Руская Эстетика 5

Часть 5

Основы жизненной и творческой русской эстетической гармонии. Ходасевич свидетель эпохи.

Ходасевич, как свидетель своей эпохи оставил Нам с Вами кроме общего околокультурного фона того общества и многие портреты его «героев-сатанистов» разного плана и масштаба. Одним из них был зловещий чекист Дзержинский, который стоял особняком в этом ряду отпетых революционных сатанистов, и Ходасевич совершенно мистически подметил, что тот играл роль в том революционном шабаше «неподкупного  робеспьера» из истории французской революции. К этому знаковому моменту Мы с Вами еще вернемся. И так Ходасевич на смерть Дзержинского: -

«Парадный спектакль в Большом театре. Лучше сказать - смесь спектакля с заседанием. В тот вечер мне показали Дзержинского. Наша ложа была ближайшая к царской. Дзержинский сидел в царской, совсем близко от меня. Больше я его никогда не видел.

У Дзержинского было сухое, серое лицо. Острый нос, острая бородка, острая верхняя губа, выдающаяся вперед, как часто бывает у поляков. Выглядывая из потертого мехового воротничка, Дзержинский мне показался не волком, а эдаким рваным волчком, вечно голодным и вечно злым. Такие бросаются на добычу первыми, но им мало перепадает. Вскоре они отбегают в сторону, искусанные товарищами и голодные пуще прежнего.

О личной жизни Дзержинского не ходило рассказов. Кажется, ее и не было. Он был «вечный труженик». Пока верхи - Каменевы, Луначарские - потягивали коньячок, а низы - мелкие чекисты, комиссары, коменданты - - глушили эстонский спирт, Дзержинский не уставал «работать».

Не будем отягощать памяти о нем - несовершенными преступлениями. Достаточно совершённых. По-видимому, Дзержинский не воровал, не пьянствовал, не нагревал рук на казенных поставках, не насиловал артисток подведомственных театров. Судя по всему, он лично был бескорыстен. В большевистском бунте он исполнял роль «неподкупного». Однажды затвердив Маркса и уверовав в Ленина, он, как машина, как человеческая мясорубка, действовал, уже не рассуждая. Он никогда не был «вождем» или «идеологом», а лишь последовательным учеником и добросовестным исполнителем.

 (революция была второй жизненной манией психопата Дзержинского, в первой он так же истово стремился стать исполнителем религиозных католических ритуалов – ксендзом и русофобия в нем жила, как ненависть к православию и русскому народу его носителю; но затем, как то в бесовских контактах, приобретя личного беса, круто поменял свое религиозное пристрастие на «учение» революционного марксизма-сатанизма В.М.)

 Его однажды пустили в ход - и он сделал все, что было в его силах. А силы были нечеловеческие: машинные. Сказать, что у него «золотое сердце», было хуже чем подло: глупо. Потому что не только «золотого», но и самого лютого сердца у него не было. Была шестерня. И она работала, покуда не стерлась.

Разумеется, были перебои и в этой машине. Тут действовал атавизм: ведь шестерня все-таки происходила от человеческого сердца. Дзержинский был сделан Лениным

 (через этого кровавого упыря, сатаниста-параноика, одержимого жаждой мести за повешенного брата, которая постепенно перешла в голую маниакальную паранойю – Ленина, тот напитал своего ученика духом марксизма-сатанизма, с его неутолимой жаждой «классовой борьбы», как в дальнейшем пития этим мертвяком живой крови и энергии, предсмертным излучением исходящей из погибающих жертв революционного Молоха В.М.)

из человека, как доктор Моро делает людей из зверей... Покойного Виленкина Дзержинский допрашивал сам. Уж не знаю, что было при этом, только впоследствии машина стала давать перебои. Рассказывая одному писателю о допросе Виленкина, Дзержинский, по-видимому, галлюцинировал, говорил двумя голосами, за себя и за Виленкина. Писатель передавал мне, что это было очень страшно и похоже на то, как в Художественном театре изображается разговор Ивана Карамазова с чертом.

В период болезни Ленина, а затем после его смерти многим большевикам пришлось действовать не машинально, не «по наряду», а по собственному разумению. В довершение беды, НЭП потребовал действий не по разрушению и пресечению, а в направлении непредусмотренном. В число таких «строителей поневоле» попал и Дзержинский.

 (восстановителей, погубленного в революционном экстазе большевиками, транспорта и промышленности и, как злобная насмешка над здравым смыслом – «воспитания» миллионов детей-сирот в колониях-коммунах, своих и всех иных «революционных жертв» В.М.)

 Но ни в Наркомпути, ни, особенно, в Совнархозе он ничего не сделал. Поставить их на такую «высоту», как ЧК, было ему не по силам. Единственное, что он мог, - это нагнать страху на подчиненных. Действовало его ужасное имя. В одной из своих «хозяйственных» речей (на одном из тех безплодных, безчисленных заседаний, с обязательными пустыми резолюциями, которыми так тешились большевики «воспитывая» свою секту рядовых руководителей изуверов, стоя «социалистическое общество» В.М.) он недавно сказал:

- Меня боятся, но...

Дальше шло много разных «но», которые все свидетельствовали о его бессилии. Убивать легко, творить трудно.

Это знают большевики, и, конечно, раздастся теперь очередной лозунг:

«Дзержинский умер, но дело его живет».

Основное дело, заплечное мастерство, в котором силен каждый коммунист и к которому каждый имеет касательство.

А вот - рассказ того же вышеуказанного писателя.

Однажды этот писатель застал где-то компанию: Воровский, X и неизвестный поляк-инженер. Инженер с пылом говорит о каких-то широких планах вроде электрификации. Все в восторге, наперебой расхваливают инженера и чуть ли не обнимают. А когда он уходит, большевики говорят писателю, кивая на дверь:

- Последние часы бедняга догуливает. Сегодня его арестуют - и к стенке...

- Как? Почему?

- Польский шпион. Он еще не знает, что нам все известно.

- Почему же его просто не арестуют?..

- А потому, что надо еще от него добыть кое-какие сведения. Не уйдет.

Так - Воровский и X работали на Дзержинского, в должности обыкновенных провокаторов...

Дзержинский умер, но дело его живет».

Что можно сказать в заключение? Подвести итог прозрениям Ходасевича.

А как же ему не жить, этому «делу дзержинского» – сатанизм уже век правит страшный бал в России. Вот так и любым примитивным исполнителям, как нынешней Росгвардии, придали личного «живого беса» Дзержинского, так и иным всем общественным структурам бесов-либералов, придают иную бесовщину.

Я смотрю по ТВ интервью корреспондента, молодой хорошенькой девочки с таким же молодым человеком. Все идет житейской чередой пока интервьюерша, вдруг одеревенев лицом, задает собеседнику вопрос - «А что Вы думаете о теме гендера?». Вопрос совершенно сатанистский. У собеседника спрашивают не личное мнение, а допрашивают на камеру о жизненной позиции, и здесь вопрос-пытка, шаг в сторону и публичная карьера интервьюера закончена. Мы с Вами уже не замечаем сатанизма разлитого по публичному полю. Нам навязывают поклонение разным отвратительным шутам - сатанистам певцам-музыкантам, типа какого то «шнура» или «пугачихи» с «филей». Нас попсовой масс культурой, с актерствующими мелкими и крупными бесами, погружают в «торговую развлекаловку» и этому сатанизму на государственном уровне нет конца.

А вот зарисовка Ходасевича из «Белого коридора» о разговоре с сестрой Троцкого, она же жена Каменева: -

Ольга Давыдовна возвращается и говорит сокрушенным голосом:

- Что за несчастный мальчик! Хворает уже больше месяца! Совсем уже было поправился - а вот сегодня опять ему хуже. А ведь какой способный! Прекрасно учится, необыкновенно живо всё схватывает, прямо на лету! Всего четырнадцать лет (кажется, она сказала именно четырнадцать) - а уже сорганизовал союз молодых коммунистов из кремлевских ребят... У них всё на военную ногу.

Если не ошибаюсь, этот потешный полк маленького Каменева развился впоследствии в комсомол. О сыне Ольга Давыдовна говорит долго, неинтересно, но мне даже приятно слушать от нее эти человеческие, не из книжек нахватанные слова. И даже становится жаль ее: живет в каких-то затверженных абстракциях, схемах, мыслях, не ею созданных. Говорит о работницах, которых не знает, об искусстве, которого тоже не знает и не понимает. А вероятно, если бы взялась за посильное и подходящее дело - была бы хорошим зубным врачем... или просто хорошей хозяйкой, доброй матерью. Ведь вот есть же в ней настоящее материнское чувство...

И вдруг...

Вдруг - отвратительно, безобразно, постыдно, без всякого перехода, без паузы, как привычный следователь, который хочет поймать свидетеля, Ольга Каменева ошарашивает меня вопросом:

- А как по-вашему, Балтрушайтис искренне сочувствует советской власти?

Этот шпионский вопрос вдвойне мерзок потому, что Балтрушайтис, как всем известно, личный знакомый Каменевых. Он бывает у них запросто, а между тем, Ольга Давыдовна шпионит о нем окольными путями. И этот вопрос еще вчетверо, вдесятеро, в тысячу раз мерзок тем, когда и как задан. Оказывается, она говорила о больном сыне для того только, чтобы неожиданней подцепить меня. Вслед за вопросом о благонадежности Балтрушайтиса она спрашивает о Бальмонте, о Брюсове, о целом ряде писателей. При этом, она изо всех сил глядит мне в лицо. Ни оборвать, ни замять этот разговор нельзя, потому что это для нее будет значить, что тема о любви писателей к советской власти кажется мне рискованной. И вот я поддерживаю этот разговор, как ни в чем ни бывало, и мы беседуем, перебирая знакомых одного за другим, и выходит по моим сведениям, что всё это люди с точки зрения преданности советской власти отменнейшие. Похоже на разговор. Чичикова с Маниловым. Вся трудность для меня заключается в том, что о каждом человеке надо сказать по-разному, но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-нибудь показался Ольге Давыдовне менее благонадежным, чем другие».


Здесь надо понимать, что речь идет о скрытом, всячески замаскированном  сатанизме, от культов изуверского клана халдейских жрецов, обладателей тайных разрушительных знаний. Эти древние изуверы поставили своей целью порабощение мира народов, а их верные последователи вчерашних и сегодняшних времен подпитку  своего догматического существования  производят массовыми человеческими жертвами «революций» и «реформ»,  кровью и муками народов, откуда черпают свою жизненную энергию. Подобные идеи «измов», через управленческий импульс организационной структуры многослойного масонства, они превратили в мировую религию либералистики, где марксизм одно из его направлений исключительно для примитивной черни народов, своего рода изуверское сектанство. Идея одна «отнять и поделить» на словах для всех примитивных «марксистов», а убить и присвоить «до сэбэ» на деле.