Подозрительная доброта

Время наступило странное, непонятное. Окружающий мир захлебнулся в сиропе дешёвой сентиментальности. Со всех экранов льются истории о великой любви, жертвенности. В наушниках скрепят стихи о страсти, каждый второй роман — это новый виток в попытке растрогать, размягчить, выжать слезу. И от этого действительно хочется плакать, но не от умиления, а от тоски. От того, как затаскали, обшарпали, превратили самое важное чувство в конвейерный продукт. И чем громче кричат о любви, тем острее её недостаток в обычной, затёртой жизни.

Злоба, конечно, никуда не делась. Она кипит в комментариях, сочится в бытовых разговорах, стала привычным фоном. На это уже даже не горько — привычно. А вот с добротой творится нечто непонятное, тревожное. Её не просто не замечают. Её подозревают. Ей не верят. Её преследуют взглядами, полными немого, колючего вопроса: «Чего тебе надо?»

На дворе зима. Бабушка, стуча палкой, идет вдоль сугроба. Безумная! Скользко же, снежно, морозно, дома бы сидела! Но, видно, одиночество хуже страха. Порой четыре стены становятся душной клеткой, когда каждый час, проведенный в доме, кажется тяжелым засовом на дверях жизни. И ползут они, бедные, к людям. Упадет? И пусть! Вокруг народ, кто-нибудь да поднимет! А если еще горестно вздыхать и охать…

Она не смогла пройти, страшно ведь! Сам идешь кое-как, а бабуля — просто фантастика! Протянутая рука вызывает умиление, бабушка счастлива, добилась внимания, день удался!

Доброта идет молча, улыбается, поддакивает, выслушивает истории. Часто однообразные и тяжелые. Что поделать. Жизнь застоялась… заболотилась… Пусть говорит о чем хочет.

Но вот проходит время, поток слов иссякает, и появляется напряжение, холодок: «А чего это ты мне помогаешь? Мать Тереза что ли? Все мимо прошли, ни один не остановился, а ты и руку предложила, и сумку взяла. Украсть что ли хочешь?»

Да нет там ничего, но подозрительные слова уже сорвались с языка… Ох, бабушка… За что ты так?

Провожает до магазина, а там бабуля расцветает. Делать покупки — особое удовольствие, даже для старушки… Прикупив пряников, бабушка ковыляет к выходу. Доброта услужливо открывает перед ней дверь. «А на закорки не посадишь?» — язвит бабушка. Радостно ей на душе, весело. А вот Доброте не до смеха, скукожилась вся от унижения…

«А вы ей кто?» — интересуется из-за прилавка продавец. Доброта оборачивается и кротко шелестит: «Никто. Проходила мимо». «Ты в дом-то ее не пускай, — советует на «дорожку» продавщица, — вдруг мошенница!» — назидает бабулю. Невесело Доброте, горестно и непонятно. Она единственная не прошла мимо, а её унизили подозрениями…

Они вышли на улицу. Молчание повисло между ними, густое, холодное. Медленно ковыляя дошли до дома бабушки. Доброта протянула сумку.

— До квартиры дойдёте?
— Дойду, дойду, не маленькая, — буркнула бабушка, уже не глядя на неё.

Она постояла, глядя, как маленькая сгорбленная фигурка медленно удаляется, цепляясь за стены. В груди была пустота и тихая, привычная горечь. Она была единственной, кто не прошёл мимо. И за это её унизили подозрением, обругали словно застали преступницу на месте преступления. Неужели так теперь и надо? Доброта в наше время — это действие, требующее оправдательных документов. А свидетельских показаний в её пользу обычно не находится.

Она повернулась и пошла своей дорогой. Снег хрустел под ногами пронзительно. Впереди зажигались фонари, окрашивая сугробы в жёлтый, почти домашний, но неласковый цвет. Она думала о бабушке, которая сейчас, наверное, тоже чувствует себя несчастной, обманутой, хотя вроде бы «победила» в этой схватке недоверия. Думала о продавщице, которая, закрыв магазин, тоже побредёт в свою тихую, возможно, такую же одинокую клетку. И о себе — сделавшую что-то простое, человеческое, и получившую в ответ лишь щепотку соли на рану.

Странная, непонятная жизнь. От нее иной раз плакать хочется. Но будто уже и не от чего. Ничего странного ведь не произошло?