о Марксе, о Ремарке.
Москва-Товарная, запомни их, пожалуйста, -
ну где им равные по силе и по жадности!
Они приходят из Рязаней, из Вологд.
Они ночей не спят – бумагу изводят,
Но пусть придется им долго помучиться,
из них, настырных,
добрый толк получится!
Им предстоят открытья величайшие,
От них зависеть будут судьбы мира…

Евтушенко, «Москва-Товарная»

***

Вот что Мыслову объяснял Егор, когда работы было немного.
– Стретч – широкая растягивающаяся пленка, ею обматываешь коробки на паллетах, – наставлял Егор. – Паять – значит обжигать – газом…
– А как? – поинтересовался Петр.
– Сейчас расскажу и покажу. Надеваешь полиэтиленовые мешки на коробки на паллетах. Видишь, одним таким толстым мешком можно накрыть до десяти рядов коробок на паллете. Подвозишь баллон с газом… и обжигаешь мешки пламенем горелки.
И Егор наглядно продемонстрировал весь процесс. Мешки под действием температуры уменьшались в объеме и плотно обхватывали ряды коробок.
– Теперь небоскребы не рухнут, – подытожил Петр.
Он пока не паял, но помогал натягивать мешки на коробки, что лучше делать вдвоем. Если один натягиваешь – приходится бегать вокруг небоскреба из коробок и дергать мешок вниз с разных сторон.
– Рохля – она же гидравлическая тележка. Подсовываешь ее вилы под паллету, поднимаешь и везешь.
– А рычаг – чтобы опускать? – спросил Петр.
– Да.
– Брак – это кружки, которые еще не зашли в печь и которые в нее, скорее всего, не зайдут, так как на них нанесен некачественный рисунок, – продолжал Егор. – Такие кружки отставляет человек, смотрящий за рисунком, который наносит машина, или сам начальник смены отставляет. Но они могут и прозевать брак, тогда он войдет в печь, обожжется, и выйдет готовая кружка с плохим рисунком – это надо отслеживать.
Егор подошел к концу печи, говоря:
– Петр, видишь, на выходе из печи, над кольчугой, как ты говоришь, установлены вентиляторы, охлаждающие кружки… А пробел – это когда между партиями кружек на конвейере пустое место. Запомнил?
– Еще бы! – ответил Петр.
Вот еще в чем он разобрался (из дневника):
«Работа на подаче. Человек достает кружки без рисунка из коробок на движущуюся резиновую дорожку. Кружки едут гуськом…
Далее каждую кружку забирает железная рука и уносит ее в центр станка, кружка фиксируется механизмами машины, и на нее наносится рисунок.
Кружка с рисунком опускается на еще одну движущуюся дорожку, которая идет к печке. Пока кружка находится на этой дорожке, если она бракованная – другой человек ее отставляет, не бракованные кружки выстраиваются в поперечный ряд перед входом в печь.
И специальная поперечная планка смещает кружки с дорожки на кольчугу.
Все постоянно и быстро движется: и машина, и люди».

***

…Студенты – грузчики такие страстные!
Летают в воздухе арбузы страшные,
и с уважением глядит милиция
и на мэитовца и на миитовца.
Но вот светает. Конец разгрузу.
Всем по двадцатке и по арбузу.
В карман двадцатку, и к кассе – в полдень.
Теперь со Скрябиным порядок полный.
Арбузы просто первый сорт –
спасибо Астрахани!
Сидят студенты на перроне,
громко завтракают и поездам,
так и мелькающим над шпалами,
с перрона машут полумесяцами алыми…

Евтушенко, «Москва-Товарная»

***

28 сентября. Приехала фура, битком забитая коробками с кружками. Фуры и раньше приезжали, но разгружать меня первый раз послали, помогали два грузчика – Леонид и Сергей.
Прицеп представляет собой брезент, натянутый на каркас из деревянных досок. Все коробки пыльные, в воздухе картонная пыль. Леонид сказал, что будут картонные сопли, носом же вдыхаешь эту пыль, и действительно – картонные сопли были.
Разгрузка фуры происходит следующим образом: в прицеп с коробками закидывают паллету и на нее составляют коробки. Когда небоскреб построен, его обматывают стретч-пленкой. Водитель погрузчика отвозит поддон с коробками на склад.
Потом один грузчик берет коробку и передает ее другому, этот другой ставит коробку на поддон, как ведра с водой передавали раньше при тушении пожара. Мы кидали и ловили, а не передавали.
Когда прицеп больше чем наполовину пуст, в него можно «закинуть» рохлю и теперь к краю прицепа паллету с коробками перемещать с помощью рохли.

10

7 октября после ночной смены Петр проставлялся с первых денег. На двести рублей в гипермаркете купил две бутылки шампанского и коробку шоколадных конфет. Не переодеваясь, Мыслов зашел в мастерскую-столовую.
– Проставу куда можно поставить? Шампанское и конфеты.
– У нас это не принято. Здесь нельзя, могли сумку проверить. Брось, неси домой, – удивился начальник смены Вася.
– Я думал, каждый будет уходить и по стаканчику выпьет.
– Неси домой.
Петр оставил конфеты на столе. А потом, когда переодевался, подождал Егора, Витю и Павла, и они пошли в парк, что рядом с «Экраном».
На скамейку поставили бутылки, Егор откупорил их, у Мыслова для всех одноразовые стаканы были, каждому вышло по два стакана с шампанским. Павел достал пачку сигарет, все трое затянулись, Мыслов отказался. Ему и так хорошо было, на голодный желудок – развезло.

***

Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей,
Только помню, что стены с обоями.
Помню, Клавка была и подруга при ней,
Целовался на кухне с обоими.

А наутро я встал,
Мне давай сообщать:
Что хозяйку ругал,
Всех хотел застращать,
Будто голым скакал,
Будто песни орал,
А отец, говорил,
У меня генерал.

А потом рвал рубаху и бил себя в грудь,
Говорил, будто все меня продали,
И гостям, говорят, не давал продохнуть -
Все донимал их блатными аккордами…

Высоцкий, «Ой, где был я вчера»

11

20 октября. Лупил по ковру новой печи молотком, железом по железу около трех часов – такое задание дал Олег.
Некоторые звенья кольчуги выступили, вот я и бил молотком по этим звеньям, по самому краю ковра. Ковер длинный, двигался медленно, благодаря этому я успевал приплюснуть все звенья с двух сторон. После работы чувствовал себя контуженным.
Еще разгружали фуры, коробки с пепельницами и стаканами.
Ну и в завершение подавал стаканы. В это время на складе были испанцы, смотрели на новый станок и печь. Дело в том, что детали для обеих машин сделаны в Испании, а собраны машины на «Экране». Некоторые кружки и стаканы, которые я подаю и принимаю, тоже испанские, специальные, предназначенные для обжига в родных печах.

***

5 ноября. Отпустили с работы к закрытию метро. Но на метро чуть опоздал. Добирался на своих двоих из центра города («Экран» располагается практически в центре) на окраину, в спальный район. Шел снег. Машин совсем не было. Прошел примерно десять километров.

***

26 ноября. Долбил стены, руководил процессом Костя.
На складе рядом с воротами, через которые въезжают и выезжают погрузчики, есть лестница, поднявшись по ней, попадаешь в несколько идущих друг за другом длинных помещений. Директор из этих помещений решил сделать спортзал, сауну, душевые. Что раньше было в этих помещениях, я не знаю.
Перед нами стояла задача – отдолбить толстый слой старой штукатурки со стен железными молотами. Лупишь молотом по стене со всей силы, при этом отваливаются огромные куски штукатурки и небольшие, а иногда, сколько ни колоти, ничего не отваливается. Стоишь как в тумане. Костя предлагал надеть маски, но мы отказались. Долго долбить не получается, быстро устаешь. В перерывах Костя рассказывал про себя. Потом сказал сложные участки не долбить.
Помещения не отапливаются, на улице холодно, и в помещениях холодно, в перерывах собирались вокруг единственного переносного обогревателя и грелись.

***

14 декабря. На стройке в помещениях собирал отбитую штукатурку в плотные мешки, будто из-под муки, и переносил их.

12

25 декабря. Шел предновогодний концерт популярных исполнителей. Одна молодая артистка чем-то напомнила мне Елизавету. До сих пор не могу забыть эту девушку, все время вспоминаю ее…

***

Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье;
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою.

Когда порой я на тебя смотрю,
В твои глаза вникая долгим взором:
Таинственным я занят разговором,
Но не с тобой я сердцем говорю.

Я говорю с подругой юных дней,
В твоих чертах ищу черты другие,
В устах живых уста давно немые,
В глазах огонь угаснувших очей.

Лермонтов, «Нет, не тебя так пылко я люблю»

13

Итак, дорогой читатель, на этом я завершаю свой рассказ о Петре Мыслове. Переломный год подошел к концу.
В завершение хочу сказать, что работать в АО «Экран» Петру нравилось. Работа была разная, нагрузка – мужская, график – свободный. Петр чувствовал усталость в конце ночной смены, но она была приятной. Он гордился собой. Он хотел проверить себя, и его тело и дух проверку прошли. Мыслов сдружился с ребятами, и они иногда вместе ходили в разные бары.
Родители Петра, видя, как повзрослел и возмужал их сын, смирились с его выбором и отпустили его. Главное – это его счастье. Теперь они знали: он точно не пропадет.
После года работы в «Экране» Петр прошел срочную службу в армии, а затем продолжил работать.
Он переехал от родителей, накопил денег и решил не сидеть на месте. Отправился в Сибирь. В планах у него было объездить Россию вдоль и поперек. Получить много навыков и опыт. Быть свободным, не привязанным ни к кому и ни к чему. И его мечта начала сбываться…

***

…Бегут мощеные извивы,
Не слякотя и не пыля. Вот путь перебежал плотину,
На пруд не посмотревши вбок,
Который выводок утиный
Переплывает поперек. Вперед то под гору, то в гору
Бежит прямая магистраль,
Как разве только жизни в пору
Все время рваться вверх и вдаль. Чрез тысячи фантасмагорий,
И местности и времена,
Через преграды и подспорья
Несется к цели и она. А цель ее в гостях и дома –
Все пережить и все пройти,
Как оживляют даль изломы
Мимоидущего пути.

Пастернак, «Дорога»

ПЕРЕЛОМНЫЙ ГОД. СЦЕНАРИЙ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
 
Р а с с к а з ч и к, голос за сценой, через колонки.
П е т р М ы с л о в, студент, упаковщик, бродяга.
Е л и з а в е т а М о р о з о в а, студентка, однокурсница Мыслова, его первая любовь.
П р е п о д а в а т е л ь, сотрудник Санкт-Петербургского университета экономики и финансов.
К у р я щ а я ж е н щ и н а, работает в том же здании, где располагается фирма «Экран».
В а х т е р ш а, сидит на вертушке в АО «Экран».
Д е в у ш к а, отвечает за набор кадров в АО «Экран».
О л е г, отвечает за график работы сотрудников склада АО «Экран».
В а с я, начальник смены на складе.
Е г о р, В и т я, П а в е л и Л ю д а, упаковщики и упаковщица.
К о с т я, главный по ремонту пустующих помещений.
П у ш к и н, В ы с о ц к и й, М а я к о в с к и й, Б р о д с к и й, Е в т у ш е н к о, Л е р м о н т о в, поэты, классики русской литературы.
Другие абитуриенты, их родители и члены приемной комиссии.
Родители и ребенок, подростки.
Сотрудники университета, присутствующие на вступительных экзаменах.
Студенты.
Горожане.
Другие упаковщики.
Грузчики.
Испанцы.

БЛОК 1

За сценой от планшета до потолка – портрет Елизаветы Морозовой, актрисы, которая исполняет ее роль.

Эпизод 1

Пушкин и Высоцкий.

Пушкин – по центру сцены, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Пушкин

(Читает отрывок из своего романа в стихах «Евгений Онегин».)

…Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют –
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод…

Луч гаснет, полный мрак. Пауза.

Высоцкий – по центру сцены, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Высоцкий

(Читает отрывок из своего стихотворения «Выбирайтесь своей колеей!»)

…Прошиб меня холодный пот
до косточки,
И я прошелся чуть вперед
по досточке, –
Гляжу – размыли край ручьи
весенние,
Там выезд есть из колеи –
спасение!

Я грязью из-под шин плюю
В чужую эту колею.

Эй вы, задние, делай как я!
Это значит – не надо за мной,
Колея эта – только моя,
Выбирайтесь своей колеей!

Луч гаснет, полный мрак.

Эпизод 2

Рассказчик. Мыслов и Морозова. Другие абитуриенты и их родители, члены приемной комиссии. Пушкин.

Рассказчик

(Через колонки.)

Сцена освещена. Фоном звучит пение птиц.

Я расскажу тебе историю человека, который кардинально изменил свою жизнь и стал счастлив, зовут его Петр Мыслов.
Он жил в городе Санкт-Петербурге и занимался у репетитора, которого нашли родители Петра, чтобы подготовить его к поступлению в Санкт-Петербургский университет экономики и финансов.
Наступил день подачи документов в университет. На дворе стоял июль, середина лета, день был солнечный, теплый. Петр на метро доехал до университета, от станции метро до корпуса, в котором осуществлялась подача документов, идти десять минут…

Мыслов в черных брюках и в серой с коротким рукавом и двумя карманами на груди рубашке навыпуск появляется на сцене. Открывает дверь, которая стоит у левых кулис, перешагивает через порог и идет к двери, стоящей по центру сцены. Возле нее – очередь. За дверью сидят за столами члены приемной комиссии, а перед ними на стуле – абитуриент. Петр занимает очередь и дожидается, пока молодой человек занимает очередь за ним (язык жестов).

Мыслов

(Юноше.)

Вы будете стоять? Я отойду.

Петр отходит на пару шагов и справа от двери садится на большую тумбу, подтягивается на руках. Тумба похожа на длинный стол, на котором, свесив ноги, могут сидеть сразу человек пять.
Он сидит и смотрит на не движущуюся очередь. Вдруг поворачивает голову: замечает девушку в вишневом брючном костюме. У девушки челка наискосок пересекает весь лоб, прямые волосы доходят до плеч и заправлены за уши. Нижняя губка пухлее верхней, тонкие брови, небольшой нос и стройное тело. Она разговаривает с мужчиной лет сорока пяти. Мужчина держит в руке мобильный телефон и какие-то бумаги. Петр подпрыгивает на тумбе, и за сценой раздается свист.

Мыслов

(Обращается к зрителям.)

У блондинок белые волосы, у брюнеток черные, а у нее – цвета красного дерева. Ей очень идет такой цвет. Буду смотреть в глаза этой красавице, может, она посмотрит в мои. Мужчина, с которым она разговаривает, думаю, ее отец. Ей идет челка и стрижка каре. А какие у нее красивые большие глаза! Как же она привлекательна!

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр ждал, когда же незнакомка посмотрит на него, и дождался – умным, красивым, рассудительным, спокойным взглядом одарила девушка Петра.

Морозова

(Делает шаг вперед.)

Милый мальчик.

Мыслов

(Соскакивает с тумбы.)

Все. Я, кажется, влюбился!

Тишина. Свет гаснет, полный мрак. Пауза.

Пушкин – по центру сцены, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Пушкин

(Читает отрывок из своего стихотворения «Я помню чудное мгновенье».)

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты…

Луч гаснет, полный мрак.

Эпизод 3

Рассказчик. Родители и ребенок. Трое подростков.

Сцена освещена. Фоном звучит перебор на шестиструнной гитаре.

Рассказчик

(Через колонки.)

Читатель уже заметил, что родители играли важную роль в жизни Петра. Без родителей он не определился бы с выбором профессии и не подготовился бы к вступительным экзаменам. Сын доверял родителям, так как сам не испытывал тяги к чему-либо. Если бы в первом классе его спросили, как обычно спрашивают детей взрослые: «Кем ты хочешь стать?» – то Петр бы ничего не ответил.

У правых кулис за столом – двое взрослых и ребенок, на всех – шорты и футболки разных цветов. Родители спрашивают (язык жестов и тела), а ребенок отрицательно качает головой.

Рассказчик

(Через колонки.)

Правда, в восьмом классе он полюбил читать, а в девятом начал писать стихи.

У левых кулис подросток в банном белом халате в зеленом кресле читает книгу, перелистывает страницу за страницей. А другой подросток с голым торсом на другом конце сцены за столом, там, где были родители и ребенок, пишет и складывает листы в стопку.

Рассказчик

(Через колонки.)

Мама старалась раскрыть подростка, пыталась определить, к чему он больше склонен, но все усилия оказались напрасными…

По центру сцены третий подросток в белом кимоно (до этого он просто стоял, широко расставив ноги) начинает показывать приемы карате, а после делает обозначающий «да ну его!» жест рукой и сплевывает.

Гитара смолкает. Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 4

Рассказчик. Мыслов и Морозова. Абитуриенты и сотрудники университета, присутствующие на вступительных экзаменах.

Сцена освещена. Фоном звучит журчание бегущей реки.

Рассказчик

(Через колонки.)

Итак, наступило время вступительных экзаменов. Чтобы поступить в университет и бесплатно учиться, надо было сдать три экзамена минимум на четверки. Они проходили в больших аудиториях, в которых студентам читали лекции. Человек заходил, тянул билет и еще одну карточку с номером места.
Петр расположился на последнем ряду аудитории. Хорошее место, тем более если есть что списать.

По центру сцены несколько столов стоят по диагонали. За самым ближним к зрителям столом сидят сотрудники университета. За самым дальним – Петр в черном костюме, белой рубашке с бордовым галстуком и, заслонив ладонью шпаргалку, списывает. Затем Петр поднимает голову и узнает впереди, через один стол, Елизавету Морозову в вишневом брючном костюме, которая слегка повернулась к нему.

Мыслов

(Обращается к зрителям.)

Наверное, это судьба. И кто знает – может, мы будем учиться в одной группе?

Петр опускает голову и продолжает списывать.

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр поступил, он получил по всем трем экзаменам четверки.

Тишина. Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 5

Пушкин. Рассказчик. Мыслов, преподаватель, студенты университета и Морозова.

Пушкин – по центру сцены, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Пушкин

(Читает отрывок из своего стихотворения «Пирующие студенты».)

Друзья! досужный час настал;
Всё тихо, все в покое;
Скорее скатерть и бокал!
Сюда, вино златое!
Шипи, шампанское, в стекле.
Друзья, почто же с Кантом
Сенека, Тацит на столе,
Фольянт над фолиантом?
Под стол холодных мудрецов,
Мы полем овладеем;
Под стол ученых дураков!
Без них мы пить умеем.

Ужели трезвого найдем
За скатертью студента?
На всякий случай изберем
Скорее президента.
В награду пьяным – он нальет
И пунш и грог душистый,
А вам, спартанцы, поднесет
Воды в стакане чистой!

Луч гаснет, полный мрак. Пауза.

Сцена освещена. Фоном звучит мелодия извлекаемой флешки, слышен людской говор, звон бокалов, стук по клавишам ноутбука, шуршит бумага.

Рассказчик

(Через колонки.)

Занятия в институте начинались первого сентября. Шел двухтысячный год. Всех поступивших студентов разделили на группы, в каждой – около десяти человек. Не всегда одна группа занималась у одного преподавателя, бывало так, что у одного педагога занимались несколько групп сразу. Например, историю Отечества один учитель преподавал трем группам.

По центру сцены столы в два ряда стоят по диагонали и одиночный стол педагога – около переднего края сцены. Несколько студентов сидят за столами над учебниками, дальние столы не заняты. На сцене (слева) появляется Петр в черном костюме, белой рубашке с голубым галстуком и с портфелем, доходит до центра сцены, садится за последний угловой правый стол и достает толстую тетрадь, учебник и ручку.

Мыслов

(Встав, обращается к зрителям.)

Хорошее место: я буду видеть всех, а меня – единицы, а главное, от преподавателя меня заслонят мои однокурсники. Плохое место для отличника, хорошее для двоечника. Я учусь на тройки-четверки, мне нравятся такие места.

Студенты выходят по одному из-за кулис, справа и слева, одетые в серые костюмы, и садятся за столы. Петр поднимает голову от открытого учебника и открытой тетрадки и замечает, как на сцене (справа) появляется Елизавета в вишневом брючном костюме и садится за стол, второй от зрительного зала.

Мыслов

(Встав, обращается к зрителям.)

Опять она! Да, для меня это идеал женской красоты. Я никогда не встречал подобной девушки. Значит, она поступила и учится в другой группе.

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр, увидев ее, обрадовался, все внутри его кипело, но внешне он оставался абсолютно спокоен.

Мыслов

(Встав, обращается к зрителям.)

Как же зовут эту девушку?

За сценой часы бьют девять. Полный преподаватель в черном костюме в белую полоску с журналами в руках появляется справа на сцене, отдает их троим старостам, староста есть в каждой группе, и садится за самый ближний к зрительному залу, одиночный стол.

Преподаватель

Напишите полностью фамилии, имена, отчества всех студентов своих групп.

Рассказчик

(Через колонки.)

Когда заполненные журналы легли на стол педагога, он поставил число и стал отмечать, кто из студентов присутствует, а кто отсутствует на занятии. Учитель начал со 101-й группы, он называл имя студента и напротив его имени в журнале ставил плюс, если студент был в классе, если студент не отзывался, не говорил «я здесь», преподаватель ставил «нб».

Старосты возвращают журналы преподавателю.

Преподаватель

(Открывает первый журнал, склоняет голову над ним, указательным пальцем левой руки проводит под именем студента, поднимает голову.)

Илья Колос.

Студент поднимает руку.

Преподаватель

(Держа перьевую ручку правой рукой, делает отметку в журнале, опять пальцем проводит под именем студента, поднимает голову.)

Дарья Белоснежная.

Студентка поднимает руку.

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр внимательно слушал преподавателя, но не для того, чтобы сказать «это я», а для того, чтобы не прозевать имя девушки. Петр был в 103-й группе. В 101-й группе девушки не оказалось, остается только 102-я группа.

Мыслов

(Встав, обращается к зрителям.)

Надо запоминать полное имя каждого студента и смотреть, кто на него отзовется.

Преподаватель

(Делает отметку в журнале, закрывает журнал, берет второй журнал, открывает, еще раз пальцем проводит под именем студента, поднимает голову.)

Семен Горбов.

Никто не поднимает руку.

Преподаватель

(Делает отметку в журнале, еще пальцем проводит под именем студента, поднимает голову.)

Ольга Золотоглавая.

Студентка поднимает руку.

Преподаватель

(Делает отметку в журнале, в который раз пальцем проводит под именем студента, поднимает голову.)

Елизавета Морозова.

Морозова

(Поднимает правую руку.)

Здесь.

За сценой раздается свист. Смолкают звуки. Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 6

Мыслов. Рассказчик.

Рассказчик

(Через колонки.)

Полный мрак.

Стоит сказать, Петр Мыслов увлекался Достоевским, Есениным, Лермонтовым. Читал он также дневники Льва Толстого с философскими рассуждениями и Новый Завет. Не отрывался от биографий и исторической литературы. Особенно его интересовала русская революция.

Мыслов с голым торсом сидит на табуретке с открытой книгой по центру сцены, ближе к зрительному залу, в желтом луче света. Вокруг темно.

Мыслов

(Закрывает книгу и показывает обложку зрителям.)

Моя любимая книга с восемнадцати лет – книга Джека Керуака «В дороге», в ней два закадычных друга объезжают Америку вдоль и поперек.

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр Мыслов успешно сдал свои первые экзамены и получал полгода, до следующей сессии, стипендию. Учась на втором курсе, Петр увидел одну любопытную телепередачу. Ведущая этой телепередачи приглашает в гости певцов, писателей, но чаще всех она приглашает в студию актеров. Они интересно говорят про театр, о жизни, ролях, новых постановках.
Как я уже говорил, Петр интересовался российской историей, особенно девятнадцатым веком и началом двадцатого века. Он писал стихи, в 2002 году из-под его пера выходит один рассказ. Из всего видно, что Мыслов – человек творческий.

Мыслов по-прежнему сидит на табуретке, книга уже лежит на полу, а он что-то пишет на коленках в большом блокноте. Отрывает листы, мнет их, комки бросает на сцену.

Мыслов

(Встает и обращается к зрителям.)

Смотря передачи про театр, я сочиняю небольшую пьесу про русского крестьянина, который уходил в город на заработки, про крестьянина, месившего тесто, работавшего извозчиком, дворником, выполнявшего тяжелую физическую работу, а в преклонном возрасте пошедшего бродягой по Руси.
Пьесу я назвал «Бродяга», а в заголовок своего сочинения решил выставить стихотворение Сергея Есенина.

(Мыслов, стоя, как и прежде в желтом луче света, эмоционально читает наизусть.)

Не ругайтесь. Такое дело!
Не торговец я на слова.
Запрокинулась и отяжелела
Золотая моя голова.
Нет любви ни к деревне, ни к городу,
Как же смог я ее донести?
Брошу все. Отпущу себе бороду
И бродягой пойду по Руси.
Позабуду поэмы и книги,
Перекину за плечи суму,
Оттого что в полях забулдыге
Ветер больше поет, чем кому.
Провоняю я редькой и луком
И, тревожа вечернюю гладь,
Буду громко сморкаться в руку
И во всем дурака валять.
И не нужно мне лучшей удачи,
Лишь забыться и слушать пургу,
Оттого что без этих чудачеств
Я прожить на земле не могу.

Рассказчик

(Через колонки.)

Вот про что написал Петр Мыслов. Если ты спросишь: «Хотелось ли ему кому-то показать свое произведение?» – отвечу: «Хотелось». Он показал пьесу родителям, и она им понравилась. Петр понял, что у него есть способности. Но опыта было мало, и говорить о повести или романе пока не приходилось.

Луч гаснет, полный мрак.

Эпизод 7

Рассказчик. Мыслов и Морозова. Студент. Маяковский. Горожане.

Рассказчик

(Через колонки.)

Сцена освещена.

А что же с Елизаветой Морозовой? Мыслову она по-прежнему нравится, можно даже сказать, что он ее любит. Некоторые занятия у них проходят в одном корпусе, на одном этаже, в одно и то же время, но в разных кабинетах, тогда Петр видит Лизу в перерывах. И он общается с ней!
Так проходили занятия по основам микро– и макроэкономики. Преподаватели закончили теоретическую часть занятия и предложили студентам после перерыва приступить к самостоятельной практической части. Педагоги покинули классы, и студенты бегали друг к другу советоваться.
Мыслов вышел в коридор, потому что заметил в коридоре напротив их учебной комнаты на скамейке Лизу, которая сидела совсем одна. Петр присел рядом с ней.

У правых кулис рядом с большим цветком, похожем на монстеру, стоит скамейка, Елизавета в белой блузке и вишневых брюках сидит на ней. Петр в белой рубашке, поверх нее – желтый галстук, и черных брюках появляется из-за левых кулис, широким шагом пересекает сцену вдоль и садится на скамейку рядом с Елизаветой.

Мыслов

Почему одна тут сидишь?

Морозова

Настроение плохое.

Мыслов

А у тебя есть брат или сестра?

Рассказчик

(Через колонки.)

На этот раз Петр хотел коснуться чего-то личного, дорогого для Лизы.

Морозова

У меня есть младшая сестра.

Мыслов

Она учится в школе?

Морозова

Да, в школе, в одиннадцатом классе.

Мыслов

А она такая же красивая?..

Лиза заулыбалась. В этот момент одногруппник Лизы с тетрадкой в руке выходит (справа) на сцену. Лиза подходит к нему, а Петр скрывается за кулисами. Свет гаснет, полный мрак. Пауза.

Маяковский – по центру сцены, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Маяковский

(Читает отрывок из своего стихотворения «Люблю».)

Пришла –
деловито,
за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть –
как девочка мячиком.
И каждая –
чудо будто видится –
где дама вкопалась,
а где девица.
«Такого любить?
Да этакий ринется!
Должно, укротительница.
Должно, из зверинца!»
А я ликую.
Нет его –
ига!
От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне.

Луч гаснет, полный мрак. Небольшая пауза. Сцена освещена (свет приглушен).

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр закончил второй и третий курс. Лиза иногда занималась в одном классе с Петром. Петр, разговаривая с Лизой, составил о ней вот какое мнение.

Мыслов в расстегнутой на четыре пуговицы белой рубашке с карманом и черных брюках – по центру сцены, ближе к зрительному залу, на табуретке, в красном луче света. Смотрит на фотографию Елизаветы.

Мыслов

(Показывает фотографию зрителям и ударяет по ней тыльной стороной кисти.)

Она – ребенок. Добрый и прекрасный. Лиза следит за собой. Внимательна к окружающим и общительна. Она жизнерадостна. Лиза делится всем со своей мамой и также любит своего папу. На занятиях – активна, говорит с преподавателями бойко, практически наравне. Она покупает себе все на деньги, которые зарабатывает сама.

Рассказчик

(Через колонки.)

Однажды утром Петр ехал на занятие и, направляясь к выходу из метро, увидел Лизу. Она стояла и ждала подругу.

Петр прячет фотографию в карман рубашки, встает с табуретки (красный луч не гаснет и не двигается до конца эпизода) и направляется к двери метро у правых кулис, на которой зеленым написано «ВЫХОД В ГОРОД». Елизавета в своем вишневом костюме уже стоит рядом. Из-за кулис продолжают выходить горожане (по одиночке и парами), пересекают сцену вдоль и скрываются за левыми кулисами.

Мыслов

(Разводит руки.)

Привет!

Морозова

Здравствуй, Петя.

Мыслов

(Поворачивается и обращается к зрителям.)

Она назвала меня Петей, как это по-домашнему. Задержусь-ка и поболтаю с ней.

Теперь людской поток прервался. Пока рассказчик говорит, Петр продолжает разговаривать с Елизаветой: они общаются так, что зрители не могут разобрать слов, шепотом, Петр жестикулирует, а Лиза смеется.

Рассказчик

(Через колонки.)

А в другой раз Петр проснулся утром с мыслью, что сегодня увидит Лизу, причем совершенно одну, и что это – шанс, если он хочет ей что-то сказать. И он действительно увидел ее в метро. Она стояла спиной к нему у газетного киоска, Петр окликнул ее, но лишь поговорил ни о чем.
Петр постоянно думал о Лизе, и дня не проходило, чтобы он не вспомнил ее, но… больше всего на свете Мыслов хотел свободы (пусть и не отдавал себе отчета), как тот самый крестьянин из его пьесы «Бродяга».

Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 8

Мыслов. Рассказчик. Бродский.

Рассказчик

(Через колонки.)

Вокруг темно. Фоном звучит вальс на фортепиано.

Не успел начаться первый семестр четвертого курса, как он уже заканчивался. Шел ноябрь 2003 года, приближался тот самый переломный год.
Я уже говорил, что Петр любил читать, в том числе и дневники писателей. Мыслов подумал: «А почему бы мне не начать вести дневник?» – и начал.

Свет приглушен. Петр с голым торсом – по центру сцены, очень близко к зрительному залу, в желтом луче света. Держит в руке стопку бумаги.

Мыслов

(Обращается к зрителям, читает наизусть фрагменты из дневника.)

Влюбленность – это весна, бушующее море, кораблекрушение, землетрясение. Думать о чем-то другом во время влюбленности просто невозможно. Влюбленность – не любовь. Она внезапно рождается и внезапно умирает или перерастает в любовь.
А любовь никогда не умирает, вечно живет. Если другого человека ты любишь как родного, понимаешь его, чувствуешь, готов на все ради него – это настоящая любовь.

Лист бумаги с напечатанным фрагментом летит в зал.

Когда-то по телевизору я услышал, что многие люди «плывут по течению».
Да, я по нему плыву. Здесь есть о чем подумать.

Еще лист летит в зал.

В чем заключается смысл жизни? Это не грустный и не сложный вопрос. В чем смысл жизни? В любви. К чему надо стремиться? Любить, но не на словах, а на деле. Все элементарно.
Подобный вопрос застает людей врасплох. Я считаю, многие люди просто не думают о таких серьезных вещах. Люди работают и совсем не думают о смысле жизни. В суете, делах утопают серьезные мысли. Серьезные мысли осложняют жизнь.

Третий лист отправляется в зал.

Если два разных человека, сто непохожих людей будут мыслить объективно, на один и тот же вопрос они все ответят одинаково, только каждый своими словами.

Щедрый жест и следующий лист – в зал.

Мы берем из книг, учебников, фильмов нас интересующие, нам нужные, нам близкие вещи и живем с ними. Иногда трансформируем их, подгоняем под себя или на их базе создаем что-то новое.

Очередной лист летит в зал.

Легко любить Бога, когда все досталось легко, когда все есть и ничего не надо.
Тяжелее любить Бога, любить людей, сострадать, когда скорбь, лишения, несчастья всегда рядом с тобой.

И еще один лист.

Говорят: «Красота спасет мир».
Красота – что это? Какую вещь можно считать красивой, а какую некрасивой? Кто решает, что красиво, а что нет? Где найти ответ на этот вопрос? Какая книга отвечает на все вопросы (следовательно – и на этот)?
Скажу: книга эта – Новый Завет. Человек этот – Христос. Красота по Новому Завету спасет мир.

Мыслов бросает последний лист с фрагментом в зал, разворачивается, доходит до центра сцены. Луч желтого света сопровождает его. Стоит спиной к зрителям. Пауза.

И уходит за правые кулисы, луч желтого света исчезает вместе с ним. Смолкает фортепиано. Приглушенный свет гаснет. Полный мрак. Еще пауза.

Бродский – по центру сцены, ближе к зрительному залу, в луче белого света. Вокруг темно.

Бродский

(Читает отрывок из своего стихотворения «Ни тоски, ни любви, ни печали…»)

Ни тоски, ни любви, ни печали,
ни тревоги, ни боли в груди,
будто целая жизнь за плечами
и всего полчаса впереди.
Оглянись – и увидишь наверно:
в переулке такси тарахтят,
за церковной оградой деревья
над ребенком больным шелестят,
из какой-то неведомой дали
засвистит молодой постовой,
и бессмысленный грохот рояля
поплывет над твоей головой…

За сценой – бессмысленный грохот рояля.

Луч гаснет, полный мрак.

Эпизод 9

Мыслов и Морозова. Рассказчик. Пушкин.

Рассказчик

(Через колонки.)

Сцена освещена красным светом. Фоном звучит музыка Баха, например, «Прелюдия и фуга фа минор».
Петр в черной сорочке с белым галстуком и Лиза в белой блузке и песочной клетчатой юбке стоят по центру сцены.

А что с Елизаветой Морозовой? Мыслов все время думает о ней. Когда в январе Петр сдавал экзамен, на лестнице он мельком увидел Лизу и посмотрел ей в глаза так, как смотрит влюбленный человек. Лиза, конечно, все поняла. Лиза для Петра – как навязчивая идея, он не может от нее никак избавиться. А хочет ли?
После занятий по экономическому анализу, которые проходили поздней весной 2004 года, начиналась сессия, но наш герой не стал ее сдавать, он принимает самое важное решение в своей жизни…

Петр и Лиза протягивают друг другу руки и, смотря друг на друга, медленно расходятся. Потом одновременно оборачиваются и уходят за кулисы: Петр – налево, Лиза – направо. Музыка смолкает. Красный свет гаснет. Полный мрак. Пауза.

Пушкин – по центру сцены, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Пушкин

(Читает отрывок из своего стихотворения «Прощание».)

В последний раз твой образ милый
Дерзаю мысленно ласкать,
Будить мечту сердечной силой
И с негой робкой и унылой
Твою любовь воспоминать.

Бегут, меняясь, наши лета,
Меняя все, меняя нас,
Уж ты для своего поэта
Могильным сумраком одета,
И для тебя твой друг угас.

Прими же, дальняя подруга,
Прощанье сердца моего,
Как овдовевшая супруга,
Как друг, обнявший молча друга
Пред заточением его.

Луч гаснет, полный мрак.

БЛОК 2

За сценой от планшета до потолка – портрет Петра Мыслова, актера, который исполняет его роль.

Эпизод 1

Мыслов. Рассказчик.

Сцена освещена. По сцене летает пух. Фоном звучит скрипка.

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр с голым торсом сидит в позе «Мыслителя» (скульптура Огюста Родена) на парковой скамейке, которая стоит по центру сцены. Горожане пересекают сцену вдоль, проходят мимо Петра.

Петр как-то записал в дневнике: «Я плыву по течению» – после того как услышал эту фразу по телевизору. И он стал много думать о себе, своей жизни, о своих желаниях, своем комфорте. И в какой-то момент он прозрел. Знаете, бывают такие слова, которые кардинально изменяют жизнь человека. Сначала они пускают корни в сознании, разрастаются и прорываются, как росток сквозь асфальт.
Психолог про это сказал бы, что Петр просто повзрослел. Все, что в нем спало и изредка прорывалось, теперь просыпается. Он становится хозяином своей жизни, осознает, чего хочет. Он не видит себя экономистом, он даже никогда не мог представить себя в этом амплуа. Это не его, это чуждо ему. Это выбор родителей. Он творческий человек, а над творческим человеком нет никого, его ничто не связывает: ни работа, ни деньги, ни семья. Он сам по себе. Сам себе хозяин. Сегодня здесь, а завтра там. Сегодня есть на хлеб с маслом, а завтра просто на кусок хлеба. Это свобода. Это опыт. Это сама жизнь. Да, тяжело, но это того стоит. За свободу надо платить.
Вот что спало в Петре, вот о чем он стал много думать и вот что вырвалось наружу, когда наступил тот самый момент.

Мыслов

(Выпрямляется и обращается к зрителям.)

Я решил бросить университет. Я больше не хочу носить костюм, в нем тесно, он душит. Я не хочу работать от и до, не хочу сидеть согнувшись. Я хочу попробовать все.
Первым делом оформлю академический отпуск (академку), больше для того, чтобы родители не переживали. А через год мама и отец поймут, что мое решение обдуманно, что я попал в свою колею и уже никогда из нее не выйду. И что я, их сын, теперь счастлив, так счастлив, как никогда. У меня как будто выросли крылья, я как будто утолил жажду, выпил живой воды.

Опять принимает позу «Мыслителя».

Рассказчик

(Через колонки.)

Да, теперь он был счастлив: он нес тяжелый камень, а сейчас его сбросил, сбросил и стал легок и чист.
Этот год стал переломным годом в его жизни.

Мыслов

(Выпрямляется, вытягивает руки на спинке скамейки и обращается к зрителям.)

Я продолжу вести дневник. Теперь стану описывать в тетради произошедшее со мной. Вначале отдохну, а затем найду работу, заработаю денег и отправлюсь в другой город. Заканчивается однообразная жизнь, начинается интересное время! Как же его не запечатлеть. Вдобавок записанный материал может пригодиться и для моей книги.

Скрипка смолкает. Пух перестает падать. Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 2

Рассказчик. Евтушенко.

Рассказчик

(Через колонки.)

Свет приглушен. На сцене стоит Евтушенко, не освещен. Фоном слышны звуки бара.

Мыслов проводит три ночи в баре и, проснувшись после последней, решает, что с него хватит. Хватит тратить жизнь впустую, надо становиться человеком, самостоятельным и ни от кого не зависящим.

Звуки бара сменяются звуками большого города.

Он устраивается в ресторан быстрого питания.
Петру нравилось работать: тело благодарило, в голову не лезли лишние мысли, сон был крепок, и он был свободен.
Поработав и полностью освоившись в ресторане, Петр решает проверить себя на прочность. Сможет ли он пройти свой путь до конца, не сломившись? Сколько в нем сил, хватит ли их на всю жизнь?

Фоном слышен дребезжащий звук телефона.

И звонит по объявлению: «Требуется упаковщик кружек». «Завтра можно подъехать». В объявлении не было названия фирмы, Петр узнает его по телефону: «Акционерное общество “Экран”».

Тишина. Свет гаснет, белый луч падает на Евтушенко.

Евтушенко

(Читает отрывок из своего стихотворения «БУДЕМ ВЕЛИКИМИ!»)

Требую с грузчика, с доктора,
с того, кто мне шьет пальто, –
все надо делать здорово –
это неважно, что!
Ничто не должно быть посредственно –
от зданий и до галош.
Посредственность неестественна,
как неестественна ложь.

Сами себе велите
славу свою добыть.

Стыдно не быть великими.
Каждый им должен быть!

Луч гаснет, полный мрак.

Эпизод 3

Рассказчик. Мыслов, курящая женщина, вахтерша, девушка, Олег, упаковщик.

Рассказчик

(Через колонки.)

31 августа Мыслов поехал в АО «Экран», вышел из метро и прошел до канала, на котором располагалась фирма, подошел к зданию.

У левых кулис стоит женщина в синем дутом пальто, которое расстегнуто, и курит. Петр в красной клетчатой рубахе навыпуск и джинсах клеш выходит на сцену и подходит к курильщице.

Мыслов

Подскажите, где фирма «Экран», упаковка кружек?

Курящая женщина

Упаковка стекла – вход с другой стороны здания.

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр обогнул здание, зашел внутрь.

Петр идет на центр сцены. Останавливается перед вертушкой. Около нее – стол, за ним сидит вахтерша в короткой и широкой куртке синего цвета, на столе – дисковый телефон.

Мыслов

Как пройти в отдел кадров?

Вахтерша

Нужно позвонить по внутреннему телефону «565».

Мыслов

Что это такое?

Вахтерша пододвигает старый телефон с диском. Петр снимает трубку и набирает номер. Фоном слышны звуки набора номера телефона.

Мыслов

(Говорит в трубку.)

Я Петр Мыслов, насчет работы упаковщиком.

Девушка

(Ее голос слышен за сценой.)

После пропускного пункта, сразу направо, на четвертый этаж, паспорт покажите, и вас пропустят.

Петр достает из нагрудного кармана рубахи красный паспорт и показывает его вахтерше. Проходит через вертушку и идет направо. Свет гаснет: освещена лишь область отдела кадров у правых кулис. Петр из темноты подходит к этой области. На стуле сидит, ближе к зрительному залу, охранник в черном костюме спецназ, на спину пришита нашивка с желтой надписью «ОХРАНА». Он смотрит на монитор видеонаблюдения, стоящий на столе. Слева – закрытая дверь, на ней – табличка: «Офис. АО «Экран»». За дверью – стол, за столом работает, не отрывая глаз от экрана, стучит по клавишам клавиатуры, девушка в белой блузке, юбке модели «карандаш» и бежевых туфлях (она только что положила трубку). Рядом – невзрачный стул. Петр открывает дверь.

Мыслов

Добрый день, с кем можно поговорить насчет работы упаковщиком?

Девушка

Сначала заполните анкету.

Мыслов

Нет проблем.

Петр перешагивает через порог. Берет лист бумаги и шариковую ручку у офисной работницы, отвечающей за набор кадров, садится на стул и, щелкнув кнопкой над клипом, прищепкой ручки, на коленях заполняет анкету. Затем отдает ее конторщице. Она изучает заполненную анкету.

Девушка

Пойдемте, я отведу вас на склад, в складской офис, посмотрите на место работы и примете окончательное решение.

Теперь вся сцена освещена. Девушка и Петр пересекают сцену справа налево, проходят мимо макета конвейера бурого цвета, который стоит у задника и занимает 3/4 сцены. Макет конвейера (слева направо): от большого куба, станка, отходит узкая дорожка; дальше (правее) большой прямоугольник, печь; дорожка соединяет куб и прямоугольник; к прямоугольнику (к самому концу) крепится большой лист (в реальности – движущиеся полотно, выходящее за пределы печи), его ширина совпадает с шириной прямоугольника; узкая дорожка и лист – плоские, между ними и планшетом сцены – распорки. У дорожки упаковщик в синей футболке и таком же комбинезоне крутит в руке стеклянную стопку. Такие же стопки находятся на дорожке. Конторщица и Петр подходят к левым кулисам и заднику. На офисном кресле спиной к зрителям сидит мужчина, на нем – классический черный костюм и белая рубашка без галстука.

Девушка

Это Олег, он отвечает за график работы сотрудников.

Мужчина вращает кресло, встает, кладет лист бумаги и ключ на него, которые держал в руках, и жмет руку Петру. Девушка, цокая каблучками, уходит к себе в офис. Олег и Петр делают шага три до куба (направо).

Олег

Это станок, он наносит рисунок на стекло.

(Когда идут вдоль прямоугольника.)

Это туннельная печь для обжига стекла и фарфора. Заработная плата – десять тысяч, но некоторые получают и больше.

(У большого листа, правого конца конвейера, вблизи области отдела кадров.)

А здесь из печи выходят обожженные кружки, и здесь их пакуют. Вот и все. Не пропало желание работать?

Мыслов

Нет. Я согласен.

Олег

Когда можешь начать работать?

Мыслов

Могу завтра.

Олег

Ну тогда пошли в офис, посмотрю, в какую смену тебя поставить.

Рассказчик

(Через колонки.)

Мыслов сразу понял, что сказал и показал ему Олег. Он понял, что это за машина. Он был рад, что его сразу, без собеседования берут на работу.

Олег и Петр пересекают почти всю сцену справа налево (опять – мимо конвейера), возвращаются в складской офис (к левым кулисам и заднику). Олег берет лист бумаги со своего офисного кресла. Олег и Петр стоят друг напротив друга. Олег, сдвинув брови, сосредоточенно изучает график, а потом поднимает голову и смотрит Петру в глаза.

Олег

Завтра в ночь сможешь?

Мыслов

А в ночь – это со скольких?

Олег

С восьми вечера до восьми утра, двенадцать часов.

Мыслов

Смогу.

Олег

Хочешь оформиться по трудовой книжке?

Мыслов

А зачем? Мне это ни к чему.

Олег

Если надумаешь, то тебе в офис. Пошли в раздевалку.

Олег берет ключ, лист возвращает на кресло. Они идут вдоль левых кулис. Проходят мимо мастерской-столовой со столом и двумя табуретками. Ближе к зрительному залу стоят шкафчики, пять-шесть, и – одна табуретка. Олег открывает один из них, тот оказывается пустым.

Олег

Держи ключ, вот твой шкафчик, штаны, футболку принеси из дома, потом подберем по твоему размеру форму. Обязательно удобную обувь возьми переобуться. Первый раз приди в половину восьмого, чтобы объяснили, что да как.

Мыслов

Хорошо.

Олег

Ну, пока.

Мыслов

Пока.

Все покидают сцену. Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 4

Евтушенко. Рассказчик. Мыслов, Вася, Егор, Люда, Витя, другие упаковщики.

Евтушенко – по центру сцены, перед конвейером, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Фоном слышен звук работающего механизма.

Евтушенко

(Читает отрывок из своего стихотворения «Москва-Товарная».)

Студенту хочется послушать Скрябина,
И вот полмесяца живет он скрягою.
Ему не падает с неба манна.
Идей до черта, а денег мало!
Судьба коварная под корень рубит,
но, проявляя, как мать, заботу,
Москва-Товарная студентов любит
и выручает – дает работу.
Ночь над перроном идет на убыль.
Сгружают медики под песню уголь.
Сгружают лирики, сгружают физики
дрова и сахар, цемент и финики…

Луч гаснет, полный мрак. Пауза.

Сцена освещена.

Рассказчик

(Через колонки.)

1 сентября порадовало. Сияло нежное солнце. А уловимый пьянящий запах осени витал повсюду.
Мыслов явился на склад даже чуть раньше.

Петр в красной клетчатой рубахе навыпуск и джинсах клеш появляется из-за левых кулис, там, где стоят шкафчики и табуретка. Снимает серую сумку с плеча и ставит ее на табуретку. Ключом открывает шкафчик, который ему показывал Олег. Стоя, раздевается по пояс и снимает ботинки. Рубаху вешает в шкафчик и убирает ботинки в него. Достает из сумки красную футболку и белые кроссовки на высокой подошве и надевает их. Закрывает шкафчик. Как только Петр оставляет раздевалку, появляется Егор и еще двое упаковщиков в серых ветровках, синих футболках и комбинезонах, в туфлях и с темными почтовыми сумками. Они открывают шкафчики, вешают ветровки и сумки в них, закрывают шкафчики и скрываются за левыми кулисами. Тем временем Петр идет по диагонали, удаляясь от зрительного зала. Подходит к большому кубу, станку, и дорожке, на которой стоят вытянутые пивные кружки вначале без рисунка и следом с ним. Начальник смены, Вася, в сером комбинезоне и серой футболке, упирается руками в куб, станок. У дорожки два упаковщика в синем. Один рядом с кубом замер с открытой и пустой картонной коробкой в руках, паллета лежит около него. Второй сидит на корточках, справа от первого, рядом с длинным прямоугольником, печью, простирающимся вправо, его голова находится на уровне дорожки. У правого конца конвейера, по бокам от листа (движущегося полотна), на котором стоят кружки с нанесенным рисунком, рядом с безлюдной офисной зоной, освещенной красным лучом (охранно-пожарный оповещатель размещен на офисной двери), замерли еще два упаковщика тоже в синем: один – спиной к зрителям, другой – лицом. За их спинами – паллеты, а на паллетах – по закрытой коробке. По левую руку от них – башни из пустых коробок.

Рассказчик

(Через колонки.)

Работающий станок и крутящиеся вокруг него люди не удивили Петра. Эта картина ему казалась понятной и знакомой, хотя никогда он не видел ничего подобного.

Петр подходит к упаковщикам у дорожки. Они оживают. Первый опускает открытую коробку на паллету. Второй, сидящий на корточках, убирает кружку с дорожки, рассматривает ее и ставит рядом с собой на планшет сцены.

Мыслов

(Обращается к упаковщикам.)

Я первый день сегодня работаю.

Они поворачивают головы в его сторону. Тот, что стоит, указывает на начальника смены, Васю. Петр подходит к Васе, а Вася отходит от куба, станка. Далее – язык жестов. Идут в мастерскую-столовую, несколько шагов, и оказываются у левых кулис между раздевалкой и складским офисом, шкафчиками и пустующим офисным креслом Олега. Здесь на сцене по-прежнему – стол и две табуретки, на столе – еда: нарезана булка, колбаса (сервелат), лежат ломтики черного хлеба, желтого сыра; белые корытца с лапшой быстрого приготовления. Еще – электрический чайник из черной пластмассы и кружка.

Вася

Если ночная смена или выходные – мы здесь перекусываем, а днем в будние дни ходим в столовую обедать. Здесь можно найти меня, если я не вожусь с машиной.

Вася и Петр идут направо, вдоль конвейера (куба (станка), дорожки, прямоугольника (печи)), в самый его конец, к листу (движущемуся полотну), где по бокам от него замерли упаковщики: один – спиной к зрителям, другой – лицом.

Вася

Смотри, как ребята пакуют, в восемь одного сменишь.

Вася возвращается к станку и упирается руками в куб. Так и стоит всю ночную смену.

Рассказчик

(Через колонки.)

И Мыслов стал завороженно смотреть.
Кружки стояли типа на крупной железной кольчуге, которая двигалась. Эта кольчуга в виде длинной ковровой дорожки не прерывалась, как поручни или ступени эскалатора. По бокам от кольчуги начинались небольшие «подоконники», они не двигались, на них можно было поставить картонную коробку, потом взять кружки с движущейся кольчуги, засунуть их в коробку и закрыть ее. Для этого эти «подоконники» и были предназначены. Коробки заклеивались с помощью скотча. Для того чтобы заклеивать быстро, скотч вставлялся в специальную машинку. Люди стояли по бокам конвейера, напротив друг друга (их разделяли «подоконники» и кольчуга) и собирали идущие кружки.

Упаковщики оживают, берут по пустой коробке, башни из коробок – рядом. С листа, кольчуги, берут кружки, в каждую руку по четыре, и каждый опускает их в свою коробку. Заклеивают коробки, используя скотч-машинки. Поворачиваются на сто восемьдесят градусов и ставят, сгибаясь, коробки на свои паллеты, на них уже имеется по закрытой коробке. В таком положении замирают.

Рассказчик

(Через колонки.)

Где-то без пяти восемь подошел пацан и сменил одного человека, а Мыслов сменил другого.

Происходит смена всех упаковщиков: у дорожки и у кольчуги. Упаковщики отправляются в мастерскую-столовую. Первые два делают несколько шагов, вторые два идут вдоль конвейера, пересекают почти всю сцену справа налево. За столом, где лежит еда, что-то пишут по очереди на листах А4. Потом отправляются в раздевалку, надевают поверх футболок и комбинезонов ветровки, вешают через плечо свои почтовые сумки, закрывают шкафчики и скрываются за левыми кулисами.
В это время Петр в красной футболке, джинсах клеш и белых кроссовках на высокой подошве становится сбоку от листа, движущегося полотна, спиной к зрительному залу. Егор в синих футболке и комбинезоне появляется из-за кулис (справа) и становится сбоку от листа, кольчуги, лицом к зрителям. Замирают.

Рассказчик

(Через колонки.)

В коробках были разделительные картонные вставки, которые делили коробку на отсеки, в эти отсеки погружались кружки.

Упаковщик у узкой дорожки с пивными кружками, который только что приступил к работе (вышел из-за левых кулис) и уже успел сесть на корточки, встает, поворачивается лицом к зрительному залу и подходит к краю сцены, где лежат три разобранные коробки и три разобранные вставки. Руками и с помощью скотч-машинки он собирает их. И возвращается, оставляя результат своего труда на сцене, к месту работы и другому упаковщику (тоже совсем недавно появившемуся из-за кулис (слева)), стоящему возле куба, станка, у дорожки, у его ног паллета с открытой коробкой, оставшиеся после дневной смены.

Рассказчик

(Через колонки.)

Когда коробка заполнялась кружками, она закрывалась и ставилась на паллету или поддон. Так на поддоне вырастал небоскреб из коробок. После чего паллета отвозилась в сторону на гидравлической тележке, а на ее место ставилась новая, без коробок.

Егор пакует две коробки, полный цикл, как описано выше, и замирает, согнувшись над листом, кольчугой, замирает, касаясь кружек кончиками пальцев. Петр стоит лицом к конвейеру, берет пустую коробку, пакует ее и оказывается согнутым над паллетой с двумя коробками.

Мыслов

(Разгибается и обращается к зрительному залу.)

Я наклоняюсь за восьмью кружками (в каждую руку по четыре), опускаю их в отсеки, закрываю коробку и ставлю ее на паллету очень быстро. Так успеваю собрать всего четыре кружки из каждого поперечного ряда (кольчуга же движется все время).
Остальные шесть кружек собирает Егор – парень напротив. Егор же подносит башни из пустых коробок и паллеты себе и мне. Увозит на гидравлической тележке паллеты с коробками свои и мои. И успевает, когда идут участки кольчуги без кружек, бегать курить в туалет. Егор успевает все.
Забегая вперед, скажу: таким вскоре стану и я.

Петр опускает коробку на поддон и, выпрямившись, замирает.

Рассказчик

(Через колонки.)

На время перекуса Егора и Петра сменили женщина лет сорока – Люда – и парень – Витя.

Происходит смена упаковщиков у листа. Люда и Витя выходят из-за правых кулис. Становятся к конвейеру и пакуют по коробке. Теперь на одной паллете – пять коробок, на другой – четыре. Замирают лицами к полотну.

Рассказчик

(Через колонки.)

Ребята же зашли в помещение, которое перед работой показывал Петру начальник смены.

Егор и Петр пересекают почти всю сцену справа налево и доходят до мастерской-столовой у левых кулис, до стола с едой и электрическим чайником и до двух табуреток. Не садятся.

Егор

Можешь заварить себе чай в чьей-то кружке, а вообще надо принести свою чашку. Делай бутерброды. Будешь лапшу?

Егор пододвигает кружку, корытце с лапшой и электрический чайник. Петр наливает в кружку воду из чайника и залпом выпивает ее.

Мыслов

(Обращается к зрительному залу.)

Я только сделал себе чай в чьей-то кружке. Не хотел есть. У меня на еду было минут пятнадцать.

Рассказчик

(Через колонки.)

После ночного обеда Егор и Петр вернулись к упаковке и сменили Люду и Витю.

Егор и Петр пересекают практически всю сцену слева направо. Происходит смена упаковщиков у листа. Люда и Витя проходят рядом с офисной зоной и скрываются за правыми кулисами. Егор и Петр начинают паковать. Егор ставит закрытую коробку на паллету, разгибается, снимает синюю футболку и лямки комбинезона натягивает на голые плечи. Петр с полной коробкой в руках, не успев опустить ее на паллету, останавливается.

Мыслов

(Обращается к зрительному залу.)

Кружки долго идут без пустых промежутков, Егор снял футболку, потому что ему жарко из-за активной работы. Я сделаю так же.

Петр опускает коробку на паллету, поворачивается спиной к зрителям, лицом – к листу, движущемуся полотну конвейера, и снимает свою красную футболку.

Петр и Егор, раздетые по пояс, замирают.

Рассказчик

(Через колонки.)

Двенадцать часов пролетели незаметно. Утром Петра и Егора сменили ребята из дневной смены.

Происходит смена всех ночных рабочих. Упаковщик с подачи кружек, второй упаковщик с дорожки (смотрящий), никуда не заходя, скрываются за левыми кулисами. Егор ведет Петра в мастерскую-столовую: «Следуй за мной» – язык жестов. Они, прихватив футболки, пересекают почти всю сцену справа налево. Вася, который стоял, уперевшись руками в куб, тоже идет в мастерскую. Сменщики уже переодетые, то есть в футболках и комбинезонах, появляются из-за левых и правых кулис. Один замирает, стоя, на подаче справа от станка, другой – на корточках тоже у дорожки, левее прямоугольника, печи. Двое у листа, полотна, останавливаются, протянув руки к башням из пустых коробок.

Егор

Возьми у начальника смены бланк для записи сделанной работы.

Вася

(Протягивает лист А4 Петру.)

Вот наряд выполненных работ.

Мыслов

Что писать?

Егор

Напиши просто: 1.09.04 – 2.09.04 работа на линии.

Петр пишет, отодвинув все, что мешает, на столе, за которым ели. После чего он жмет руку начальнику смены Васе. Егор и Петр идут вдоль левых кулис, доходят до раздевалки. Переодеваются. Петр, голый по пояс, вешает красную футболку в шкафчик и ставит белые кроссовки в него. Надевает красную рубаху в клетку, не заправляя в джинсы клеш и не застегивая пуговицы, ботинки и вешает на плечо серую сумку. Егор надевает синюю футболку, которую также до сих пор не натянул, серую ветровку поверх лямок комбинезона и нее и перекидывает почтовую сумку через плечо. Они жмут друг другу руки.

Мыслов

(Обращается к зрительному залу.)

Я – домой спать.

Петр и Егор скрываются за левыми кулисами. Смолкает звук работающего механизма. Свет гаснет. Пауза.

Евтушенко – по центру сцены, перед конвейером, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Евтушенко

(Читает отрывок из своего стихотворения «Москва-Товарная».)

…А столько свежести
и молодости в воздухе!
И под арбузы, под гудки паровозные
у них дискуссии и тут
во всем размахе
о кибернетике, о Марксе, о Ремарке.
Москва-Товарная, запомни их, пожалуйста, -
ну где им равные по силе и по жадности!
Они приходят из Рязаней, из Вологд.
Они ночей не спят – бумагу изводят,
Но пусть придется им долго помучиться,
из них, настырных,
добрый толк получится!
Им предстоят открытья величайшие,
От них зависеть будут судьбы мира…

Луч гаснет, полный мрак.

Эпизод 5

Рассказчик. Егор, Мыслов.

Сцена освещена. Фоном звучит марш, например, какой-нибудь «Марш Мира». На сцене по-прежнему стоит макет конвейера. Перед ним – три паллеты с коробками, полиэтиленовые мешки надеты на два поддона с коробками из трех, один мешок лежит; газовый баллон на колесах и горелка, подсоединенная к нему; рохля, гидравлическая тележка.

Рассказчик

(Через колонки.)

Вот что Мыслову объяснял Егор, когда работы было немного.

Егор в синих футболке и комбинезоне и Петр в красных футболке и комбинезоне стоят по центру сцены перед макетом конвейера, ближе к краю сцены. Егор держит рулон стретча длиной полметра, Петр – край прозрачной пленки и раскручивает рулон.

Егор

Стретч – широкая растягивающаяся пленка, ею обматываешь коробки на паллетах… Паять – значит обжигать – газом…

Петр

А как?

Егор ставит рулон стретча вертикально на сцену, на одно из двух «горлышек».

Егор

Сейчас расскажу и покажу. Надеваешь полиэтиленовые мешки на коробки на паллетах. Видишь, одним таким толстым мешком можно накрыть до десяти рядов коробок на паллете. Подвозишь баллон с газом… и обжигаешь мешки пламенем горелки.

Егор походит к тележке с баллоном, в жизни заполняемому кислородно-пропановой смесью, начинает возить баллон вокруг небоскребов и махать горелкой возле мешков.

Рассказчик

(Через колонки.)

Мешки под действием температуры уменьшались в объеме и плотно обхватывали ряды коробок.

Мыслов

Теперь небоскребы не рухнут.

Рассказчик

(Через колонки.)

Мыслов пока не паял, но помогал натягивать мешки на коробки, что лучше делать вдвоем. Если один натягиваешь – приходится бегать вокруг небоскреба из коробок и дергать мешок вниз с разных сторон.

Егор и Петр натягивают мешок, который лежал, на третью паллету с коробками.

Егор

Рохля – она же гидравлическая тележка. Подсовываешь ее вилы под паллету, поднимаешь и везешь.

Егор подсовывает вилы рохли под одну паллету с коробками, накрытые мешком, поднимает.

Петр

А рычаг – чтобы опускать?

Егор

Да.

Егор нажимает на рычаг и опускает паллету с коробками, накрытые мешком. Из-за левых и правых кулис появляются два упаковщика (в синем) с рохлями и – еще один без нее, он берет рохлю Егора. Они увозят поддоны с коробками, накрытые мешками, за кулисы.

Егор

Брак – это кружки, которые еще не зашли в печь и которые в нее, скорее всего, не зайдут, так как на них нанесен некачественный рисунок.

Егор и Петр перемещаются от края сцены к дорожке конвейера, что – около складского офиса и мастерской-столовой (идут по диагонали). Егор берет с планшета сцены, под узкой дорожкой, рядом с тем местом, где сидели на корточках смотрящие, а теперь стоит табуретка, одну из десяти кружек с некачественным рисунком (логотипом крафтового пива: шишки хмеля наложились на пшеничный колос, всему виной – неточное совмещение красок), крутит ее в руке перед своими глазами, а затем показывает Петру.

Егор

Такие кружки отставляет человек, смотрящий за рисунком, который наносит машина, или сам начальник смены отставляет. Но они могут и прозевать брак, тогда он войдет в печь, обожжется, и выйдет готовая кружка с плохим рисунком – это надо отслеживать.

Егор и Петр пересекают практически всю сцену слева направо, идут вдоль конвейера, подходят к правому концу его, листу (движущемуся полотну), на котором стоят кружки с рисунком. Егор указывает на короткий срез длинного прямоугольника, печи.

Егор

Видишь, на выходе из печи, над кольчугой, как ты говоришь, установлены вентиляторы, охлаждающие кружки… А пробел – это когда между партиями кружек на конвейере пустое место. Запомнил?

Мыслов

Еще бы!

Рассказчик

(Через колонки.)

Вот еще в чем Мыслов разобрался (из дневника).

Петр берет табуретку, стоящую перед дорожкой конвейера, и садится на нее в центре сцены, ближе к зрительному залу. Свет гаснет. Освещен желтым лучом. Достает тетрадь из кармана красного комбинезона. А белый луч освещает часть куба, станка, часть узкой дорожки, на которой стоят девственные пивные кружки, и паллету с пятью-шестью открытыми картонными коробками перед дорожкой.

Мыслов

(Склонив голову, пишет в тетради и, не поднимая головы, произносит то, что записывает.)

Работа на подаче. Человек достает кружки без рисунка из коробок на движущуюся резиновую дорожку. Кружки едут гуськом…
Далее каждую кружку забирает железная рука и уносит ее в центр станка, кружка фиксируется механизмами машины, и на нее наносится рисунок.
Кружка с рисунком опускается на еще одну движущуюся дорожку, которая идет к печке. Пока кружка находится на этой дорожке, если она бракованная – другой человек ее отставляет, не бракованные кружки выстраиваются в поперечный ряд перед входом в печь.
И специальная поперечная планка смещает кружки с дорожки на кольчугу.
Все постоянно и быстро движется: и машина, и люди.

Смолкает марш. Лучи гаснут, полный мрак.

Эпизод 6

Евтушенко. Рассказчик. Мыслов, грузчики, упаковщик.

Евтушенко – по центру сцены, перед конвейером, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Евтушенко

(Читает отрывок из своего стихотворения «Москва-Товарная».)

…Студенты – грузчики такие страстные!
Летают в воздухе арбузы страшные,
и с уважением глядит милиция
и на мэитовца и на миитовца.
Но вот светает. Конец разгрузу.
Всем по двадцатке и по арбузу.
В карман двадцатку, и к кассе – в полдень.
Теперь со Скрябиным порядок полный.
Арбузы просто первый сорт –
спасибо Астрахани!
Сидят студенты на перроне,
громко завтракают и поездам,
так и мелькающим над шпалами,
с перрона машут полумесяцами алыми…

Луч гаснет, полный мрак. Пауза.

Сцена освещена. Фоном звучит заводной джаз. На сцене, перед макетом конвейера, ближе к краю сцены, стоят два грузчика в черных футболках и комбинезонах, один упаковщик в синем и Петр в красной футболке и красном комбинезоне. Первый грузчик бросает закрытую картонную коробку Петру. Петр ловит ее и бросает первому. Первый опять – Петру. Петр – второму. Второй – Петру и т.д. В это время упаковщик подбрасывает в воздух бутафорскую пивную кружку без рисунка и ловит ее. Все повторяется, пока говорит рассказчик.

Рассказчик

(Голос Мыслова в записи. Через колонки.)

Приехала фура, битком забитая коробками с кружками. Фуры и раньше приезжали, но разгружать меня первый раз послали, помогали два грузчика – Леонид и Сергей.
Прицеп представляет собой брезент, натянутый на каркас из деревянных досок. Все коробки пыльные, в воздухе картонная пыль. Леонид сказал, что будут картонные сопли, носом же вдыхаешь эту пыль, и действительно – картонные сопли были.
Разгрузка фуры происходит следующим образом: в прицеп с коробками закидывают паллету и на нее составляют коробки. Когда небоскреб построен, его обматывают стретч-пленкой. Водитель погрузчика отвозит поддон с коробками на склад.
Потом один грузчик берет коробку и передает ее другому, этот другой ставит коробку на поддон, как ведра с водой передавали раньше при тушении пожара. Мы кидали и ловили, а не передавали.
Когда прицеп больше чем наполовину пуст, в него можно «закинуть» рохлю и теперь к краю прицепа паллету с коробками перемещать с помощью рохли.

Смолкает джаз. Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 7

Рассказчик. Мыслов, Вася, Егор, Витя, Павел. Высоцкий.

Сцена освещена. На ней по-прежнему находятся раздевалка, мастерская-столовая, складской офис, конвейер, офисная зона.

Рассказчик

(Через колонки.)

После ночной смены Петр проставлялся с первых денег. На двести рублей в гипермаркете купил две бутылки шампанского и коробку шоколадных конфет.

Петр в своей клетчатой красной рубахе, джинсах клеш и с серой сумкой на плече выходит из-за левых кулис, проходит мимо раздевалки, шкафчиков и табуретки, доходит до мастерской-столовой. Там Вася в серой футболке и сером комбинезоне сидит на табуретке за столом. Петр достает из сумки и показывает бутылку шампанского и коробку шоколадных конфет.

Мыслов

Проставу куда можно поставить? Шампанское и конфеты.

Вася

(Удивленно.)

У нас это не принято. Здесь нельзя, могли сумку проверить. Брось, неси домой.

Мыслов

Я думал, каждый будет уходить и по стаканчику выпьет.

Вася

Неси домой.

Рассказчик

(Через колонки.)

Петр оставил конфеты на столе. А потом, когда переодевался, подождал Егора, Витю и Павла, и они пошли в парк, что рядом с «Экраном».

Петр прячет бутылку в сумку. Свет гаснет. Пауза.

Сцена освещена. Фоном слышны звуки большого города. Четверо – у зеленой садовой скамейки, перед конвейером, по центру сцены. На сцене больше никого нет. Петр достает из сумки две бутылки шампанского и ставит их на скамейку. Егор откупоривает бутылки. Петр извлекает из плечевой сумки одноразовые стаканы. Каждому выходит по два стакана с шампанским. Выпивают не спеша. Павел достает пачку сигарет. Трое затягиваются, Петр отказывается (язык жестов).

Мыслов

(Обращается к зрительному залу.)

Мне и так хорошо, на голодный желудок – развезло.

Смолкает шум города. Свет гаснет, полный мрак. Пауза.

Высоцкий – по центру сцены, перед конвейером, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Высоцкий

(Читает отрывок из своего стихотворения «Ой, где был я вчера».)

Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей,
Только помню, что стены с обоями.
Помню, Клавка была и подруга при ней,
Целовался на кухне с обоими.

А наутро я встал,
Мне давай сообщать:
Что хозяйку ругал,
Всех хотел застращать,
Будто голым скакал,
Будто песни орал,
А отец, говорил,
У меня генерал.

А потом рвал рубаху и бил себя в грудь,
Говорил, будто все меня продали,
И гостям, говорят, не давал продохнуть -
Все донимал их блатными аккордами…

Луч гаснет, полный мрак.

Эпизод 8

Рассказчик. Мыслов. Испанцы.

Сцена освещена. На конвейер падают желтые лучи. Петр в красной футболке и такого же цвета комбинезоне стоит (около правых кулис и офисной зоны) лицом к короткой стороне листа макета конвейера (на котором кружек нету и возле которого нет ни башен из пустых коробок, ни поддонов с закрытыми коробками), лицом к короткому срезу прямоугольника, печи. Он бегает с бутафорским молотком, и бьет молотком по листу, по левой его стороне и по правой. Слышен звук железа по железу.

Рассказчик

(Голос Мыслова в записи. Через колонки.)

Луплю по ковру новой печи молотком, железом по железу около трех часов – такое задание дал Олег.
Некоторые звенья кольчуги выступили, вот я и бью молотком по этим звеньям, по самому краю ковра. Ковер длинный, двигается медленно, благодаря этому я успеваю приплюснуть все звенья с двух сторон.

Петр прекращает бегать и колотить.

Мыслов

(Поворачивается лицом к зрительному залу и обращается к нему.)

Чувствую себя контуженным… Пойду разгружать фуры, коробки с пепельницами и стаканами. Ну и напоследок буду подавать стаканы. Видите испанцев?

Мимо Мыслова, вдоль конвейера, справа налево проходит группа солидных мужчин в костюмах, говорящих наперебой на испанском, жестикулирующих и смотрящих на «желтый» конвейер.

Мыслов

(Продолжает. Обращается к зрителям.)

Смотрели на новый станок и печь. Дело в том, что детали для обеих машин сделаны в Испании, а собраны машины на «Экране». Некоторые кружки и стаканы, которые я подаю и принимаю, тоже испанские, специальные, предназначенные для обжига в родных печах.

Звук железа по железу смолкает. Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 9

Рассказчик. Мыслов.

Темно. Слышен звук проносящихся машин, звон бутылок, также фоном слышны крики пьяных. На сцену падают через равные промежутки желтые лучи. Летят хлопья бутафорского снега. Петр в своей клетчатой красной рубахе, джинсах клеш, с серой сумкой на плече, согревая руки дыханием, движется слева направо, через темные и светлые участки.

Рассказчик

(Голос Мыслова в записи. Через колонки.)

Отпустили с работы к закрытию метро. Но на метро чуть опоздал. Добираюсь на своих двоих из центра города («Экран» располагается практически в центре) на окраину, в спальный район. Идет снег. Машин совсем нет. Осталось примерно десять километров.

Тишина. Лучи гаснут, снегопад заканчивается, полный мрак.

Эпизод 10

Мыслов, Костя, Егор, Витя, Павел.

Сцена освещена. Фоном слышен звук удара тяжелым молотом по бетонной стене. Раздевалки, мастерской-столовой, складского офиса, конвейера, офисной зоны нету. По центру стоит большой лист фанеры, подпираемый сзади брусьями. Не подпираемая брусьями плоскость смотрит на левые кулисы, подпираемая – на правые. Петр в красной футболке и красном комбинезоне, Егор, Витя, Павел в синем лупят бутафорскими молотами по плоскости. Слева обогреватель, около него Костя в серых футболке и комбинезоне расположился на корточках, наблюдает за ребятами. Петр прекращает долбить, поворачивается на сорок пять градусов.

Мыслов

(С молотом в руках обращается к зрительному залу.)

Долблю стены, руководит процессом Костя.
Мы на складе рядом с воротами, через которые въезжают и выезжают погрузчики, поднялись по лестнице и попали в несколько идущих друг за другом длинных помещений. Директор из этих помещений решил сделать спортзал, сауну, душевые. Что раньше было в этих помещениях, я не знаю.
Перед нами стоит задача – отдолбить толстый слой старой штукатурки со стен железными молотами. Луплю молотом по стене со всей силы, при этом отваливаются огромные куски штукатурки и небольшие, а иногда, сколько ни колочу, ничего не отваливается. Стоим как в тумане. Костя предлагал надеть маски, но мы отказались. Долго долбить не получается, быстро устаем.

Петр возвращается к работе и друзьям. Несколько синхронных ударов, и все садятся на корточки вокруг обогревателя, рядом с Костей, протягивают руки к теплу.

Мыслов

(Поворачивает голову и обращается к зрителям.)

В перерывах Костя рассказывал про себя. Потом сказал сложные участки не долбить.
Помещения не отапливаются, на улице холодно, и в помещениях холодно, в перерывах мы – вокруг переносного обогревателя, греемся.

Звук смолкает. Свет гаснет, полный мрак.

Эпизод 11

Мыслов.

Свет приглушен. На сцене (слева) – гора бутафорских кусков штукатурки и лежат огромные мешки, как из-под сахара. Петр в своей красной униформе уже находится на сцене, под белым лучом света берет один мешок, набивает его кусками штукатурки, затаскивает на спину и тащит через всю сцену, луч света сопровождает его. У правых кулис сбрасывает мешок со спины и, потирая руки, идет обратно. Все повторяется еще раз. Петр останавливается у горы штукатурки.

Мыслов

(Обращается к зрительному залу.)

На стройке в помещениях собираю отбитую штукатурку в плотные мешки, будто из-под муки, и переношу их.

Луч и свет гаснут, полный мрак.

Эпизод 12

Мыслов. Лермонтов.

Сцена освещена. Петр в оранжевом свитере и в серых вельветовых штанах сидит в мягком кресле и смотрит кинескопный телевизор, который стоит на круглом столе, боком к зрителям. За сценой слышно, как ведущая концерта представляет исполнительницу, после та исполняет песню. Петр встает и выключает телевизор. Разворачивает кресло.

Мыслов

(Садится лицом к зрительному залу и обращается к нему.)

Идет предновогодний концерт популярных исполнителей. Эта молодая артистка чем-то похожа на Елизавету. До сих пор не могу забыть эту девушку, все время вспоминаю ее…

Свет гаснет, полный мрак. Пауза.

Лермонтов – по центру сцены, ближе к зрительному залу, в луче света. Вокруг темно.

Лермонтов

(Читает отрывок из своего стихотворения «Нет, не тебя так пылко я люблю».)

Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье;
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою.

Когда порой я на тебя смотрю,
В твои глаза вникая долгим взором:
Таинственным я занят разговором,
Но не с тобой я сердцем говорю.

Я говорю с подругой юных дней,
В твоих чертах ищу черты другие,
В устах живых уста давно немые,
В глазах огонь угаснувших очей.

Луч гаснет, полный мрак.

Эпизод 13

Мыслов. Рассказчик.

Рассказчик

(Через колонки.)

Сцена пуста и ярко освещена. Фоном слышны звуки метели, затем журчат ручьи, после поют птицы, следом – шум дождя. Аудиодорожка повторяется.
Пока говорит рассказчик, Петр в мятой красной рубахе и рваных джинсах клеш с набитым до отказа бежевым винтажным рюкзаком пересекает сцену справа налево (с остановкой: скидывает рюкзак, садится на планшет сцены) и скрывается за левыми кулисами.

Итак, дорогой читатель, на этом я завершаю свой рассказ о Петре Мыслове. Переломный год подошел к концу.
В завершение хочу сказать, что работать в АО «Экран» Петру нравилось. Работа была разная, нагрузка – мужская, график – свободный. Петр чувствовал усталость в конце ночной смены, но она была приятной. Он гордился собой. Он хотел проверить себя, и его тело и дух проверку прошли. Мыслов сдружился с ребятами, и они иногда вместе ходили в разные бары.
Родители Петра, видя, как повзрослел и возмужал их сын, смирились с его выбором и отпустили его. Главное – это его счастье. Теперь они знали: он точно не пропадет.
После года работы в «Экране» Петр прошел срочную службу в армии, а затем продолжил работать.
Он переехал от родителей, накопил денег и решил не сидеть на месте. Отправился в Сибирь. В планах у него было объездить Россию вдоль и поперек. Получить много навыков и опыт. Быть свободным, не привязанным ни к кому и ни к чему. И его мечта начала сбываться…

Петр также в мятой красной рубахе и рваных джинсах клеш с бежевым винтажным рюкзаком снова появляется на сцене и теперь пересекает ее слева направо. Скрывается за правыми кулисами. Вновь появляется с голым торсом, идет на центр сцены, ближе к ее краю. Аудиодорожка приостанавливается. Свет гаснет, полный мрак. Пауза.

Петр – в луче света. Вокруг темно.

Мыслов

(Читает отрывок из стихотворения Пастернака «Дорога».)

…Бегут мощеные извивы,
Не слякотя и не пыля. Вот путь перебежал плотину,
На пруд не посмотревши вбок,
Который выводок утиный
Переплывает поперек. Вперед то под гору, то в гору
Бежит прямая магистраль,
Как разве только жизни в пору
Все время рваться вверх и вдаль. Чрез тысячи фантасмагорий,
И местности и времена,
Через преграды и подспорья
Несется к цели и она. А цель ее в гостях и дома –
Все пережить и все пройти,
Как оживляют даль изломы
Мимоидущего пути.

Луч гаснет, полный мрак.

Занавес.

ДОРОГА ДОМОЙ

***
 
В середине знойного лета выбраться на раскаленную добела Красную площадь. Люди, как и я, в очень легком и тонком. Поливальная машина распыляет холодную воду над туристами, белыми и шоколадными, и те, смеясь, принимают здесь душ. Лениво дошагать до парка «Зарядье» и сесть на сочный зеленый газон, опершись спиной о ствол березы. Слушать рок в наушниках. Чем лето не воплощение этого музыкального бунтарского стиля?!

***

А в городке писателей, ну, в Переделкино – лес, вековые ели, отвечающие за прохладу. И дача Чуковского, поэта, любимого детьми.
Желтый дом будто в шведском стиле. Крыша, состоящая из множества скатов, застекленная терраса, пристройка, крыльцо под козырьком. И дерево с башмаками, ожившее…

…Как у наших у ворот
Чудо-дерево растёт. Чудо, чудо, чудо, чудо
Расчудесное! Не листочки на нём,
Не цветочки на нём,
А чулки да башмаки,
Словно яблоки! Мама по саду пойдёт,
Мама с дерева сорвёт
Туфельки, сапожки.
Новые калошки…

Дерево словно пришло прямиком из Швеции. Наверное, потому, что Корней Иванович гостил у художника Репина и прозаика Короленко в Куоккале на финской земле, да и остался лет на десять в этом крае. А еще в городке – настоящая детская библиотека в чаще, а на траве – плетеные кресла-качалки: любой садись и плыви по волнам памяти, отдыхай!

***

Автобус, часов в семь отошедший от метро, топчется в городских артериях. Люди возвращаются с работы. А девушка, устроившись поудобнее на сиденье, прижав к себе сумочку, как подушку, смотрит любимый сериал на смартфоне. И вокруг уютная квартирка – нерушимая крепость, а не попутчики и не заправочные станции за стеклом.

***

На машине преодолеть 2000 километров – это расстояние от Москвы до выжженного солнцем Капустина Яра Астраханской области и обратная дорога в бегущую столицу. Промчаться, эксплуатируя умный круиз-контроль, благосклонный климат-контроль, запуская MP3-файлы на смартфоне и слушая их через салонные колонки. Нестись по дороге М-4 «Дон» до Воронежа – это 500 километров. Ночевать в Борисоглебске – провинциальном городке с южным акцентом и всеми благами мегаполиса, с чистейшим воздухом, малозаселенном (уехать бы туда насовсем!). Впечатлиться меняющимися южными картинами. Кухней, посиделками теплыми темными вечерами с фонариком под крупными звездами Млечного Пути. Охотой на рыбу: как в детстве, тянуть одну за одной на обыкновенного червя. Видом астраханского марлина – двадцатипятикилограммового толстолоба с человеческий рост. Чтением, сидя на парусиновом стуле среди выжженной степи, бумажной книги великого художника Хемингуэя «Снега Килиманджаро». Пребыванием на песчаном острове посреди Волги – вот она какая, пустыня Сахара: чистый волнистый песок, от солнца не спрятаться, жажда и ветер, гоняющий песчинки. Купанием в мелководной Ахтубе и могучей Волге, словно в реке Иордане, протекающей по каменистой пустыне.
А на обратном пути притормозить в том же Борисоглебске и еще в селе Монастырщино Тульской области, что входит в сельское поселение Епифанское, неподалеку, кстати, писал в тоске советский писатель Андрей Платонов. Притормозить у отеля рядом с Куликовым полем – в месте, похожем на юг Франции. Словно окрестности Арля: бритое поле за полем, плоский холм за холмом. Впечатлиться прогулкой на бричке, запряженной вороной лошадью, к месту силы, Куликовской битвы, сыгравшей ключевую роль в свержении татаро-монгольского ига, произошедшей у слияния рек Непрядвы и неширокого Дона. Здесь, внутри поля, – сила трав, сила прошлого. А музей-заповедник «Куликово поле» – это севший на равнину космический корабль.
Проехать, питаясь в кафе на заправках, сидя на упругих красных диванах, – романтика дороги! Всего-то неделя с небольшим, а вспоминать до конца дней земных.

***

Астраханская степь, постапокалиптическая, выжженная, цвета соломы – австралийские, мексиканские равнины и прерия юга Соединенных Штатов Америки. Не хватает громадных кактусов (а хлопковые поля есть), деревянных городков с пьяными салунами, желающего хорошо заработать ковбоя в кожаной одежде с верным кольтом, скачущего на прирученном мустанге по пятам разыскиваемого ускользающего бандита.

***

Природный парк «Волго-Ахтубинское междуречье», пойма, раскинулся между реками Ахтубой и Волгой. Голубые тропические птицы, фазаны, цапли. Дубрава и множество озер, среди которых можно увидеть степных лисиц и тушканчиков, привыкших к жаре. Того и гляди вытянет шею пятнистый африканский жираф, слон слоненка подтолкнет гибким хоботом, крокодил схватит подошедшую близко к водоему наивную зебру, носорог прошагает по подсохшей грязевой луже, а лев, сделав несколько шагов, ляжет в тени дерева.

***

В Тульской области в селе Себино на родине святой Матушки Матроны Московской – купель, колодец и источник, похожие на иерусалимские, будто перенесенные из Святой Земли. Доберись сюда и помолись святой, которая никогда не отказывает:

Я буду вас слышать, и видеть, и помогать вам.

Все, все приходите ко мне и рассказывайте, как живой…

«О блаженная мати Матроно, душею на небеси пред Престолом Божиим предстоящи, телом же на земли почивающи и данною ти свыше благодатию различныя чудеса источающи… Моли Бога о нас… Благодарю тебя за помощь твою святую. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу. Аминь».

До горизонта лежат зеленые поля, по левую руку – деревья, кусты и сарай из красного кирпича с серой черепицей. Взять бы кисть и палитру и дорисовать благородного рыцаря Дон Кихота Ламанчского в доспехах да с копьем. А еще дорисовать ветряную мельницу – кусочек горячей Испании.

***

Воскресенский Новоиерусалимский мужской монастырь, основанный русским царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном. Настоящий белокаменный древний монастырь: оборонительные стены, бойницы, лестницы. Улочки новозаветного города разделяют постройки. Вот патриарх въезжает в ворота, вот слышится колокольный звон, вот монахи спешат на службу. А ближе к закату разносится запах еды из трапезной, запах печеного хлеба, жареной рыбы, похлебки. И вокруг природа, ее пронзительная тишина, свобода, беспредельность.

***

Все истринские святыни пронизаны солнцем, горячим песком и соленым морем. На них отпечатки ног библейских героев, их слезы и кровь. Внутри Храма будто слышны их проповеди, и видишь израильский народ в своих простых одеяниях, а римских завоевателей в стальных доспехах. Слышен шум города и его сплетни. В этом Храме течет жизнь самого Иерусалима!

***

Пирс у реки Истра обмотан рыболовной сетью. Течение меняет направление о построенную купель – иордань. Будто слышатся голоса простолюдинов: «Смотрите, Сын Божий омывается, принимает крещение от Иоанна Предтечи!» Дух снизошел, и белая голубка скрылась в небесах.

***

Черное море. Шторм. Вал размером с великана! Представляются корабли со сложенными парусами. Захлест воды на деревянные палубы. Капитан как натянутый нерв, моряки вцепились в канаты. Корабль поднимается на волне и падает с хлопком на воду. Гребень выбрасывает «Робинзона Крузо» на сушу, и он убегает от другого, идущего следом.

***

Ночь. По-прежнему шторм. Темное полотно с белой пеной. Корабль бьется в ночи, мечется. Волна справа, волна слева, боцмана смыло за борт. Стрелка компаса ходит по кругу, как секундная. Шатающийся фонарь. Вокруг бушующая Вселенная. У берега шумно, а там, там терпит крушение корабль, и никто не спасет его – как на картине Айвазовского.

***

Бассейн и уютное кафе у моря. Плетеные столики, кресла и диваны, светло-серый зонтик над ними. Море шумит в десяти шагах. Солнце! Все раздеты, кто-то купается – конец ноября в Сочи. Лето в конце ноября! Все приморские города Италии и Греции упаковали бандероль и послали нам этот теплый ветер и это теплое солнце. Сами, остывающие, собрали по крупицам тепло и отправили горячую посылку. Я раздет до футболки и пропитываюсь солнцем и соленым ветром.

***

Идешь по кромке неспокойного моря и вдыхаешь его запах свежей рыбы. Ты сам будто рыба, ненадолго выпрыгнул на берег, чтобы опять уйти в море. Ты есть море, и море есть ты – единые и неразделимые.

***

Посидеть одному у свинцового моря в пасмурный день. Полосы света пробиваются сквозь облака. Шепот волн, душистый морской воздух. Думать о вечном. О том, что было. Благодарить. Мечтать. Я – капля морская, растворенная во Вселенной. Всего лишь капля, легкая и прозрачная, только легкая и прозрачная, больше ничего.

***

Нам стать бы белыми чайками, стать ветром, стать морем, штилем и штормом. Стать алым парусом.

***

Властитель с усами, с трубкой, набитой табаком, властитель, чей дом, продуваемый соленым ветром, с комнатами охраны, с замками, не пропускающими газ, со скрипящими половицами, оберегающими от нежданных гостей, с высокими спинками диванов, которые должны спасти от пуль врагов, он, впустив красоту в свое сердце, любит слушать джаз на патефоне и смотреть в одиночку вестерны.

***

Над горизонтом висит небо, под ним разлилось бирюзовое море. Оно как океан благодаря силе какой-то, растягивающей его от бесконечности до бесконечности. Пена далеко-далеко наползает на берег, зазевался – и можно сушить кроссовки. Солнце! Тепло! Перед глазами уже не юг России, а может, Рио или Майами.

***

Серо. Штормит. А он сидит у своего любимого моря, просоленный весь. И удочка стоит рядом, а леска дотягивается до моря и уходит под воду, как лучик света. Удилище дернулось. Он встает. Начинает работать своим спиннингом. Барабулька бьется в руке: мелкая черноморская рыбка, плосколобая, с чешуей как у крупной рыбины и костлявая, но вкусная, особенно если слабокопченая – отличная закуска. «Это только начало», – думает он.

***

Здесь, в Архипо-Осиповке, темно-зеленые воды реки Вулан. По берегам – деревья с пышной кроной, в том числе плакучие ивы. Их ветви достают до середины южной реки, а некоторые листья, напоминающие головы змей, стремящихся утолить жажду, даже касаются впадающего в Черное море теплого потока. Падающие тени раскрашивают реку темно-синим, серым, а где и черным цветом. Проплывая на речном трамвае под деревьями, ясно представляю берега Амазонки, покрытые тенистыми влажными джунглями. Кое-где смолистые коряги торчат из воды – высохшие пальцы старух из забытого цивилизацией племени. Среди них уж точно голодные острозубые крокодилы, наполовину высунув бородавчатые морды из мутной реки, поджидают своих наивных жертв. А я в лодке, вырезанной из ствола тропического дерева. И что я – черноволосый индеец, а рядом – веселый соплеменник, лучший напарник по охоте на диких животных джунглей, умело гребет веслом. Весло, скрываясь в зеленой реке, отталкивается от воды, и наш челнок шустро скользит меж гигантских водяных лилий и двух берегов, заросших пальмами, лианами, папоротниками и орхидеями. В нескольких метрах от трамвая худые мальчишки, как обезьянки-детеныши, ловко забираются на дерево (мне мерещится, что на каучуковое) и со смехом прыгают в Вулан. Птичья стая, испугавшись, пересекает реку. Солнце так слепит глаза, что я вижу лишь движущиеся тени. Может, это красно-желтые попугаи бразильской Амазонки вспорхнули?

***

Вот стоишь ты, а облака кочуют прямо над головой. Горные ледяные хребты застыли на уровне глаз. Почему так? Потому что стоишь на высокой башне, которая, в свою очередь, стоит на высокой горе. Весь южный город как на ладони. И тебе так хорошо, что не хочется спускаться. Здесь свил бы себе гнездо, как большой орел, да и жил-поживал. А тебя бы и не гнал никто, так как туристы съезжались бы со всех концов страны, чтобы посмотреть на такого отшельника. Вокруг волшебный кристаллический воздух! Какие рассветы и закаты под ногами, там, где море, – сказка! Тишина какая… Может, остаться?

***

Глядя на Москву с когда-то главной ее артерии – Москвы-реки, ее невольно сравниваешь с Нью-Йорком и Лондоном, а точнее, с теми документальными или художественными кадрами, на которых красуются достопримечательности этих городов. За панорамным окном встает сталинская высотка. Небоскребы «Москва-Сити» – как распорки между землей и небом. Жилые малоэтажные дома с элементами изящества – в английском или бронксском стиле. Стальные мосты из прутьев. Около них вода, по которой плывет речной трамвай. Когда вечереет, начинает моросить, окна покрываются крупными каплями. Все становится плохо различимо: красные, желтые, белые, зеленые пятнища в темноте. Это похоже на джазовую музыку, будто в пустом баре чернокожий джазмен играет на медной трубе. Я не отвожу глаз от размытых московских ночных огней… Дело движется к ноябрю. На речном трамвае тепло, и не хочется сходить на берег. Этот каменный и стальной город, вечерний джаз теперь навсегда в моем сердце, словно страницы книги, которую читаешь в октябре под золотым кленом.

***

В переполненном автобусе школьники, пенсионеры, студенты, рабочие люди – все смеются, беседуют. Говор. Яблоку негде упасть. За окном мелькает зимний город, и мы, простой народ, дружно и весело едем. Новый год, Рождество и Крещение – все самое светлое и лучшее ждет нас впереди.

***

Я был у Кремля, когда пошел дождь. Дело было в декабре, а дождь был по-осеннему теплый. Под зонтом спустился мимо Храма Василия Блаженного к парку «Зарядье». А вокруг пестрит новогодняя ярмарка, прямо пряничные австрийские домики. Карусель кружит будто в центре пасмурного Парижа. Деревья в желтых лампочках, новогодние цифры светятся, 20ХХ год на носу. На горизонте видны алые башни со звездами и стены Кремля. Сталинские высотки – говорят, что у них черты небоскребов Нью-Йорка. Из ресторана плывет аромат жареных стейков. Иду под зонтом по «Парящему мосту» над Москвой-рекой, смотря по сторонам, запоминая этот русский день, но очень похожий на европейский или нью-йоркский предновогодний.

***

В Выхино протянулась открытая платформа метрополитена. Ну, вроде как в Бронксе или в Бруклине. Такая платформа, где ветры, где морозно, где снег и где поездов ждут герои из фильмов – непризнанные писатели, работники архивов. Гремящие составы понесут вперед их, озябших, в осенних пальто к разочарованиям и большим победам.

***

В Ларево, от Москвы в получасе езды, есть одно местечко, точно деревушка в швейцарских Альпах.
Подсвеченные средневековыми фонарями шале в снегах будто рассыпались по горному заснеженному плато, надев белые вязаные шапки под полной морозной луной. Ресторан с палисандровыми столами и белыми салфетками на них, потолочными балками, гобеленами с изображением сельской жизни и кафелем, разбавленным мозаичными вставками.

***

Надеваю шапку на меху, свободное черное пальто, высокие сапоги, покидаю тесную квартиру и отправляюсь за город. На морозе на даче копаю траншеи в высоком снегу к крыльцу, мангалу, бане, сараю. Колю дрова. Жар от меня, как от печки, идет. Правильно говорят: «Труд сделал из обезьяны человека». Человека, у которого все спорится и горит в руках, принимающего физическую работу за благо.

***

«Движение – это жизнь, а жизнь – это движение». Поэтому в любое время года и в любую погоду каждый из нас, не очень-то задумываясь, много ходит по городу, как насвистывающий песню скиталец в дырявых башмаках.

***

В Московском планетарии космос становится ближе. Побродил по фантастическим залам, и представился мне дом на высоком холме. Ночью выносил бы из него телескоп и наблюдал за звездами. Замечал падающие метеориты, спускался с холма, погружался в темный лес и находил их еще теплыми, с кратерами на поверхности, как у Луны. Однажды наткнулся бы на такой, который не поднять, не унести. Когда печаль бралась бы за меня, приходил к нему и ложился на его холодную спину. Высматривал между черных макушек деревьев лунный диск, планету Венеру, звездочки Медведиц, Полярную звезду. Представлял, что вот эта точка – квазар, другая – белый карлик. Слушал Вселенную. И после такого общения я с сияющими глазами возвращался лесом в свой дом на холме, натягивал одеяло и засыпал в кровати, которая вращалась бы вместе с Землей.

***

Всю страстную неделю ходишь угрюмый. В чистый четверг заставляешь себя красить куриные яйца в багряной луковой шелухе и натирать их душистым подсолнечным маслом, чтобы еще краше стали. Неохотно идешь через дорогу в магазин за куличом. В великую субботу плетешься в Храм Божий, чтобы освятить все приготовленное и добытое. Стоишь таким сморчком, который из-под прелой весенней листвы, ворча, вылез, и не понимаешь, что ты здесь делаешь и что здесь делают все остальные. А потом появляется молодой батюшка в очках, в черной ризе, с золотой епитрахилью. Идет и сияет! Весело смотрит прямо в глаза и святой водой тебя щедро так окропляет с головы до ног. «Христос Воскресе!» В этот миг что-то в тебе где-то глубоко вспыхивает, словно в недрах твоих жизнь начала зарождаться. И ты, одухотворенный, заходишь в Храм и встречаешь Пасху в приподнятом настроении!

***

Дорога от Мурома до Дивеево с крутыми поворотами. Вдруг по молитвам и в жизни случится такой поворот?! Дорога с асфальтовыми заплатами-лоскутами. По пути встречаются: старая подлатанная деревенька, кладбище, опять покосившиеся домишки и новые, снова кладбище. Как у Есенина в стихотворении «Пускай ты выпита другим»:

Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты.
Иною кажется мне Русь,
Иными – кладбища и хаты.

А вокруг людских поселений и захоронений растут непролазные угрюмые муромские леса. Впору Высоцкого вспомнить, его «Песню-сказку о нечисти»:

В заповедных и дремучих страшных Муромских лесах
Всяка нечисть бродит тучей и в проезжих сеет страх:
Воет воем, что твои упокойники,
Если есть там соловьи, то – разбойники.
Страшно, аж жуть!

А еще болотистые поля – река Ока нескромно разлилась, весна. Аж деревья стоят по колено в воде! Островки надежды и спасения повсюду торчат. У Некрасова точно так же, в стихотворении про «Дедушку Мазая и зайцев»:

…Только уселась команда косая,
Весь островочек пропал под водой:
«То-то! – сказал я, – не спорьте со мной!
Слушайтесь, зайчики, деда Мазая!»
Этак гуторя, плывем в тишине…

И высоченные кресты, оберегающие путников на саровской земле, на перекрестках вкопаны друг за другом. «Господи, спаси и сохрани», ведь венков на березах за поворотами, как везде, много. Не надо забывать: «Береженого Бог бережет». И тогда сам Серафимушка встанет на защиту от горя и бед. Идет пасхальная неделя. «Радость моя, Христос Воскресе!»

***

Серафимо-Дивеевский монастырь – рай земной! Храмы надели голубые, белые, бирюзовые ризы. Купола, кажется, облиты чистым пасхальным золотом и серебром. Здесь ходят монахини, облаченные в черные рясы отречения от благ мирских. Паломницы переступают порог монастыря обязательно в платках и в юбках ниже колен. Паломники тоже по всем правилам одеты. Под солнцем на скамейках разговаривают о вечном. Внимают колокольному звону. Спешат, по-детски, счастливо и по-доброму улыбаясь, на службу. После гуляют по Канавке Божией Матери и по саду, созданными собственными руками, а может и крылами – обогащаются благодатью. Выполняют послушание: в домах Божьих, трапезных, церковных лавках.

***

Источник Серафима Саровского красив по-сказочному: деревянные золотые мостики, часовни и переодевальные для братьев и сестер. Купели апрельские, но ледяные будто крещенские. Озерко от подземного источника – кристально прозрачное: камни во мху на дне видны как через стеклышко. Не хватает белки, грызущей золотые орехи, и золотых скорлупок, разбросанных под могучими кронами елей Мордовского заповедника. Тут слова из «Сказки о царе Салтане» Пушкина сами вспоминаются:

…Знайте, вот что не безделка:
Ель в лесу, под елью белка,
Белка песенки поет
И орешки всё грызет,
А орешки не простые,
Всё скорлупки золотые,
Ядра – чистый изумруд;
Вот что чудом-то зовут…

***

Монастыри и церкви муромские полны духа Ивана Грозного – волевого, верующего, гневного, покаянного русского правителя. Храмы с кокошниками. Шатровые колокольни. Витые решетки на окнах. Мрачные залы с огоньками: низкие своды, росписи в солнечной дымке, едва узнаваемые святые на ветхих иконах. В богатой раке покоятся мощи князя Константина и сыновей его, Михаила и Феодора. Бледная фреска Василия Рязанского, переплывающего реку Оку в лодке. Эти люди – крестители муромской земли, истерзанные духовно и физически яростными язычниками финно-угорского племени мурома. Рядом крипта как выбеленная инкерманская пещера: тесная монашеская келья с большим камнем-кроватью и подушкой-камнем, рукописным бумажным Евангелием, веригами на стене и окошком в мир грешный.

***

Стоит памятник-гигант «Илья Муромец» – воин земли русской как с полотнища Васнецова «Богатыри». Стоит на обрыве, у ног его раскинулась родная Ока. Стоит и грозит мечом врагам России… Спит до поры до времени рыцарь в Спасо-Преображенском монастыре. Рыцарь Бога, Пречистой Марии, Иосифа и Спасителя Иисуса Христа. Защитник православия. Весь из дерева, возможно, из дерева муромских лесов. Рядом с ним меч-кладенец, доставшийся от Святогора. В серебряной кисти под стеклом частицы мощей его из Киево-Печерской лавры, чрева веры нашей. Светлый воин из Карачарово – его малая родина у величественной Оки.

***

Обрыв. Вольная Ока. Деревянный пирс. Песчаный пляж. Волейбольная сетка. Набережная с фонарями. Вот он, древнейший город Руси. Одноэтажный и двухэтажный. Кирпичный и деревянный. С остриженными деревьями вдоль дорог. Много молодых людей. А на окраинах – дома высотой в четыре этажа, белье на веревках во дворах и скрипучие советские качели.

***

В пасхальную неделю обойти Храм Божий. Открыть железную дверь. Подняться к колоколам по деревянной шаткой полутемной лестнице колокольни, разгоняя сизых голубей. Увидеть весь исторический Муром: все его монастыри и церкви. Взглянуть на Оку с высоты птичьего полета. Колокола: один другого больше. Совершить три удара в главный колокол: «Христос Воскресе!» – чтобы громкий звон пронесся по земле русской.

***

Циолковский – предтеча Королева. Константин Эдуардович – мечтатель о дальних космических полетах, ученый с сияющим, как звезда, ликом. Дом его с застекленной террасой, на которой уместились токарный станок и столярный верстак, рождавшие модели диковинных воздушных кораблей и невиданных космолетов. В комнатах витает дух его разума, охватившего всю Вселенную.

***

Дом-музей Циолковского и Музей космонавтики – это храмы науки, гимны человеческому интеллекту. Они находятся в городе Калуге – многоэтажном эталонном советском городе, что стоит южнее Москвы на двести с небольшим километров. Один из музеев имеет несколько подземных этажей – город будущего, будто построенный под серой поверхностью Луны или под рыжей поверхностью Марса. Посетителей очень много, словно этот подземный лунный или марсианский град переполнен переселенцами с Земли. Они, переселенцы, воплотили мечты о покорении Вселенной советским народом. Светлые бескрайние залы на минусовых этажах отражают весь путь человечества к Звездам. Белоснежные модели космических станций-колец Циолковского. Метеорологические «алюминиевые» ракеты. Футуристические «иконы» Королева. «Капсула» для четвероногого героя – собаки-космонавта. Яйцеобразные спускаемые аппараты с пустующими креслами астронавтов – первых жителей внеземных домов – орбитальных станций. Самоходный луноход, похожий на металлического жука иных миров. А у входа в космический собор – Гагарин, застывший в металле, со своей неповторимой улыбкой, обнимающий поднятыми руками целую Вселенную.

***

Иду по Гусарской улице Царского Села и слышу: вдалеке зычно запели колокола. Прохожу по густой еловой аллее и легко открываю неимоверной величины белую дверь Софийского собора лейб-гвардии Гусарского его величества полка. Собор с полусферическим беленым куполом. Стою позади братьев православных, крестящихся и кланяющихся. Согреваюсь. Мужской церковный хор поет то басом, то альтом. Давно не слышал, как мужской хор исполняет богослужебные песнопения. Стою рядом с иконой Ксении Петербургской, юродивой, блаженной, прозорливой. Перед ней на подсвечнике свечи плачут воском. Стою с закрытыми глазами, слегка покачиваясь, словно колос на слабом ветру, улетая в пение, блаженствуя от тепла. Открываю на секунду глаза и вижу батюшку в камилавке и багряной ризе с епитрахилью, вышитой золотом. Хорошо, что колокол позвал в Храм Божий и что ноги идут в него, значит, не вся душа очерствела. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго».

***

Вначале дождусь солнечных деньков. Таких, когда осень, если закрыть глаза, – настоящая весна. И поспешу на улицу, не затягивая, ведь сегодня погода – одна, а завтра – другая. Какая красивая шляпа! Какой модный плащ! Перед выходом в зеркале отражается во весь рост самый счастливый человек! Несмотря на одиночество, сегодня я чувствую, что не один. Что сегодня друг другу не чужие и вот этот канал, и вот тот мост справа, и впереди встречный прохожий, щурящийся от солнечных лучиков, водитель автомобиля в солнцезащитных очках.
Я живу у Семимостья. Никольский собор. Дом на той стороне канала. Черная калитка, желтая подворотня, облупившийся двор-колодец, низкие ступени и длинные пролеты с чугунными перилами. Добро пожаловать в мою скромную квартирку с высоким потолком!
Итак, после расслабляющего сна, вкусного завтрака и быстрого наведения порядка я легко шагаю вдоль изящного Крюкова канала. Он довольно узок – три гребка веслами, и частная лодка петровских времен могла бы преодолеть его, но и достаточно широк, ведь под ногами проходят прогулочные суда. Деревья засыпали пожелтевшей бумагой его гранитную набережную до самой вороной ограды, будто вырезанной ювелиром. Тупоносыми ботинками так приятно подбрасывать чьи-то мемуары и слушать, как шуршат пронумерованные пятнышками листы. Бросив робкий взгляд на маковки Морского собора, подумал о моряках, погибших в тяжелых корабельных сражениях… Вот и Фонтанка. Водные серебристые гребешки двух темно-синих артерий Петербурга перемешиваются. Фонтанка – река, а значит, и широка, и глубока для человека. В столь солнечный денек она прекрасна. Кафешки и рестораны дружелюбно открывают двери, чтобы обнять своих завсегдатаев. Друзья бодрящего кофе и тающих пирожных выходят из кафе, и свежий балтийский ветер, согретый солнечными лучами, проникает в них, как залетел в меня, когда я вышел из квартиры. И я уверен, многие из них солидарны со мной, и в такой момент вспоминается стихотворение настоящего поэта-художника Федора Тютчева:

Как поздней осени порою
Бывают дни, бывает час,
Когда повеет вдруг весною
И что-то встрепенется в нас…

Спускаюсь к ослепленной солнцем воде, чтобы дождаться речного трамвайчика и, распахнув сияющую душу, тепло поприветствовать его пассажиров. Я же говорю, что сегодня все друг другу не чужие! Сколько трепещущих рук, смеющихся глаз и добрых сердец!

***

Проезжая на такси, затронул край своего бывшего спального района Купчино. Там, за этой чертой, осталась моя прошлая жизнь. На широких купчинских улицах Малой Карпатской, Олеко Дундича, Бухарестской я жил под крылами родителей. Я мудрел за томами Достоевского. Я дружил, любил, мечтал. Если бы была возможность, я вернулся бы в то время, оставив скелет своей души и изношенное тело нынешней жизни. И я – такой счастливый, вечно молодой и с огромной семьей!

***

Надел широкие шорты родом из Сан-Франциско и свободную шелковую рубаху с принтом «пальмы», которая, возможно, прилетела из Майами. Расстегнул несколько верхних пуговиц. Длинные волосы прикрыл высокой бейсболкой и вышел в июльскую жару. Пахнет соломой. Картинка перед глазами совпадает со стоп-кадром: лос-анджелесское очень солнечное и очень зеленое лето. По-настоящему тепло! Зашел в магазин, где кондиционер работает на охлаждение на полную мощность. Аж подмерз, как раскалившееся сверло в стакане с холодной водой или как любитель сауны в ледяной купели. Ух и хорошо! Опять – в жару. Остывшее тело с благодарностью принимает снова проникающее в него тепло. Люблю, когда лето – лето: знойное, прогревающее кости, вгоняющее в краску и выжимающее по каплям воду из тела!

***

Свершаем неотложные дела в плащах под дождем. Льет и льет. Переходим от дома к дому, от остановки к навесу, от трамвая к автобусу. Кажется, что этот дождливый день никогда не закончится. Мы, промокшие, смотрим на потерянный город, который побледнел, остыл, сжался. Что-то с ним не так: заболел. И заразил нас. Только солнце и тепло смогут вылечить: согреть, расслабить, раздеть. Остается ждать…

***

Что делать в Великом Новгороде в жару под тридцать? Купаться в Волхове! Редкие новгородцы уходят в илистые воды древней реки. Река Волхов течет вдоль территорий давно ушедшей Новгородской республики, владений новгородского вече и иноземца князя Рюрика, первого нашего правителя. Река, помнящая, кстати, Ярослава Мудрого и воина святого Александра Невского… Плывешь на речном трамвае по Волхову от Ладожского озера до Ильмень-озера по бывшему торговому пути. На правом «торговом» берегу – Рюриково городище, а на «софийском» левом берегу – Свято-Юрьев мужской монастырь – древнее мало что есть на новгородской земле. Белые астраханские цапли бродят вдоль камышовых берегов. Рыбаки рыбачат на надувных моторках. Туристы скользят на байдарках. Чайки, как стрелы, уходят в воду и взлетают ввысь, держа рыбу в клюве. Возвращаясь, подплывая к Горбатому мосту, надеваю солнцезащитные очки, и мерещится, что вот я попал на ладью со сложенным парусом: гребцы налегают на весла, и ратная песня гремит басами, отражающаяся от грозных стен Новгородского детинца. В нем стоит чудесный Софийский собор (в 1045–1050 годах созданный!). Он снаружи похож на ратников в шлемах и кольчугах, белых от солнца. Внутри темные фрески в сером свете раскрутились, как свертки, до немыслимой высоты, до малоосвещенного купола. Необъятные византийские арочные окна. Часть собора – те самые древние стены, каменные, голые, не приукрашенные веками, будто иерусалимские. В стеклянных раках-гробах благоухают мощи Святых благоверных князей Владимира Ярославича, Федора Ярославича, Мстислава Храброго (в крещении – Георгия) Новгородских. Прикладываешься к ним и молишь, чтобы воины наши возвращались живыми с фронта, чтобы наши города стояли.

***

Спидометр показывает сто тридцать километров в час. За стеклами бескрайняя Россия: зеленые волны растянувшихся лесов и глади полей. Дорога сама ведет. Навигатор предупреждает: «Впереди камера на шестьдесят», «Через километр и двести метров держитесь левее». Навьюченные фуры. Дальше реки: Сясь, Паша, Свирь, спорящие величием с самой Волгой. Александро-Свирский монастырь, его Основатель оберегает странствующих по северной земле.

***

Великий Новгород – точно провинциальный Санкт-Петербург: беленые колонны и арки, пляж у детинца, как у Петропавловской крепости. Только здесь небеса выше, зелень гуще, и дышится глубже, и ясность мысли. Памятник «Тысячелетие России» в цитадели монументальнее памятника Екатерине II на площади Островского.

***

Витославлицы – древнерусская деревня из дерева, почернелого, серебряного, золотого. Церковь, часовня, изба, дом, баня, кузнеца, амбар, конюшня, житница, мельница – народное деревянное зодчество. Это целая наука, а иначе как, например, резное строение с пятиэтажный дом воздвигнуть из сосны-долгожительницы, да с чешуей из тонких осиновых дощечек. Внутри пахнет стволами, прохладно, и солнечный свет почти не проникает сюда. Группы туристов с гидами словно словене в праздник вышли на родные мостки и на пряный клевер, ведут разговоры. А Ярило, бог cолнца, их, не скупясь, поливает раскаленными лучами.

***

Медные и серые чешуйчатые стволы сосен, озаренные солнцем. Плоские кварциты – камни цвета бордо. Голые валуны. Холмы. Песчаные золотые острова с пучками карликового сиреневого вереска, седой стелющийся мох. На карте поселения: Мегрега, Куйтежа, Тукса, Ковера. Озера-миражи: Линдоярви, Пигаярли, Лема, прозрачные как воздух и тихие как вечер. Это за стеклами автомобиля красуется Республика Карелия – северный Эдем.

***

Загибается за горизонт и затекает в леса Онежское озеро – самое большое из многочисленных карельских озер. Онега такого цвета, будто чайный лист заварили, черно-красная. Настоящее море, а не соленое! Озеро с северным характером, арктическое, образовавшееся в результате таяния ледника. Портовое. Под шальным ветром на песчаном берегу отдыхают петрозаводчане – жители города, когда-то славившегося пушками шотландца Чарльза Гаскойна. Петрозаводск сложен из петербургских малоэтажек, деревянных домов и новостроек.

***

Побывать в Карелии и не попробовать морошки – это неправильно! Оранжевая и костлявая, словно облепиха. Самая выраженная нотка – опять-таки облепиховая, а еще арбузная и крыжовниковая. И вяжущая, и кислая. Ягода-загадка, как и сама страна карелов, вепсов, финнов. Недаром Александр Сергеевич, мучаясь от пулевого ранения в живот, на смертном одре просил принести моченой морошки.

***

Сортавала – русская, европейская, североамериканская сказочная страна. Скандинавская – тысячи озер разбросаны на сотни километров. Попадаются щекастые горожанки с серповидными глазами – этакие всемирно известные финские сказочницы (говорящие по-русски!) и светловолосые финны. Высокие, длинные дома с треугольными крышами, с круглыми и прямоугольными окошками под ними, квадратными трубами и вытянутыми. Еще кирхи с лютеранскими строгими крестами. Сидишь в ресторане, ешь пельмени с карельской ладожской форелью, говядину с клюквой и грибами, пьешь иван-чай с реальными лесными ягодами, а будто в исландском пабе – через окна пробиваются солнечные лучи той островной рыбацкой страны. Исландская – геометрия холодных скал и много видов мхов на них. Английская – идет рускеальский экспресс (паровоз!) будто из серого чугуна, задорно гудит и дымит. Бежит по бритым лугам, мимо лесов, по насыпи, разделяющей озеро на две половины, точно «Хогвартс-Экспресс» – поезд из мира Гарри Поттера. Вечером на горе Паасо – пни-фонари на лестничных площадках, и камнища стоят друг на друге до небес, будто шепчут на карельском. Норвежская – великие шхеры, каменные улицы. Американская – могучий обрывающийся беломраморный каньон в Рускеале, дно которого затоплено. И рускеальские водопады – река Тохмайоки с силой широкой змеей, живыми буграми, с белой пеной бежит нефтью, ржавчиной по черным от воды каменным ступеням – каскадам на равнине, подобно реке Угум в США, протекающей по Парку Водопадов Талофофо. Русская – по пресной неизмеримой Ладоге лететь, как на истребителе, на десятиместном крытом катере. Увидеть: полосу на весь горизонт острова Валаам и купола Храма Спасо-Преображенского Валаамского монастыря – это Северный Афон, основанный греками Сергием и Германом, чудотворцами. Остров, где к скитам нет дорог, дороги к ним – это лес на каменном основании и водная преграда.

***

В Императорском Царскосельском лицее мальчишка-поэт и его друзья до гроба читали, учились, рисовали, фехтовали. Перед сном в своих комнатах-кельях через перегородки, которые не доходили до потолка, они слушали, как встревоженного Александра Пушкина успокаивает лучший друг Иван Пущин. Мальчишки, послужившие Отчизне и прославившиеся. Бродя по залам лицея, задумываешься: важен лишь личностный рост, который бессмертен, которого ждет от нас Создатель, посылая нас на Землю. Землю, где ссылки, гонения, душевная боль и ранняя мучительная смерть, заедаемая кислой и острой морошкой.

***

Бывал ли ты ночью в нью-йоркском Центральном парке? Даже если бы гостил в Нью-Йорке, вряд ли ночью ты бы решил прогуляться по нему: место недоброе. Я, например, не был в городе небоскребов, а вот по Сентрал-парку гулял. Ладно, на самом деле санкт-петербургской ночью бродил по Екатерининскому парку. Стриженые газоны, тропинки из гранитной крошки, белые скамейки, летние деревья, цветочные клумбы, кусты, гладкие озера под лунным светом… Есть одно отличие: аура добрая. А пейзажи очень даже похожие. Поживи здесь и согласись или поспорь со мной.

***

Кленовая гостиная Александры Федоровны, жены Николая Александровича Романова, в стиле модерн. Гостиная украшена антресолью из серого клена (на ней, наверху, императрица любила книжное уединение). Мягкая мебель, на которую опускался мужик Распутин – лекарь цесаревича Алексея, больного гемофилией. Шкура белого медведя – излюбленное место баловства великих княжон, в том числе Ольги и Татьяны, названных в честь героинь стихотворного романа Пушкина «Евгений Онегин». Пышные, сочные, теплолюбивые растения везде. Как ни странно, такое ощущение, что подошел и осматриваешь Дом-музей Эрнеста Хемингуэя в пригороде Гаваны в тихом поместье «Финка Вихия». Дом, где автор творил, выпивал мохито на основе рома, кьянти и дайкири. Встречал друзей, слушал грампластинки, курил местные сигары. Он тоже в светлых тонах. С многочисленными книгами, вазами, посудой. С экземплярами охотничьего оружия бесстрашного писателя и трофеями, добытыми им собственноручно. И еще 22 000 экспонатов – не меньше, чем в Александровском дворце, уставленном фарфоровыми статуэтками, драгоценностями Фаберже, фотографиями. Да, действительно, воплощение кубинского, тропического, солнечного дома Хемингуэя или наоборот.

***

Сергей Есенин:

«Далеко я,
Далеко заброшен,
Даже ближе
Кажется луна.
Пригоршнями водяных горошин
Плещет…»

…великолукское озеро Малый Иван средь поваленных деревьев – видно, земля водянистая да болотистая, вот ветра запросто и ломают их. Летающая дичь, цапля, стоящая в ноябрьской воде. Опавшие листья, еще не поблекшие. Одинокая лодка, покачивающаяся у заросшего камышом берега.

***

Тихий сосновый бор. Озеро Малый Иван уютное, словно находишься в компании друга. Чистейший воздух – такой вдыхали и предки славяне, осевшие на берегу другого озера Невель, в переводе «болотистое». Сидишь напротив Малого Ивана вдали от крупных городов и слышишь – Бог Сам говорит: «Остановись… Созерцай…» Грех ослушаться.

***

Снег засыпал бор, словно земля укуталась в кашемировый шарф с зимним принтом. Мороз сковал вдоль берега озеро Малый Иван тонким льдом. Дома тепло: батарея протопила за сутки комнату. Мандариновая корочка на столе дарит аромат волшебства. Бездельничаю. До Нового года осталось чуть больше месяца. Так не хочется возвращаться в хлопотный, задыхающийся мегаполис. Здесь встретить бы Новый год. Но… Всегда есть «но».

***

Буран в Опухликах. Озеро Малый Иван засыпает снегом, шуга. Горизонт и небо в пелене. Арктический пейзаж: остается представить, как научно-исследовательское судно «Академик Мстислав Келдыш» белым лебедем идет под нависающим туманным небосводом.

***

В снегопад на Малый Иван, расправив могучие крылья, приземлилась белоснежная стая лебедей. Величественные, гордые, несуетливые. Гиганты и внешне, и умом. Тут не обойтись без цитаты из «Диких лебедей» датского сказочника Ханса Кристиана: «Когда солнце было близко к закату, Элиза увидала вереницу летевших к берегу диких лебедей в золотых коронах… Лебеди спустились недалеко от нее и захлопали своими большими белыми крыльями…»

***

Ночь. Деревья – призраки. Пятнистая бело-черная кожа Земли. На холмах, похожих на скалы, стоят одинокие дома, в которых светятся окна, как маяки. Свет мощных фар выхватывает из ночи придорожные ветки. Тьма царит в салоне. Луна – фонарь предков светит через затянутое ночное небо. Полный автобус несется по спящей псковской земле, чтобы встретиться с поездом. В нем я и доберусь до города, покинутого мною на время.

***

Весь декабрь просиживаешь за бумагами, ходишь по магазинам, вечерами готовишь. И вот незаметно подкрались новогодние праздники, настает время для путешествий. Садишься в машину, сворачиваешь на кольцевую, а потом на трассу. Тогда понимаешь: вот она – дорога-жизнь, пробуждающая, дающая силы, омолаживающая душу и, конечно, дарующая свободу!

***

Следом за восходом вкатываюсь в Кисловодск: горные хребты бессловесно расступаются перед локомотивом. В самом центре горной котловины на пешеходном Курортном бульваре располагаюсь за столиком. Трапезничаю на фоне «соломенных люлек» колеса обозрения, разглядывая бесчисленные магазинчики и кафе, Нарзанную питьевую галерею в неоготическом архитектурном стиле. После обеда созерцаю описанную Лермонтовым Кольцо-гору на голубом полотнище неба, словно око, разглядывающее солнечный курорт. Следом предстают предо мной зеленые карачаево-черкесские луга, уходящие вдаль альпийские возвышенности. Луга с щиплющими молодую траву жилистыми лошадьми карачаевской породы (единственные аджиры, покорившие Эльбрус), с кучерявыми белокурыми къочхарами и с ийнеками, то есть буренками. «Слоеные пироги» на хребтах, на горизонте вздыбленные тектонические плиты со снеговыми пиками.

***

С девятнадцатого века Суворовская станица носит имя легендарного полководца. Суворовские термальные источники бьют из ее земли. Горные воды предельно горячие и высокощелочные. Любители погорячее стоят по голову в сорокаградусной нарзановой воде, вдыхают поднимающийся пар. Открытые бассейны с живой водой красиво подсвечиваются. Вначале будто покоюсь в изумрудном, а потом с примесью бирюзы сиропе – настолько насыщены микроэлементами эти извержения гор. Властвует апрель месяц, температура воздуха девять градусов. Да, как-то уютнее от того, что рядом соотечественники, что не Карловы Вары обогревают, а российский гостеприимный Кавказ!

***

В Музее-квартире Достоевского на Божедомке открываешь Федора Михайловича – революционера до мозга костей, человека, в молодом возрасте посмотревшего в скривленное лицо смерти, бедового каторжника, преданного монархиста. Ему открылся Путь, как избранному. Он, не являясь падшим Каином, познал угнетающие нужду, нищету и порок в душевыворачивающих красках. Достоевский показал жестокосердному, самовлюбленному, обособившемуся человечеству, что любовь к ближнему держит на плаву этот морально исковерканный мир. Патриот, пророчащий, как святой, что все заблуждающиеся европейцы спасутся Россией. Он стал пламенным сердцем и мечущейся из рая в ад душой русской и мировой литературы. Писательству отдал целую жизнь, до гроба, опущенного в землю Александро-Невской лавры. Спустя сто пятьдесят лет голос его звучит в его трудах, а сам гениальный творец есть ангел-хранитель своего недвижно стоящего, как столб гранитный, государства и всех униженных и оскорбленных.

***

Под стеклянным куполом гигантский торговый центр. Четырехэтажные бутафорские дома со всех уголков мира. Магазинчики, забитые под завязку. Итальянские рестораны на первых этажах. Американские горки и другие нервотрепещущие аттракционы. Зал игровых автоматов 90-х. Мрачный геймерский клуб. Боулинг в пять дорожек…
В гигантском торговом центре под стеклянным куполом гуляю, отдыхаю на искусственной траве под пластиковой же пальмой у (реального!) фонтана. Под вечер набиваю живот на открытой веранде. Все вышеперечисленное делаю с осознанием того, что я нахожусь не на Земле, а внутри лунной или марсианской колонии, и что у меня уклад: например, вон там я работаю шеф-поваром, а сегодня у меня выходной, валяю дурака. Хожу по прорезиненному проспекту и по отходящим от него улочкам. Глазею на разодетых лунян и на прилетевших к ним в гости марсиан или наоборот. Наконец утомляюсь и иду отдыхать в невысокий дом, кажущийся большущим, так как поднимаю голову и вижу небо из стекла и стали, как шуховская крыша ГУМа. Весь гигантский молл из искусственных материалов, а люди живые, плоть и кровь, души в не дышащем городе. Именно поэтому каждый раз при посещении этого торгового центра под колпаком меня не покидают мысли о далекой внеземной колонии.

***

Ботанический сад Московского государственного университета является старейшим дендрарием, основанным Петром I. Сад с африканскими, азиатскими, южноамериканскими благоухающими растениями. Тропические оранжереи – это мир сафари, пыльный, жадный до капли; сила в тонком, скупом и малом. Еще где-то здесь затерялись сезоны дождей, душная влажность, буйный рост и цветение. Кактусы величиной с мексиканцев в сомбреро. Кажется, зайдешь за угол и увидишь змей с погремушкой на хвосте, мерзких скорпионов, еще дальше – асфальт, залитый ливнями, трассу, переполненную смуглыми мотоциклистами.

***

В 1950-м Эрнест Хемингуэй написал своему другу: «Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж – это праздник, который всегда с тобой».
Я перефразировал бы так: «Если тебе повезло и ты в молодости жил в Санкт-Петербурге, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Санкт-Петербург – это праздник, который всегда с тобой».
Ах! Санкт-Петербург – воплотившаяся смелая фантазия Петра! Ты краше Голландии, Венеции, Италии, и Парижа, и Лондона! Моя родина. Мой брат-близнец, приросший ко мне. Моя память заполнена твоими реками, прорытыми каналами, яркими фасадами, буйной Невой, строгой Петропавловской крепостью, Ростральными колоннами, будто пасхальными свечами, Зимним дворцом, в котором любимая царская семья находила временное пристанище. Ах! Санкт-Петербург – Изумрудный город, теряю голову от красоты!

***

Александровский парк Царского Села схож с Ясной Поляной Толстого: та же щедрая природа, человеком сохраняемая в девственном виде. Несмотря на многочисленных туристов, здесь все располагает к долгой и качественной даосской медитации ну или написанию нового, еще не виданного романа-эпопеи.

***

В Московской области, там, где река Руза впадает в Москву-реку, стоит полумесяцем санаторий для людей в возрасте, которым так хочется и душистого воздуха, и отшельнической тишины. Стоит среди лесов, окружающих его, залитых октябрьскими дождями, засыпанных кленовым листом песочного цвета. Старики прогуливаются в одиночестве, с высоты лет вспоминают прожитое и размышляют о вечности, будто последние годы проводят в сырости небольшого английского городка или в Шотландии рядом с домишками, потерянными в тумане. Вот и под стать природе здесь Москва-река обычная, простая и доступная – как Каледонский канал, разделяющий страну кельтов, – а не та московская величавая в камне.

ПОСЛЕСЛОВИЕ. ПЕСНИ

ДОРОГА

Дорога стремится к дорогам.
К пахучим заправкам с буфетом.
К отелям опрятным, с кроватью:
Дорога приводит в объятья
Каэры. Отведать омлета,
отведать бекона. Собраться.

Читая молитву, уехать.
К местечку в глубинке добраться:
Под дождями слоняться, скитаться;
У музея прощально засняться.

И — в дорогу, обратно, до завтра…

КЕНИЯ

Смуглые лица красивые,
Предков морщинки прорезали;
Под солнцем дома первобытные,
Дети раздетые замерли.

Бродят жирафы пятнистые,
Щиплют губами акации.
Даже прогретая Кения
Знает дождей сошествие.

Редок искатель обычаев
У этого славного пламени.
Только жирафы приручены:
Рядом с туземцами кормятся.

Редок искатель обычаев
У этого славного пламени.
Только жирафы приручены:
Рядом с туземцами кормятся.

НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ

Лицами бледными,
Модными платьями
Невский проспект пестрит!

Хвастайся, Питер,
Старым театром,
Книжными лавками,
Сказами славными,
Всадником сброшенным,
Водами, сжатыми
Камнем холодным!

Помнишь ты Пушкина,
Шаг Достоевского,
Силу восстания!
Воля петрова
Жизнь породила!
Ты протянулся
Словно стрела от Невы,
Шведов пронзившая,
Рать победившая!

Голод и ужас,
Немец сраженный, —
Помни о подвиге
Города, житель!

Невский блистает,
Рвется к Дворцовому,
К новому времени,
К новой эпохе!

Невский блистает,
Рвется к Дворцовому,
К новому времени,
К новой эпохе!

ЦАРСКОЕ СЕЛО

Копыта подняли
С дорожки завесу —
Карета уехала.
Гондола скользила
К колонне Чесменской —
Победа над турками
Достойно отмечена!

Вот мостик из мрамора
Над протокой согнулся;
Скульптуры, как гвардейцы,
По парку расставлены.

Сегодня обед,
А к ночи на бал —
Царицын дворец
Откроет ворота.
Сыграет оркестр,
И спальня согреется —

То время любви!

И будут смотреть
Деревья с прическами
На окна пустые…

Деревья с прическами
На окна пустые…

ГАВАНА

Гавана Гевары, Фиделя.
Фасады Мадрида, Испании:
Цветная побелка. Соборы,
Колонны. Дороги мощеные.

Авто из Союза эффектные.
Торговцы с коробок картонных.
Гитары играют, танцуют кубинцы.
Простые одежды короткие.

Сигары зажаты губами.
В стаканах напитки спиртные.
Эрнеста все помнят, гордятся.
Веревки в колодцах дворовых…

От и до океана свободны кубаносы!

ПОЕЗД-ЗМЕЙ

Стрелой пронзая даль,
Несясь меж лесом и полем,
Гудя и стуча не в такт,
Везет господ и дам
В купе и эсвэ-вагонах,
Трудяг в сквозных плацкартах

Вечерний поезд-змей.

Там город ждет людей,
Готовя солнце дня.
И такси уйдут от вокзала,
И родятся люди снова
В делах и в картинах новых.
Хандру развеют львы,

Каналов синь — мосты

И мысли о древнем Граде.

СЕВЕРНАЯ ВЕНЕЦИЯ

Над каналом серебряным
Фасады с ушедшей
Занятной историей,
В багрянце, в небесных
Костюмах и в пепельных.
Под серым полотнищем
Шныряют суда
С озябшим приезжим,
Который снимает
Прохожих в плащах;

Канавку, что с талией
В корсете тугом;
Соборы златые
И шпили-бушприты.
Здесь шумы Проспекта,
Художник на площади,
И Всадник-родитель
Так вздыбил Империю!

Канавку, что с талией
В корсете тугом;
Соборы златые
И шпили-бушприты.
Здесь шумы Проспекта,
Художник на площади,
И Всадник-родитель
Так вздыбил Империю!

Над каналом серебряным
Фасады с ушедшей
Занятной историей,
В багрянце, в небесных
Костюмах и в пепельных.
Под серым полотнищем
Шныряют суда
С озябшим приезжим,
Который снимает
Прохожих в плащах;

Канавку, что с талией
В корсете тугом;
Соборы златые
И шпили-бушприты.
Здесь шумы Проспекта,
Художник на площади,
И Всадник-родитель
Так вздыбил Империю!

ПАВЛОВСКИЙ ПАРК

Павловский парк — дитя зодчих.
Мода из Англии. Холм за другим.
Зелень лесная, пруды и Славянка.
Пиль-башня Бренна и речка тропой.

«Мужу» — храм Скорби стоит чинно —
Здесь Мавзолей. Тихо ходит турист,
Рядом дух Павла витает,
Словно Творец по просторам своим.

«Мужу» — храм Скорби стоит чинно —
Здесь Мавзолей. Тихо ходит турист,
Рядом дух Павла витает,
Словно Творец по просторам своим.

Словно Творец по просторам своим.

СЕРПАНТИН

Рычит мотор, бежит авто.
Изгиб крыла. Изгиб шоссе.
Поток волос, и лента из шелка плывет на ветру.
В глазах восторг, волна шумит, круша скалу.
В глазах восторг, волна шумит, круша скалу.

В глазах восторг, волна шумит, круша скалу.