Витки одной спирали 13

Через какие-нибудь полтора часа прежний кабинет Хауса, давно уже трансформировавшийся в кабинет Чейза, напоминает ставку главнокомандующего: стол завален плёнками и распечатками, на доске - схема разреза по краю нижней челюсти, тут же пришпилена во много раз увеличенная репродукция гистологического среза слюнной железы. И ещё стоит на подоконнике - для наглядности - раззявленный череп, почему-то напоминающей мне пиратскую франшизу про Джека-Воробья – цветной банданы не хватает.
Чейз стоит, упираясь кулаками в столешницу, и гипнотизирует распечатки взглядом, Хаус занимается любимым пенспиннингом, при этом раскачиваясь на неустойчивом на задних ножках стуле, закинул ноги на стол и мешает Чейзу смотреть. Я гляжу на доску, вспоминая автора изображённого на ней хирургического доступа – Лауэрс, что ли? Роберт и Грег забились в угол дивана подальше от нас и препираются там очень тихо, на грани слышимости. И я знаю, о чём. Грег уже должен был поговорить с матерью Якена, объяснить ей печальные перспективы, может быть даже покаяться в своей халатности - умеренно, конечно, чтобы не спровоцировать судебного иска прямо сейчас, но всё-таки покаяться, извиниться и, по-возможности, взять подпись - согласие на наше безумное лечение. А он этого не сделал. Уложил парня в палату, провёл сканирование, взял кровь ещё на чёртову прорву показателей, надёргал биоптатов отовсюду, откуда смог, но при этом не то, чтобы молча – язык у него подвешен и не застаивается подолгу, однако, весь трёп его был, я уверен, совершенно неинформативен. На мой взгляд, правильно, потому что мы ещё сами не пришли к чёткому соглашению. А вот Роберт торопит, потому что для него нужно поскорее достичь определённого уровня стабильности – и для себя, и для Грега – и закрыть вопрос. Роб – человек дела. Его девиз: «споткнулся, упал – сделай выводы, вставай и иди дальше». Он если и склонен к рефлексиям, то уж никак не по убежавшему молоку, а только по чему-то насущному, корректируемому – нам бы поучиться.  Но и он матери мальчика ничего не сказал – тут уже вмешалась корпоративная этика, к которой у него чувствительность, как у настроенного нано-датчика. Я даже не уверен, что слово «рак» вообще прозвучало, а уж «терминальная стадия» точно сказано не было.
Но, по большому счёту, без осведомлённости и подписи миссис Фейслес под «информированным согласием» мы зря сейчас обсуждаем ход предстоящей операции, и Чейз зря упирает в стол кулаки, а Хаус зря посвистывает и вертит в пальцах ... Господи, морковную палочку!
- При таком поражении, - прерывает, наконец, молчание Чейз, - можно попробовать сохранить нижнечелюстной сустав - ради возможности пластики, но всю лимфоидную ткань из-под дна полости нужно будет удалять дочиста. Вместе со слюнными железами. Значит, мы его не только в Квазимодо превратим, но и лишим возможности есть через рот, и откроем ворота инфекции.
- Мы ещё не просканировали на отдалённые метастазы, - говорю я, жмурясь и тиская пальцами кожу век, оттого, что мне очень уж не хочется этого говорить. - Может оказаться, что игра вообще не стоит свеч. Калечить пацана ради двух месяцев жизни?
Они смотрят на меня с осуждением, и даже Хаус выгибает бровь особенным образом.
- Ну, ладно, пяти, пяти, - поспешно поправляюсь я, отмахиваясь от них обеими руками.
Между прочим, мне когда-то шесть давали. Сколько лет назад, дайте вспомнить… Ого! Уже двадцать с лишним. Настроение чуть-чуть, самую малость повышается  - на толщину альбомного листа примерно.
- Существует же химиотерапия! - прорезается сипловатый голос у моего наследника.
Вот оно. Отцы и дети. Разные поколения, разные взгляды. Молодости свойственно неверие в пессимум, особенно если сам приложил к нему руку.
Мы с Чейзом понимающе переглядываемся. Хаус откусывает крысиный комбикорм. Мне, честно говоря, хочется хлопнуть его по руке и крикнуть: "фу!" - я еле удерживаюсь.
- Химиотерапия, - говорит Хаус, хрупкая морковными опилками, - помогает продержаться до радикального удаления или отсрочить агонию.
- Продлить агонию, - поправляю я. - Ненадолго. Да, мы боремся за каждый день - на то мы и онкологи. Но только в данном случае здравомыслящий человек на нашу победу дайма не поставит.
И против моей воли в моём голосе упрёк. Грегу упрёк.
- Вот именно, - насмешливо встревает вдруг Хаус. - На то вы и онкологи, ваш успех - когда больной умирает чуть помедленнее, чем мог бы. Нас с Чейзом такой расклад не устраивает - верно? - и он, качнувшись вперёд и чуть не слетев со стула, дружески хлопает Чейза по всё ещё воткнутому в столешницу кулаку.
Это хорошо рассчитанный жест, чтобы польстить Чейзу. Пусть ему уже под шестьдесят, но с молодости въевшаяся жажда одобрения от босса и сейчас даёт себя знать. И, по сути, Хаус делает сейчас то же, что делает рыбак, бросая в воду тихой заводи пшённую крупу или прикупленных в специальном магазине мелких червячков. Самое смешное, что Чейз это прекрасно понимает. Но всё равно ведётся. У него даже выражение лица меняется на какое-то глуповато-победное, но оно его не портит, как испортило бы, скажем, меня, а, пожалуй, даже красит. Он от этого кажется моложе.
- Ну что, в итоге, мы возьмёмся? - спрашивает Хаус, и это выглядит, как передача Чейзу права решающего голоса. Та же пшённая крупа, хотя по всем правилам так и следовало бы. Решать хирургу. Но вот это условное наклонение, это «бы» меня почему-то реально бесит. Бесит, хотя затея моя. И это я, по большому счёту, спровоцировал Хауса. Тысячу раз так было. Хаус не отказывает мне – пора привыкнуть. Что бы ни говорил, в итоге будет по–моему, особенно если я продавливаю что-то безумное, разрушительное, вредное, рисковое и донельзя глупое. Кто может переманипулировать манипулятора? А кто будет после рефлексировать и мучиться совестью? И это из раза в раз, из раза в раз. Танец на граблях. Где мой отпускатель грехов с несуществующего туманного берега? Ждёт у границы сна, чтобы быстро и точно разъяснить мне, кто тут гад, а кто святой? Но ведь он - это я? Или нет? Что такое совесть? Внутренняя суть самого человека или чуждая внутренняя суть, не боящаяся экзорцизма? Верующим проще, они это называют «страх божий», но мне мешает уверовать медицинское образование, и я, как отец Монтанелли, должен донести на своего сына этой чуждой сущности, в существование которой даже поверить не могу.
«Я мучаюсь совестью и прошу индульгенции, но я это из-за Грега - слышишь ты, пацан в джинсах и гавайские с логотипами рок-групп? Не из-за мальчика, между прочим, которому умирать, а из-за оболтуса, возомнившего себя кем-то выше неуверенности и сомнений, авиценной-гиппократом-доктором Дуллитлом, чёрт бы его побрал!»
И я, не выдержав, срываюсь и выдёргиваю морковную палочку у Хауса изо рта:
- Прекрати уже жрать этот крысиный корм!
- Боишься, у меня зубы отрастут больше, чем у тебя? - мирно осведомляется он, возвращая палочку себе.
- Ага. Хвост, - говорю. - Голый и чешуйчатый. Будет волочиться за тобой по коридору на радость уборщикам.
Грег тихонько хмыкает - похоже, представил себе. Роберт, наоборот, чрезмерно серьёзен. А Чейз вроде и улыбнулся, но как-то очень уж отстранённо, рассеянно - я понимаю, что он уже в операционной, заводит гибкую пилу Джильи за бугор нижней челюсти, готовясь отпилить ребёнку всю нижнюю половину лица.
Фейслес его фамилия. Вот уж, действительно, шутка провидения. Но живой Гуинплен лучше мёртвого Кленчарли, и если «джи-эйч» сработает ...
- Так ты берёшься или нет? - спрашивает Хаус Чейза тоном таким лёгким и праздным, словно они обсуждают, с чем бутерброд заказать - с ветчиной или с тунцом, а не планируют провести ребёнку операцию неслыханной травматизации с сомнительными показаниями.
- Я берусь, если вы берётесь, - отвечает Чейз с неуверенностью новобранца, отправленного прикрывать отборную дивизию десанта. А я вспоминаю, что его старшенькая, между прочим, давно сохнет по Грегу, и это кроме того, что он - наставник и должен быть в ответе за тех, «кого поручили». И я знаю точно, что в других обстоятельствах ни он, ни Хаус на это не пошли бы. Целая бригада спасает задницу моего сына с риском для собственной карьеры, а то и свободы, и я не на первых ролях. Я, можно сказать, даже вообще в стороне и в тени, и меня, кажется, именно поэтому бесит хруст морковной палочки и готовность Чейза пилить и резать только потому, что Хаус игриво хлопнул его по кулаку. А вот хлопнулся бы сам Хаус при этом со своего двухногого раскачивающегося стула - и мне, пожалуй, стало бы легче. Что ты об этом скажешь, парень с туманного берега, а?
- Возьми согласие у матери, - говорит Хаус.
Он сидит к Грегу спиной и даже движения не делает, чтобы обозначить, что обращается к нему, но Грег немедленно вскакивает с места и выходит с такой поспешностью, словно ему приспичило.
- Идём, - говорит Чейз Роберту, пытаясь изо всех сил копировать манеру экселенца. Да где ему! Он поставит Роберта «на крючки» - это понятно. Хаус должен быть задействован хотя бы через свой генетический материал, и сейчас он должен с ним всё это обговорить предметно. Роберт это тоже прекрасно понимает и идёт за Чейзом с готовностью.
Мы остаёмся вдвоём. Хаус с грохотом возвращает стул на все четыре ноги.
- Эраре гуманум эст, - говорит он, оставляя, наконец, сушёную морковку в покое. – У каждого врача – своё кладбище. Каких тебе ещё банальностей наговорить, чтобы ты успокоился? Питаешься чувством вины, и так изголодался, что готов его вырывать изо рта у собственного сына? Уймись уже, а?
Я вздыхаю и гляжу в сторону.
- Он – хороший парень, - говорит Хаус ещё. – Со временем будет хорошим врачом. Лучше тебя. Может быть, даже лучше меня. Просто ему ещё нет шестидесяти. И сорока. И тридцати. Ему даже двадцати пять ещё нет. Смерть где-то далеко, боль где-то в учебниках. Это пройдёт, и скоро. Сначала он убьёт нечаянно. Потом – нарочно. Потом поймёт, что это – не всемогущество, а повинность, а потом, что это не повинность – а просто работа врача. Но выпороть его всё равно надо. И не обязательно тебе. Ты – любящий папочка, ты и должен прикрывать. Все это понимают и принимают, и ни в чьих глазах ты при этом монстром не выглядишь, не парься. Но ты – не он, а он – не ты. Перегрызи уже эту пуповину, Уилсон – патер. Отпусти его плавать без спасательного жилета своей ответственности за каждый его пук. Он не потонет – хочешь на спор?
Ответить я не успеваю – в комнату входит Форман, и вид у Формана настолько многообещающий, что мы с Хаусом оба втягиваем головы в плечи.