Под шепот осеннего листопада

     Осень. Еще не поздняя и довольно теплая. Поэтому сидеть на скамейке в небольшом парке было приятно. Последнее время
Михаил Егорович приходил сюда часто. И хотя больное колено и лишний вес не позволяли далеко удаляться от дома, если на улице была располагающая погода, то он, превозмогая дискомфорт при ходьбе, добирался до этого островка природы.
А сегодня был именно такой располагающий день: ясный и солнечный для Михаила Егоровича.
     Ему почему-то именно здесь было уютно и спокойно.

     Откинувшись на спинку, он с удовольствием подставил лицо осеннему солнцу и закрыл глаза. Чувствовалось, как лучи постепенно нагревают лоб и щеки. Расстегнув пальто, он вздохнул полной грудью. Хорошо… Тут же накатили воспоминания, как в детстве ездил с родителями на юг к морю. Мама с отцом заставляли лежать на расстеленном на берегу полотенце и загорать. Лежать тогда совершенно не хотелось. Зачем именно ему нужен был этот загар? Вон ребята у воды не загорают, а строят замок из песка и весело смеются…
     …Веселый детский смех вывел Михаила Егоровича из состояния полудремы. Он открыл глаза и увидел неподалеку двух ребятишек, которые собирали листья в охапки, а потом подбрасывали их вверх. Желто-красный листопад накрывал веселящуюся малышню.
     Детство… Странно, если вспомнить, то оно было совсем недавно. Не вчера, как говорится, но очень недавно, несмотря на то, что на прошлой недели ему исполнилось уже семьдесят пять лет. На юбилей собрались кое-какие друзья, дочка приехала с мужем и внуком Ванечкой. Он был очень похож на деда в свои восемь лет. Забавный мальчишка. Все веселились, пытаясь приободрить юбиляра тостами за его здоровье и призрачную перспективу его жизни. Сам же виновник торжества ясно понимал, что жизнь он прожил хоть и интересную, но почему-то уж очень быструю. Ванечка сидел у деда на коленях, прижавшись к его плечу, и ел яблоко. «Вот она – моя смена. Вот кому бы все рассказать и подсказать, что надо спешить жить. Но малыш вряд ли поймет это сегодня, а будет ли оно – завтра?» – крутилось в голове дедушки Мини, как любит называть его внучок. Друзья же предпочитали величать Егорычем. А вот мама всегда звала его Мишаней. Ее давно нет, но теплые воспоминания и какая-то недосказанность между ними так и осталась в памяти и на сердце.
     …Раннее утро. Мама будит его в детский сад очень рано, потому что работает
там воспитательницей и должна быть в нем первой.
     – Вставай, Мишаня, вставай, ну, пожалуйста, мне нельзя опаздывать.
     – Мам, я не могу открыть глаза, у меня ресницы склеились.
     Мама подходит, наклоняется и нежно целует в каждый глазик и… О, чудо!
Я опять вижу!..
     …Михаил Егорович достал из кармана пальто платок и вытер накатившую слезу. «Что-то в последнее время я стал очень сентиментальным», – подумал он. – Ничего же не случилось. Это просто воспоминания далекого детства, хотя не такого уж и далекого, если память хранит не только само событие, но и ощущение теплоты маминых губ».
     В раннем возрасте мы совершенно не осознаем, как сильно нас любят родители, как они волнуются и переживают за нас. Их любовь была так же проста и естественна, как взятая из коробки конфетка: там же их еще много останется. И папа с мамой будут всегда…
     Да-да конфетка… Тут Михаил Егорович даже как-то приободрился. В памяти
четко всплыла история, случившаяся однажды. Мама ненадолго оставила Мишаню одного дома. У него болело горло, поэтому в этот день он не пошел в садик. Перед уходом она достала из шкафа небольшой кулек его любимых конфет «Сливочные тянучки», протянула одну, а остальные убрала обратно,  со словами «я скоро», убежав в магазин.
     Через какое-то время стало понятно, что хочется еще конфетку. Миша открыл дверцу большого бельевого шкафа и задрал голову. «Ага, вон он заветный кулечек, лежит себе на верхней полке, сейчас я доберусь до тебя», – решил малыш, и смело полез наверх. Поднявшись на первую полку, он уже поставил ногу на вторую, но тут первая полка не выдержала его веса (или по какой-то другой причине) и вдруг рухнула вниз. Оглушительный грохот упавшей полки перекрыл звон разбившейся посуды, которая, как оказалась, стояла в самом низу шкафа. Миша сидел на полу вокруг сверкающих осколков хрустального сервиза на шесть персон, который папа всего месяц назад привез из Чехословакии в подарок маме…
На жуткий звук прибежала Наташка, соседская девочка по коммунальной квартире. Она стояла в дверях с широко открытыми глазами.
     – Все, Мишутка, тетя Зина тебя убьет, – с ужасом в голосе констатировала она.
     – Сам знаю, – обреченно выдавил из себя пацан.
     Михаил Егорович до сих пор помнил тот растерянный и одновременно ошарашенный взгляд мамы, когда она вошла в комнату. Помнил, как она опустилась на стул и поднесла руки к лицу. Как медленно перевела взгляд на сына, а маленький Миша встал с кресла, подошел к ней и протянул отцовский офицерский  ремень.
Боже, как было потом больно! А еще обидно: конфетку-то не съел, а по попе получил довольно серьезно…
     …«Мама моя, прости меня, что я иногда тебя расстраивал, и вообще прости за все, родная…», – подумал Михаил Егорович и опять достал из кармана платок.
     Малыши давно убежали, но на том же месте два школьника, побросав свои рюкзачки, деловито подбирали листья и желуди. Понятно: школьное задание – надо выполнять.
     Поглядывая на ребят, Михаил Егорович поймал себя на мысли, что не помнит про школьные гербарии, разные поделки и тому подобное. А вот воспоминания про сбор макулатуры и металлолома вызвали улыбку на его лице. Это ж надо так настроить школьников на сбор всякого хлама, что они, как угорелые, носились по квартирам и улицам своего района в поисках всего, что имело отношение к бумаге и металлу! Задача была не просто собрать, а чтобы было больше, чем у другого класса. Надо, чтобы твой 5 «Б» обязательно победил 5 «А»! Поэтому толпа мальчишек и девчонок, заходя в очередной двор, как стая саранчи, набрасывалась на все, что отдавали пионерам жильцы дома, или, что плохо лежало на улице. Добытое «добро» быстро уносилось на школьный двор для взвешивания…
     Михаил Егорович еще раз улыбнулся, вспоминая, как однажды он с друзьями нашел в одном из дворов, возле мусорного бака чугунные батареи – целых две штуки! Нашли – это хорошо, но как их унести. Они же тяжеленные! И вот трое пятиклассников с красными от натуги лицами, с частыми остановками и переменой рук все же дотащили одну батарею до весов. Это были победные килограммы! «Бэшники» утерли нос конкурентам-«ашникам». Общий восторг и крики «Урааа!» были наградой за забранные  старой чугуниной силы. За второй, конечно, уже не пошли…

     – Отец, есть закурить? – фраза неожиданно вернула Михаила Егоровича в осенний парк. Двое молодых солдат застыли перед ним.
     – Не курю, сынки… да и вам не советую…
     Но его советов уже никто не слушал. Солдатики, не задерживаясь, удалялись по аллее. Ну, нет, так  нет, чего там…
На службе в армии так и было: «да-нет», и пошел дальше. Там не задумываются. А зачем? За тебя все решают командиры.
Живешь по распорядку и приказу. Главное громко крикнуть «Есть!», быстро убежать за угол, а дальше можно уже не торопиться. Но громкое и четкое «Есть!» – это залог дисциплины. А она в армии стоит на первом месте! Как говорил старшина роты прапорщик Незамутдинов: «Есть ли приказ, нет ли приказа, но он должен быть выполнен!».
     Опять, в который раз накатило вспоминание, как уходил в армию. Прошло столько времени, да что там времени, прошла большая часть жизни, но памятный момент проводов сдавил горло спазмами горечи и пониманием, что ничего, к сожалению, уже поправить невозможно…
     …Был будничный ноябрьский день. Мама работала и провожать Мишу поехал дедушка. Двор военкомата встретил их разношерстной молодой веселящейся толпой таких же, как и сам Михаил, парней. Играла музыка, и не было никакого напряжения или волнения, что вот сейчас-то и начинаются эти «два года вдали от дома и родных». Что такое два года, когда тебе всего лишь восемнадцать лет?
     – Я же не Луну улетаю, вон сколько ребят! Дедуля, ты чего так расстроился,
не надо. Все будет путем! Ну, не плачь…, – кричал Миша из окна автобуса утирающему слезы дедушке.
     Тот не на шутку был расстроен. Для него, семидесятилетнего, эти два года были испытанием. Их надо было еще прожить.
Он понимал, что может не увидеть больше никогда своего единственного и любимого внука, поэтому прощался с ним, возможно, навсегда…
     Жаль, что Мишка тогда этого не прочувствовал, иначе бы прощание, скорее всего, было бы другим. Оно и должно было быть другим. Пришлось прожить целую жизнь, чтобы понять испытанные дедом переживания и страх. Он умер через год,
не дождавшись внука. Поэтому горечь сожаления и теребит старую рану до сих пор. Ты прости, пожалуйста, меня, дедуля…
     Михаил Егорович, чуть пожалел, что не может поделиться своей давнишней печалью с уже ушедшими по аллее служивыми. Возможно, у них еще есть время что-то исправить, кого-то лишний раз обнять и сказать спасибо, пока не стало поздно.

     Армия… Два года пролетели, нельзя сказать, что быстро, но Мишка о них не жалел. Возможно, ему просто повезло со службой, хотя танковые войска не назовешь легкими. В конце концов, пришло понимание, что хочется в жизни, появились новые друзья, и осталось множество воспоминаний, иногда даже курьезных.
Попал он по призыву в танковую учебку в Группу Советских войск в Германии.
     Где-то месяца через два на вечерней поверке личному составу сообщили, что завтра в часть прибудет, ни много ни мало,
сам министр обороны СССР, маршал Советского Союза А. А. Гречко. Что тут началось…
     Траву, конечно, в зеленый цвет не красили, на дворе все же январь, но аврал в части был капитальный. Выдавались новые шапки и шинели, к ним – новые пуговицы и погоны, менялись ремни и сапоги, портянки и вещевые мешки. ГСВГ снабжалось, в принципе, хорошо. Заграница все же: ударить в грязь лицом, да еще и перед побежденными немцами никто не хотел.
Форма ПШ (полушерстяная), яловые сапоги, двойное нательное белье – это понятно. Но вот когда на складе выдали
ЛЬНЯНОЕ постельное белье, у всех от удивления рты были открыты. Вот откуда все это вдруг взялось?! А где оно было раньше? Загадки армейских снабженцев…
     В общем, драили все, что можно было драить, всю ночь. Казармы, лестницы, дорожки, плац… А вдруг зайдет в роту и посмотрит, как живет солдат? А вдруг проверит личное оружие? А вдруг…? И этих «а вдруг» было не один десяток!..
     На утро, после быстрого завтрака, учебный полк выстроился на плацу в ожидании приезда «Великого посольства».
Спать хотелось убийственно. Вот тут и сейчас, прямо на плацу, а потом – расстреливайте… Хоть на пару часиков дайте прилечь в обнимку со своим автоматом, который был вылизан до заводского блеска, а номер его был высечен в мозгу, как имя героя на гранитной плите...
     …Михаил Егорович даже передернул плечами от давнишних воспоминаний о той генеральной уборке и навалившейся после нее усталости. Но тогдашняя армия СССР на том и стояла, что круглое нужно носить, а квадратное можно катить! Советский воин все выдержит!
     После часа ожидания на плацу, когда командиры (они тоже всю ночь провели на нервах) были готовы распустить всех по казармам, раздалось громкое: «Едут!»…
Три черных лимузина выкатили на плац. Из них вышло высшее руководство советской армии и поднялось на трибуну. Гречко был виден сразу. Высокий (рост под два метра), статный министр обороны Андрей Антонович был словно живое воплощение незыблемой мощи советских вооруженных сил, для которых не существовало невыполнимых задач. Рядом с ним начальник Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота генерал армии Алексей Алексеевич Епишев казался просто маленьким. Главенство Коммунистической партии было распространено на всю жизнь советского общества, а уж в армии – тем более. Без одобрения замполита командир практически не мог принять ни одного важного решения. Епишев же был «главным замполитом вооруженных сил СССР», и власти у него было – мама не горюй! А далее за ним на трибуну поднялись еще штук пять-шесть генералов…
Над плацем нависла тишина… И в этой тишине раздался громогласный и густой голос министра обороны:
     – Здравствуйте солдаты, старшины и офицеры Группы Советских войск в Германии!
     – Здравияжелаемтоварищмаршалсоветскгосоюза, – на одном дыхании выдал
полк «как учили».
     – Сынки! – продолжил басить Гречко. – Я привез вам привет с Родины от ваших матерей, отцов, братьев и сестер! Вы – наша гордость и наша защита! Вы стоите на самом переднем рубеже, защищая нашу великую страну. Мы вместе с вашими близкими надеемся на вас, мы верим в вас и уверены, что в трудную минуту вы не подведете нас!
     – Урааааа…! – покатилось по плацу.
     …Михаил Егорович отчетливо помнил состояние воодушевления и боевого настроя, вызванное речью министра обороны. Сон, как рукой сняло. Пропала куда-то и усталость. Захотелось что-то совершить, доказать, что мы достойны – верьте нам! Конечно, на восемнадцатилетних вчерашних мальчишек эта психологически грамотно выстроенная речь возымела свое действие. Именно такие нужные и верно подобранные слова поднимали из окопов в атаку когда-то бойцов во время войны.
А теперь ты испытал это на себе и запомнил на всю жизнь, Мишка…
     Потом Гречко и Епишев пошли вдоль строя, периодически останавливаясь
и о чем-то спрашивая стоящих на вытяжку солдат. Так случилось, что они остановились недалеко от Миши, и он услышал вопрос министра обороны к бойцу:
     – Как зовут тебя солдат?
     – Рядовой Соколов.
     – Откуда родом будешь?
     – Из Смоленска, товарищ маршал Советского Союза.
     – Знакомые места. Дай-ка твой автомат, рядовой Соколов.
     – Не имею права, товарищ маршал Советского Союза. Личное оружие.
     – Молодец! Не купился… Правда, Алексей Алексеевич, – обратился Гречко к Епишеву. Тот одобрительно закивал головой.
     – Молодец, крепче держи свое оружие, оно еще может пригодиться. Вот так, рядовой Соколов из Смоленска. Все крепче держите! – снова зычно пробасил Гречко на весь строй и пошел дальше.
     А Михаил сжал в руках свой автомат так, что услышал, как хрустнули суставы его пальцев. «Еще может пригодиться…»
Что хотел сказать этим министр обороны? Что он такого знал? Но мысли эти прервала резкая команда командира роты. Начался строевой парад с песней вдоль трибуны, на которой опять уже стояло все военное руководство.
     Когда свернули от плаца к казарме, наконец-то всех отпустило. Фу-у, закончилось! Но не тут-то было…
     Наступило любимое время любого солдата – обед. Когда рота зашла в помещение столовой, все остолбенели. Вроде все как обычно, кроме… Пол из черно-серого камня превратился вдруг в светло-бежевые керамические плиты. Понятно, что это «вдруг» произошло не как в сказке: рассказывали, что на помощь дежурному  наряду прислали еще взвод солдат. Оттирали  поверхность всю ночь с помощью желтого порошка, взятого из противогазов – это химслужба постаралась. Работали в резиновых перчатках и оттерли. Пол был хоть и красив теперь, но не он поражал воображение удивленных солдат. На длинных столах, рассчитанных на двенадцать человек, стояла… пластмассовая посуда! Ложки, вилки, кружки и даже общий бачок для супа с половником были тоже пластмассовые и одного цвета – бежевого! А куда подевалась уже привычная алюминиевая?
     Когда расселись и началась раздача, то чувство удивления никуда не пропало: половник стоял в бочке с супом вертикально
и не падал – вот это был навар! Наверное, на этот обед недельную норму продуктов израсходовали. А вдруг маршал заглянет?...
И он заглянул!
     – Встать! Смирно! Равнение на середину… – разнеслось под сводами столовой.
Все  вскочили со своих мест и вытянулись в струнку. Дежурный офицер строевым шагом, как на параде, взяв под козырек, двинулся навстречу вошедшему министру обороны и его сопровождающих генералов.
     – Товарищ, маршал Советского..., – громко начал он свой доклад.
     – Капитан, – Гречко резко оборвал его. – Вы что, устав не читали? Там черным по белому написано: команда для отдания чести воинским частям и подразделениям не подается во время приема пищи. Или вас устав не касается, капитан?
     В помещении столовой нависла звенящая тишина. Слышно было, как колотится сердце, особенно у дежурного офицера. Маршал шагнул дальше по центральному проходу, а следовавший за ним Епишев бросил через плечо: «Этого убрать!».
Бедного капитана чуть ли не на руках вынесли из столовой. Больше в полку его никто не видел… Но на этом посещение столовой высшим руководством Советской армии не закончилось.
     – Да вы садитесь, садитесь – продолжил грохотать Гречко. – И я сюда присяду с вами вместе. Подвинься, сынок…Маршал опустился на длинную скамью рядом с ошалевшим бойцом.
     – А что, Алексей Алексеевич, – обратился он к рядом стоящему Епишеву, – попробуем, чем кормят ребят?
Эй, там, на раздаче, плесни-ка мне из солдатского котла. А вы чего такие напряженные сидите? Это же обед, ремни ослабьте,
да и воротнички расстегните…
     Гречко говорил спокойно, как бы нараспев, но звучала эта лирика из уст маршала словно приказ «в атаку!». Четыреста  бойцов одним движением выполнили команду.
     И вот уже по проходу новый офицер с повязкой «Дежурный по столовой» нес на подносе тарелку для министра обороны. Отведав принесенное блюдо и похвалив повара (ну еще бы, когда есть из чего готовить, всегда будет вкусно), Гречко встал, жестом руки показывая, что подниматься не надо, и удалился из столовой, прихватив с собой шлейф из офицеров. Вот только тогда все окончательно расслабились и налегли на еду.
     Пожалуй, это был самый вкусный обед за всю Мишкину службу. А далее, в связи с успешно законченной инспекцией, командир учебного полка объявил вторую половину дня выходной. К ужину от приезда министра обороны и его свиты окончательно исчезло нависшее над всеми напряжение, а вместе с ним исчезла куда-то из столовой и  пластмассовая  посуда…

     …Неожиданно справа донеслось девичье щебетанье. Михаил Егорович повернул голову и увидел, как на соседнюю скамейку присели парень с девушкой. На вид лет двадцати, скорее всего студенты. Оба ели мороженое, а девушка пыталась еще и эмоционально что-то доказать своему спутнику.
     – Ты не прав! Не все так просто… Психологи выделяют различные этапы отношений: влюбленность, пресыщение, отторжение, принятие, уважение, дружба, любовь. Правда, существуют упрощенные классификации, которые включают три или пять стадий отношений. В среднем каждая из них длится от одного года до трех.
     – Подожди, ты хочешь сказать, что если взять даже упрощенную форму в три стадии, то, чтобы все понять, принять и в результате прожить счастливо, необходимо минимум три года присматриваться друг к другу? Сори, я тут не согласен!
А как же любовь с первого взгляда?
     – Не скажу, что это бредни, но она скоротечна. Существует статистика: чаще всего такие браки распадаются в течении четырех лет, и они составляют двадцать восемь процентов от всех разводов.
     – Да брось, Катюха. Причем здесь статистика? Это же Любовь! А как же мои родители? Папа увидел маму в поезде, проговорили всю ночь, а утром с вокзала –прямиком в ЗАГС и живут счастливо вместе почти тридцать лет!
     – Существуют исключения, поэтому я и говорю, что каждый этап занимает свой временной отрезок, но четких параметров
не имеет, это индивидуальный фактор. Кто-то проходит все этапы за год-два, а кому-то и пяти лет мало.
     – Да не хочу я ждать ни год, ни два, а тем более пять. Я хочу жить сегодня и сейчас!
     – Ладно, нетерпеливый, побежали, а то на пару опоздаем.
     Молодежь, похватав свои сумки и взявшись за руки, исчезла в глубине аллее.
Став невольным свидетелем разговора, Михаил Егорович для себя принял сторону молодого человека. Этапы, стадии, проценты – это тоже было «не его». Чувство глубокое и всеобъемлющее – вот, к чему надо стремиться. А ошибок на этом пути все равно не избежать. Они будут, как без них, ведь мы – люди. И уж лучше несколько раз ошибиться, чем пять лет присматриваться, проверять и рассчитывать проценты.

     Молодость…
     …– Миша, – окликнула его на выходе из аудитории Лиза. – Подожди, я хотела спросить, как это у тебя получается так лихо чертить. Я видела твою работу по шаровым сегментам – классно. А у меня, как не стараюсь, линии срезов не получаются параллельными, вот и препод недоволен. Чего делать не знаю...
     Поступив после армии в институт, Миша заметил, что не лишен девичьего внимания. Эти их взгляды и перешептывания были ему, конечно, приятны. На потоке училось много приезжих, и, понятное дело, девушки, оторвавшись от родительского надзора, надеялись на взаимные симпатии со стороны парней. Здесь были все методы хороши. Особым вниманием у них пользовались ребята, пришедшие учиться после армии. У некоторых студентов сразу возникали отношения, но Миша пока
как-то еще не определился. Поэтому обращение Лизы к нему за помощью не вызвало никаких эмоций. И потом: Лизавета была тощая. Понятно, что про девушек так не говорят, скорее – худая, но Лиза  все-таки была тощая. Ее острые плечи и лопатки проступали через тонкую белую блузку. Да и ростом она была чуть повыше, что тоже не придавало девушке весу в его глазах. Короче говоря, Михаил стоял и судорожно думал, как бы безобиднее объяснить однокурснице, что он не сможет ей помочь в этой «учебной» ситуации.
     – Тут, Лиза, понимаешь, в чем дело, у меня дома стоит папин чертежный кульман. Я еще в школе баловался с ним, так и научился. На нем можно все начертить в трех измерениях, так что сегменты – это семечки. Я тут не смогу помочь, ну, не тащить же его к тебе в общежитие.
     – Жаль, ладно, не парься, попрошу кого-нибудь другого. Пока.
     Ну, что тут поделаешь? Понять, она, конечно, поняла, а вот обиделась или нет, Мишка не знал. Ладно время покажет…
     И оно показало, что нет – не обиделась. Иначе с чего так получилось, что через неделю к нему подошла Татьяна почти с такой же просьбой. Но Таня была далеко не Лиза, и Мишка иногда на лекции поглядывал на нее. Милое лицо с короткой стрижкой карамельных волос, чуть ниже его ростом и с неплохой, кстати, фигурой.
     – Привет, Миша. Есть проблемка: по начерталке сыплюсь, мне грозит «неуд» за этот чертов кран в разрезе. Говорят, что у тебя дома есть кульман. Поможешь?
     – Кто говорит?
     – Ну, скажем так, птичка в клюве принесла, – кокетливо произнесла Таня.
     – Знаю я эту птичку по имени…
     – Короче, она не виновата. Так ты поможешь? – еще более кокетливо спросила девушка и, чуть наклонив голову, посмотрела в Мишкины глаза.
     От такого взгляда Мишку немного тряхануло изнутри и он понял, что отказать было просто невозможно. Да в общем-то
и не хотелось ей отказывать.
     – Ладно, когда заедешь?
     – Так чего тянуть. После института, зайдем в магазин, купим ватман и поехали. Родители у тебя будут дома?
     – Нет, конечно. Часов до восьми никого...
     – Не повезло, – заговорчески хитро произнесла Таня. – Эх, но кран не ждет, в пятницу надо сдавать. Все договорились, после последней пары у входа в институт.
     До Мишкиного дома добрались быстро и, войдя в квартиру, Татьяна тут же спросила:
     – Ну, и где твой хваленый кульман?
     – Проходи сюда.
     – Ого, хорошая, удобная штука: линейки, угломер. Я такое видела только в кино. Показывай, как это работает.
     Миша прикрепил кнопками ватман, выставил для девушки нужный угол доски и показал нехитрые приемы работы с кульманом.
     – Так все понятно, – радостно констатировала Татьяна. – Дальше я сама.
     – Чай будешь? – поинтересовался Миша.
     – Ага, и бутерброд какой-нибудь тоже.
     Уходя из комнаты, Миша оглянулся на девушку. Стройная фигурка в джинсах застыла над чертежом. «Птичка ей в клювике принесла. Ну-ну..», – подумал он и пошел заваривать чай. Таня ему явно нравилась.
     Чай с бутербродами на скорую руку пили на кухне. Легкий и непринужденный разговор делал перерыв в работе приятным, но надо было торопиться закончить чертеж. Таня убежала в комнату, а Мишка занялся посудой. Кран краном, но не только для этого она решилась приехала к нему. Почему ее так интересовало дома ли родители? И потом этот ее взгляд. Надо бы проверить...
     Миша зашел в комнату. Татьяна трудилась над доской. Он подошел сзади, заглянул через ее плечо на чертеж и положил свои руки ей на плечи.
     – Молодец, Танюха, а хорошо у тебя получается.
     – Да вот стараюсь, – чуть неуверенным голосом отозвалась девушка, но руки его убрать не попросила.
     – Может, тебе помочь? – прошептал Мишка на ухо и приобнял Татьяну.
     – Сейчас чертеж запарю, – в тон ему ответила девушка, прижавшись спиной к Михаилу и откинув голову ему на плечо.
     – Не переживай, мы все исправим, – так же шепотом сказал Мишка и нежно поцеловал девушку в шею, чуть ниже уха.
     Таня выдохнула и уже сама повернулась к Михаилу и, обхватив за шею, прильнула к его губам. Это не был поцелуй страсти, скорее, желанный поцелуй. Его хотели оба. Они сели на диван в комнате, вернее, сел Миша, а Татьяна устроилась у него на коленях, и они продолжали целоваться, наслаждаясь  близостью. Прошло какое-то время прежде чем они оторвались друг от друга.
     – Мишка, спасибо. Я так боялась к тебе подходить, аж, вся дрожала.
     – Мне-то за что? Это Лизавете надо спасибо сказать, что так все устроила. Если честно, я на лекциях частенько посматривал на тебя, но как-то все не решался подойти. Ты всегда в окружении девчонок, да ребята рядом с тобой тоже имелись.
     – Ну и зря не подошел. А то, что ты на меня поглядывал, я знаю. Вот так.
     – Откуда? Я никому не говорил.
     – Глупенький, имеющий уши – да услышит, имеющий глаза – да увидит!
     Это было сказано, как признание, ну, если не в любви, то хотя бы как во влечение друг к другу. И они опять надолго сошлись в поцелуях.
     – Мишка... Мишут, я так не успею дочертить, – освободившись от его объятий, взмолилась Таня.
     – Не переживай. Тебе когда сдавать, в пятницу, правильно? А завтра только вторник. Приедешь завтра и закончишь.
     – Завтра не могу, даже в институт не пойду, есть дела.
     – Хорошо, давай в среду.
     – В среду? Ладно, в среду подойдет. А родители твои будут дома?
     – Конечно, нет, до вечера не будет.
     – Как же мне не везет, – опять заговорщически хитро произнесла Таня. И тут началась новая серия поцелуев…
     …Михаил Егорович почти физически почувствовал нежность этих объятий. Он помнил, как время от времени напрягались их тела и как ее руки обхватывали то его шею, то плечи, то разгоряченное лицо. Глаза у Тани светились радостью. Было заметно, что она волновалась и пыталась скрыть это волнение нашептыванием в Мишкино ухо разной ерунды, совсем неподходящей в данный момент. Миша это понимал и не торопил события, хотя его самого распирали и чувства, и желание стать ближе. Наступил вечер, за окнами стемнело, и он проводил Татьяну до автобусной остановки.
     – До среды? Пока, не скучай, Мишуль, – сказала Таня, подставив для прощального поцелуя свои опухшие губы.
     – Буду скучать, пока, – ответил Мишка и притянул девушку к себе.
     …Вторник тянулся неимоверно долго. Он ходил из угла в угол по квартире постоянно поглядывая на часы. Когда же наступит вечер? А там еще и ночь такая длинная… Танюха не выходила из головы. Его давно так не колбасило, с самой школы. Но там было другое – детское. Хорошее, чистое и правдивое, но детское. Сейчас же в груди зарождалось что-то большое, осознанное, и оно требовало выхода. Боже, только шесть часов вечера. Как долго, что же делать? Зайдя в комнату и сев на диван, где они вчера обнимались, Миша посмотрел на недоделанный Татьянин чертеж. Вот тебе и решение! Он включил свет и встал к кульману. Ну что же сделаем Танюхе подарок…
     …– Обалдеть, Мишуль, я красивее водопроводного крана, да еще в разрезе не видела в жизни, просто бомба! Спасибо, милый – радовалась Татьяна, стоя перед кульманом. – Как ты на это решился и зачем? – опять хитро прищурив глаза и склонив голову, посмотрела она на Мишку.
     – Делать было нечего, скучал по тебе, вот и решил, что если я закончу твой кран, то у нас появится больше времени, – честно признался Миша и приобнял Татьяну сзади за плечи, как день назад.
     – Больше времени… на что? – так же как в прошлый раз прижалась она спиной к Михаилу, откинув голову ему на плечо.
     – Для всего, что ты захочешь, – сказал Миша, сделав ударение на местоимение «ты».
     – Для всего…– повторила задумчиво Татьяна, и повернулась к нему.
     Она заглянула в его глаза и уже без всякого кокетства серьезно спросила:
     – А ты уверен, Миша? Мы ведь шагнем в другую жизнь – как раньше уже не будет.
     – Я уверен, и я этого хочу. Но главное, чтобы ты этого хотела… – почти шепотом ответил он.
     Таня просто вжалась в его тело, уткнувшись головой в грудь. Миша, обхватил ее руками и стоял не шевелясь, понимая, что сейчас творится в голове у девушки. Да и у него самого одна мысль, путаясь, сменяла другую. Но он твердо знал, что не сможет обидеть или даже обидеться на Таню, если она сейчас уйдет. Для любви нужны двое…
     – У тебя есть полотенце? – неожиданно донеслось до Мишкиного слуха.
     – Конечно, я сейчас… Вот держи…
     – Мишуль, я же не лицо хочу сполоснуть. Большое, банное, – рассмеялась Таня.
     – Черт, прости, ну конечно…– растерянно пролепетал Миша.
     …И опять Михаил Егорович, вспоминая, почувствовал, но уже не кожей, а душой трепетное далекое блаженство. Представить только, прошло больше полувека, а все равно где-то внутри, найдя свой тайный уголок, сидит незабываемое сердцу чувство теплоты и нежности от того, что произошло… Это невозможно повторить, как невозможно и забыть, потому что это было в первый раз. Защемило сердце то ли от воспоминаний, толи от того, что оно больное.
     …Таня хоть и была из другого города, но жила не в общежитии, а снимала комнату в коммуналке. Старушка, хозяйка квартиры, была не против, когда там появился Миша. Во-первых, ей нравилась Татьяна, а во-вторых, хоть и молодой, а все же мужчина. В старенькой квартире всегда найдется, что прибить, или что передвинуть. Мишка нашел подработку: устроился ночным сторожем в продовольственный магазин. График ночь через три, плюс бесплатные продукты вполне устраивали и его
и Таню.
     Вот так и жили, вроде не тужили, почти полгода. Но…
     Но влюбленность почему-то не переросла в Любовь.
Михаил Егорович даже сейчас не мог ответить себе: почему тогда они расстались. Произошло это как-то резко, можно сказать, в одночасье. Причем без скандала, без ругани и без упреков, а просто так, по обоюдному согласию. Наверное, невозможно
жить вместе лишь только потому, что человек тебе нравится или ты хорошо к нему относишься. Тут надо такое чувство, когда ты не можешь просто жить, если вы не вместе.
     У Миши и Тани такого чувства не было.
     Почему не было? Вот на этот вопрос Михаил Егорович и не знал ответа. Но зато он точно знал, что если бы они тогда
не сошлись с Татьяной, то он, да и она тоже не получили бы такой жизненный опыт, который впоследствии пригодился им, чтобы каждый нашел свое счастье.
     Таня вышла замуж на втором курсе за пятикурсника с другого факультета, забеременела и взяла академический отпуск. Миша нашел свою любовь, а вместе с ней и жену уже после окончания института. Значит, прав был тот парень на скамейке: жить надо сегодня и сейчас! Пробовать, искать, ошибаться – это и есть жизнь, но она, к сожалению, очень коротка и ее невозможно просчитать.

     Время уже перевалило за обед.
     – Давай присядем, я устала ходить. Мне нужна полная ясность.
     – Да что тут тебе не ясно. Я уже все сказал, больше ничего добавить.
     Напротив него, на свободную скамейку, присела пара, не молодая, лет эдак за пятьдесят,  серьезно-сосредоточенная. Было заметно напряжение не только на их лицах, но и в их движениях, нервных и скованных. Им явно нужно было поговорить наедине, но все скамейки на аллее были заняты, а пожилого мужчину напротив они явно не считали угрозой для их разборки. Михаил Егорович и сам не хотел стать неудобным свидетелем семейной драмы, но подняться и уйти ему было сейчас тяжеловато: неожиданно сердце дало о себе знать, а в такой момент лучше не делать лишних движений. Он сидел, откинувшись на спинку скамейки, и для приличия закрыл глаза, мол, я задремал и вам не мешаю.
     У зрелости свои корректировки и порой жестокие.
     – Слава, я так не могу, я хочу понять. То есть ты считаешь это правильным и необходимым? – донесся до Михаила Егоровича голос женщины, возмущение в котором было адресовано ее спутнику. – Тридцать лет, почти половину жизни вместе, и что – все напрасно? Почему сейчас? Ответь мне, почему именно сейчас? Почему не пять, не десять лет назад, почему сейчас, когда уже все почти заканчивается, ты решил, что надо уходить? Ну, что ты молчишь, ну объясни мне, я должна понять, иначе как жить дальше!?
     – Не кричи, Лиля, я тебя прошу, не надо привлекать внимание. Ты попросила о встрече, я пришел. Сказал тебе честно, как есть, но ты не хочешь меня услышать. Что я тебе еще должен объяснить? То, что я все эти годы просто существовал с тобой и жил только ради нашего сына, чтобы у парня был отец и чтобы он никуда не скатился? Что я пустил свою жизнь под откос, ты это хочешь услышать? Так слушай! Это произошло не сейчас и не вчера. Долгие годы, да что там годы, всю нашу совместную жизнь я ждал, когда сын вырастет, и я смогу наконец-то уйти. Я через пару месяцев после свадьбы понял, что ошибся, чудовищно ошибся, но ты была уже беременна, и я посчитал, невозможным для себя оставить тебя тогда. Ладно, подумал, вот родится ребенок, возможно, она поймет, что семья – это главное в жизни, глядишь, и все наладится. Но нет, ребенок родился, а ничего не наладилось. Ты продолжала жить своей жизнью, как королева, а мы, так сказать, твои подданные. Я работал, занимался хозяйством, ребенком, хорошо, что мне помогала в этом моя мама. А ты, что делала в это время?
     – Я тоже работала…
     – И что дальше? А семья? Ты сколько раз в школе у сына была? Кто уроки с ним делал? Ты знала, чем он увлекается? С кем он дружит, знала?
     – Ты меня упрекаешь?..
     – Нет, я тебя осуждаю и, если честно, считаю этот разговор просто бесполезным, ты все равно не поймешь, ты ведь всегда у нас права. Давай закончим, сил больше нет, я ухожу и все.
     – У тебя появилась женщина? Я права?
     – Ты так ничего и не поняла. Я ухожу ни к кому-то, я ухожу от тебя! Прощай.
     – Слава, ты еще об этом пожалеешь, – фальцетом выкрикнула женщина, и, вскочив со своего места, быстро стала удаляться по аллее.
     Тем временем мужчина достал пачку папирос, закурил, и с явным облегчением выпустил клубы табачного дыма в осеннее небо. Потом взглянул на сидящего напротив пожилого человека. В этом взгляде читалось извинение, что он нечаянно втянул его в их уже несемейный разговор. Михаил Егорович, понял этот взгляд и утвердительно чуть качнул головой, мол, все верно.
В ответ мужчина тоже чуть заметно кивнул, встал со скамейки и пошел по аллее в противоположную уходящей жене сторону.
Михаил Егорович в душе был солидарен с этим мужчиной, ведь и среди его друзей такое тоже бывало. Припомнилось, как однажды его приятель по работе, сидя в гостях вдруг сознался ему, что уходит из семьи, а вернее от жены через сорок лет совместной жизни. Тогда тоже повис логичный вопрос: почему только сейчас, а чего раньше-то не развелись? Ответ поразил своей обескураживающей простотой.
     – Егорыч, понимаешь, как-то все время не хватало. То одно, то другое… Оглянулся, а жизнь уже и прошла.
     – И что, попытаться продолжить нельзя?
     – Так невмоготу же...
     Нормально, да? Человек половину своей жизни мучился. Ну, скажите мне на милость – зачем? Ради детей… А они что, слепые, они что не видят, как ведут себя родители? Да они не только видят, они еще и чувствуют и что самое страшное тоже страдают.
     Хорошо, что у Михаила Егоровича такого не случилось. У него в жизни все сложилось на удивление красиво и по любви. Лена работала вместе с ним в одном конструкторском бюро, так что общая работа, друзья и увлечения сделали их брак счастливым. Ее мягкий и сговорчивый характер был залогом семейного тепла и уюта. Любимая дочь скрепляла их отношения не хуже цемента. Ну, а позже родившийся внучок поставил последнюю печать на семейном документе под названием «Счастливая жизнь». В общем, за почти пятьдесят лет совместной жизни Михаил Егорович не мог припомнить, чего бы такого хотел он изменить или исправить, разве что, хорошо было бы иметь и сына. Но в начале их семейной жизни здоровье Елены
не позволило родить еще одного ребенка. А в остальном, можно сказать, повезло. Хотя, кто может точно определить, что является в семье везеньем, а что результатом каждодневного испытания чувств, понимания и уступок друг другу ради спокойствия и любви?
     Счастье в семью не приходит само собой, его надо выстраивать, причем обоим. Здесь игра в одни ворота не пройдет.
Иначе проиграют все. Жизнь отпустила нам мало времени, и лучше не тратить его впустую, а то и вспомнить будет нечего.
Михаилу Егоровичу вдруг стало приятно от мысли, что они с Леной столько лет прожили вместе, понимая друг друга,
и со стороны складывалось впечатление, что вот так и должно быть. Жаль, только, что старость подкатила незаметно, как бы
из-за угла.

     Старость… Однажды ты начинаешь понимать, что уже не молодой. Твой мозг еще отказывается с этим соглашаться, а тело наоборот усиленно подтверждает правоту понимания. А еще память: вот детство помнит, а где эти чертовы очки не помнит?
Ну, лежали же только сейчас здесь на столе и их уже нет. И не просто «нет», а как-бы «навсегда нет», потому что обыскал все комнаты, но не нашел. Ладно, достал вторые очки. К вечеру случайно наткнулся на первые. Ага, вот где вы были…
Стоп, а где теперь эти?.. Короче, этот почти ежедневный круговорот очков в квартире, как раз и наталкивает на мысль о приближающейся старости. Так что «сбежавшие» очки – это плохой симптом.
     Конечно, не только очки дают знать, что пора остепениться, не быть таким резким. Пора быть повнимательнее в быту,
не спешить на улице, не бежать по лестнице и не лезть куда ни попадя. Настало время  подумать о здоровье… А вот тут, к сожалению, бывает уже слишком поздно.
     Беда ворвалась к ним в дом пять лет назад вмести со страшным диагнозом – онкология…
     Не помогла ни операция, ни химиотерапия, ни… ничего не помогло. Лена угасла практически за три месяца. Всем грузом навалился страх одиночества и полное нежелание что-то делать. Безвозвратная потеря близкого человека занозой сидела в сердце. В опустевшей квартире, где находиться становилось все тяжелее, все отдавалось звенящим эхом. Вот в это время и появилась привычка у Михаила Егоровича уходить в парк, если позволяли погода и здоровье.
     Иногда звонили друзья, но со временем все длиннее становились паузы в разговорах. О чем говорить-то? О том, что время осталось предательски мало? Это и так понятно, что по кругу-то ходить. О болячках и лекарствах – не хотелось говорить
до отвращения. А все эти рассуждения о том, что было раньше и что там еще ждет позже, Михаила Егоровича больше расстраивали, чем успокаивали. Да, и что там позади – медленно исчезающие воспоминания, а что впереди – там  только быстро ускользающее время. Кто-то из великих сказал: «Время сглаживает все, кроме морщин».
     Вот это точно, лучше и не скажешь…
     Михаила Егоровича неожиданно охватило странное чувство: словно он сейчас сидит не в парке на скамейке, а в кинотеатре. Нахлынувшие воспоминания, как пленка. Прокрутила его жизнь, где-то замедляя сюжет, а где-то, наоборот, убыстряя, и все… Невидимый оператор фиксировал на эту пленку выбранные им события личной истории: хорошие и плохие, правильные и
не очень, веселые и грустные… «А вот ты, Егорыч, кто в этом процессе: актер или режиссер? Ты сыграл написанную кем-то роль или все-таки сам ее сочинил и воплотил в жизни, как хотел? Сможешь ответить себе честно, как на духу? Сложно? А чего ты так разволновался-то?!».
     Вот и затылок разболелся. Вроде погода нормальная, но гипертония нет-нет, а дает о себе знать. Затылок ладно, можно перетерпеть, а то, что сильно сдавило грудь – это уже плохо. Где-то в кармане должны быть таблетки от сердца. Михаил Егорович  помнил, что взял их с собой. «Да где же они?! Ага, нашел, черт, только от давления, вторую упаковку забыл на кухне. Ладно, хоть эту приму», – он дрожащими пальцами открыл маленькую коробочку, но тут новый спазм, еще более сильный, навалился на грудь. Дышать стало невыносимо трудно, на лбу выступила испарина, а перед глазами появились разноцветные круги. Голова сама медленно стала опускаться к груди. Он инстинктивно уперся руками в края скамейки, чтобы удержать равновесие, выронив при этом коробочку с таблетками. «Воздуху не хватает, черт, хоть бы глоток.. Плохи дела…
Похоже, Егорыч, что твое кино закончилось…– испуганной мыслью пронеслось у него в голове. – Жаль, ах, как жаль…
Ванечка маленький будет плакать… Прости меня, малыш».
     Проходившая мимо девушка с собачкой остановилась напротив скамейки. Собачка натянула поводок в сторону сидящей фигуры, но вдруг резко и жалобно тявкнула и забилась в ноги хозяйке. Девушка пару раз обратилась к пожилому мужчине, но ответа не последовало. Заподозрив неладное, она вызвала по телефону скорую помощь…
     Михаил Егорович уже не слышал, как подъехала машина, как из нее вышел молодой врач в синем комбинезоне и как девушка сбивчиво пыталась рассказывала ему о том, что увидела. Он уже не чувствовал прикосновение врача, когда тот пощупал пульс на его шее, а потом приподнял веки, заглядывая в уже другой мир, куда неспешно ушел Михаил Егорович.
     – Паша, подойди сюда, помоги уложить, – крикнул врач санитару.
     – Что все? – спросил Паша, вылезая из машины.
     – Да…
     – Понятно… Жалко, как это все нелепо…
     – Что ты имеешь ввиду?
     – Да, вот так… нелепо… на скамейке, в одиночестве, – продолжил санитар.
     – А ты считаешь, что на больничной койке в душной, шестиместной палате лучше? – поинтересовался врач.
     – Ну, не знаю, не знаю… Хотя, если подумать, получается, что на свежем воздухе, так сказать, под шепот осеннего листопада… Возможно, ты и прав, – согласился Паша.
     И в этот момент, в кармана пальто у старика, раздался мелодичный телефонный звонок. Врач посмотрел на санитара, как-то тяжеловато вздохнул и достал настойчиво звеневший мобильник. На экране высветилось имя – Ванечка…

     …Город погрузился в ночь. На небе проявилась осенняя луна: холодная и яркая. Слабый ветерок гулял между деревьев. Падали листья, тихо шурша, покрывая собой дорожки небольшого парка. Далеко за полночь, когда Луна бросила свой неземной свет на аллею, на ней появился кот. Он бесшумно подошел к печально известной скамейке и легко запрыгнул на нее. Несколько минут оглядывался по сторонам, и, никого не заметив, улегся на холодные деревянные рейки. Потом свернулся калачиком и закрыл глаза. Большой кленовый лист, сорванный с ветки порывом ветра, медленно кружа, опустился на него, накрыв словно одеялом. Но спящий кот на это даже не отреагировал.
     Ему почему-то именно здесь было уютно и спокойно…