Серов. Девушка, освещенная солнцем

С выставки В.А.Серова в Третьяковской галерее. Девушка, освещенная солнцем, Маша Симонович и ее фото.

Во время осмотра фотографий и текстов, связанных с жизнью Серова я сделал для себя маленькое открытие: обнаружил в экспозиции фотографию Маши Симонович — «Девушки, освещенной солнцем». Фотография 1884 года, когда Маше было 20 лет. На этой фотографии она очень похожа на «Девушку, освещенную солнцем», но более юная. На картине она и выглядит старше: ведь в год написания картины (1888-й) ей было 24 года. Я сразу влюбился в фотографию. Валентин Александрович не покривил против истины: Маша Симонович была именно такая.

Выше на фото слева Маша Симонович 1884 года. На фото справа фрагмент картины Серова «Девушка, освещенная солнцем» 1888 года:

Самое интересное, я потом искал в интернете фотографию Маши Симонович 1884 года. Не нашел. Так что эта публикация фотографии в интернете будет, по всей видимости, первой.
К сожалению, эта фотография хуже по качеству по сравнению с оригинальной, более размытая. Она получена с помощью мобильника; съемка была в не очень освещенном помещении; оригинальная фотография лежала под стеклом, размером немного меньше книжной страницы.
  ___________________________________________________________

Валентин Александрович Серов незадолго до смерти фактически признал, что "Девушка, освещенная солнцем" — лучшая его картина. В ноябре 1911 года первый его биограф Игорь Грабарь и Серов рассматривали в Третьяковской галерее Девушку, освещенную солнцем. "Он долго стоял перед ней, — вспоминает Грабарь, — пристально ее рассматривая и не говоря ни слова. Потом махнул рукой и сказал, не столько мне, сколько в пространство: "Написал вот эту вещь, а потом всю жизнь, как не пыжился, ничего уже не вышло, тут весь выдохся".
«Дивная вещь, одна из лучших во всей Третьяковской галерее. До такой степени совершенна, так свежа, нова», –– восхищался «Девушкой, освещенной солнцем» И. Грабарь.

По моему мнению "Девушка, освещенная солнцем" — величайший шедевр, ничуть не уступает "Джоконде" Леонардо и "Сикстинской мадонне" Рафаэля. Я ее боготворю всю свою сознательную жизнь. На выставке Серова стоял перед ней как завороженный в общей сложности больше часа.

Из воспоминаний Марии Яковлевны Симонович-Львовой:
«Однажды Серов искал себе работу и предложил мне позировать, –– вспоминала Мария Яковлевна в 1937 году. –– После долгих поисков в саду, наконец, остановились под деревом, где солнце скользило по лицу через листву. Задача была трудная и интересная для художника –– добиться сходства и вместе с тем игры солнца на лице. Помнится, Серов взял полотно, на котором было уже что-то начато, не то чей-то заброшенный портрет, не то какой-то пейзаж, перевернув его вниз головой, другого полотна под рукой не оказалось.
– Тут будем писать, – сказал он.
Сеансы происходили по утрам и после обеда –– по целым дням, я с удовольствием позировала знаменитому художнику, каким мы его тогда считали, правда, еще не признанному в обществе, но давно уже признанному у нас в семье… Мы работали запоем, оба одинаково увлекаясь, он –– удачным писанием, я –– важностью своего назначения.
–– Писаться! –– раздавался его голос в саду, откуда он меня звал. Усаживая с наибольшей точностью на скамье под деревом, он руководил мною в постановке головы, никогда ничего не произнося, а только показывая рукой в воздухе. Вообще, он никогда ничего не говорил. Мы оба чувствовали, что разговор или даже произнесенное какое-нибудь слово уже не только меняет выражение лица, но перемещает его в пространстве и выбивает нас обоих из того созидательного настроения»…
…«Дорожка в саду, где мы устроились, –– продолжает свой рассказ Мария Яковлевна, –– вела к усадьбе, и многие посетители, направляясь к дому, останавливались, смотрели, иногда высказывали свое мнение о сходстве. Серов всегда выслушивал все, что ему говорили о его живописи, подвергал высказанное мнение строгому анализу, иногда ограничиваясь одной улыбкой, или посылая острое словцо в адрес удаляющегося критика. Часто такие посетители жестоко действовали на него, и он говорил с унынием: «Ведь вот, поди же, знаю, что он ничего не смыслит в живописи, а умеет сказать, что хоть бросай все, всю охоту к работе отобьет!» Он не боялся ни соскоблить, ни стереть ту свою живопись, которая его не удовлетворила, и тогда часть лица и рук шла насмарку: он терпеливо и упорно доискивался своего живописного идеала»…