Феникс

    Прежде всего спешу заверить: все остались живы. И даже почти здоровы. Во всяком случае, в тот день, когда дамы из нашей писательской организации навещали Леву в больнице, бинты уже сняли. Ожоги оказались неглубокими и скоро заживут окончательно. На их месте уже образовалась гладкая, нежная, как у младенца, розовая кожица. Лечащий врач полагает, что рубцовых изменений остаться не должно (дамы шепотом передавали друг другу это сообщение). Леву вопрос о рубцах очень беспокоил, да и сейчас еще беспокоит, ведь наш общий знакомый гордится своей внешностью. Однажды он (без видимых на то оснований) решил, что весьма похож на Оскара Уайльда . Приставал ко всем, намекая на свое сходство с английским классиком. Обижался, когда собеседник сходства не усматривал. Носил белые хрустящие рубашки и черные пиджаки со старомодным цветком в петлице. Говорил нараспев и немного в нос ( впрочем, не берусь утверждать, что он делал это сознательно, возможно, то был просто насморк). Добился того, что какие-то невоспитанные молодые люди грубо выразились насчет его нетрадиционной ориентации.
Тогда Лева опомнился и немного присмирел. Обстриг свои роскошные седые кудри, придававшие ему сходство не с Оскаром Уайльдом, а с жизнерадостным дымчатым пуделем.Убрал цветок из петлицы и неясного происхождения прононс. Словом, переменился. Ему начало казаться, что теперь лицо его до боли напоминает лик великого русского поэта С.А. Есенина, правда, немного постаревшего. Пожилого Есенина.Леву возраст, однако, не смущает. Он до сих пор остается юношей бледным со взором горящим и, видимо, пребудет таковым до конца своих дней. Сначала он был юным юношей.Потом, довольно долго, числился юношей зрелым  и одновременно - молодым поэтом. Молодым поэтом он оставался лет до пятидесяти. Считается, что после пятидесяти  поэт получает право праздновать свои юбилеи и, стало быть, дозревает окончательно. Теперь Лева - зрелый поэт и одновременно пожилой юноша, что открывает для него новые волнующие возможности.
   Себя он, разумеется, считает вечно молодым.Такие мелочи, как местами отсутствующие зубы, остеохондроз и хронический простатит, ему пока удается игнорировать. Никто не знает, каких усилий это ему стоит. Упорство, с которым Лева держится за свою молодость, внушает невольное уважение к этому человеку. Интересно отметить, что к возрасту женщин, встречающихся ему на жизненном пути, вечно юный Лева предъявляет совсем иные требования. Его муза всегда не старше шестнадцати лет. Девушек от двадцати до тридцати он называет дамами, а после тридцати - старухами. При этом ко всем обращается на ты. "Здорово, старуха! Как жисть? Скрипишь помаленьку?" -может гаркнуть какой-нибудь элегантной особе из чиновниц, сверкающей приветливой искусственной улыбкой и натуральными бриллиантами на театральной премьере.И еще пояснит своей несовершеннолетней спутнице: "Училка моя. Физику у нас вела". Элегантная особа от такой наглости немедленно заливается вишневым румянцем возмущения, а наглец, весьма довольный собой, с хохотом топает мимо.
    Знакомство со школьницами требует от поэта особых навыков. Лева обычно знакомится на автобусных остановках, читая девушкам стихи. Со мной такой случай произошел лет двадцать тому назад, когда я еще относилась к категории муз и возвращалась  летним вечером  домой из библиотеки. Была я в ту пору надменной, близорукой и любила читать философов-позитивистов. Кстати, близорукость часто сочетается с надменностью. Стесняясь дефекта зрения, надеваешь на лицо маску надменности: дескать, не вижу вас в упор (а ведь так оно и есть). А там на почве одиночества и до изучения позитивистов недалеко.И вот, никого вокруг не видя из-за такого сочетания (очки я в ту пору в сумочке носила, чтобы не затмевали мою красоту), стою на остановке, и вдруг откуда ни возьмись появляется передо мной странный человек: томный взгляд (это я позже различила), волосы до плеч (в ту пору - с проседью), гавайская пестрая рубашка , сандалии на босу ногу и недоеденный пирожок в руке. Встал напротив, переложил пирожок в другую руку, небрежно откинул волосы со лба и начал читать стихи. Стихи, помню, были очень сильными. Особенно те из них, что написал Александр Блок. Из прочих запомнились такие строчки:
      По реке Оке пароход плывет,
      И душа моя вдалеке поет.
    Но подкупило меня не это. Читавший остановился, перевел дух, в одно мгновенье  проглотил остатки жирного пирожка и одобрительно заметил: "А я вас знаю. Вы - поэтесса Ольга Никитина. Я хорошо знаком с вашим творчеством и внимательно слежу за развитием молодого литературного дарованья". От охватившего меня восторга я чуть книжки не уронила. Кто еще в ту пору внимательно следил за развитием моего литературного дарованья?  Папа, предавшийся более осмысленной профессии, искренне считал все мои стихотворческие попытки блажью. Для того, чтобы окончательно в этом убедиться, отвел меня к знакомому фармацевту, пописывавшему на досуге. Тот повертел в руках тонкую тетрадку, пожал плечами, глубокомысленно промычал: "М-м-мда... темно", - да и вернул ее папе.Тем дело и кончилось. Вообще родителям стоило бы повнимательнее следить если не за литературным развитием дочери, то хотя бы за ней самой. Тогда бы мне не пришло в голову вступать в литературные диспуты  с незнакомцами на остановках.На мое счастье, Лева был вполне безобиден. Установив, что мы - родственные души, он схватил меня за руку и , не переставая читать стихи (уж и не помню, чьи именно), потащил меня по вечерним улицам в розовом мареве заката, по заброшенным яблоневым садам в хрусте сухих травинок, по темному парку с качелями, похожими сбоку на пасущегося жирафа... Вскоре обнаружилось, что мы сидим на старой парковой скамейке, и Лева в паузах между стихами пытается меня поцеловать. А потерпев неудачу, взволнованно говорит о вечном огне поэзии - "творческом, чисто творческом, заметь себе это",- выжигающем его душу изнутри. Лицо поэта в неверном свете фонарей выглядело весьма одухотворенным. Сложная, богатая натура. Глубокие чувства. И причина этих чувств - я, юная и прекрасная Ольга Никитина. А что? Так и должно быть. Так мне тогда казалось. "Две столь одухотворенные личности должны быть близки", - настойчиво и вкрадчиво внушал мне стихотворец. И возобновлял свои попытки к сближению. Без особого, впрочем, успеха. Какая-то толика благоразумия во мне все же оставалась. Мимо нас с шутками и смехом прошла компания молодых людей и девушек. Молодость плескалась в них и переливалась через край. Я вышла из состояния оцепенения. С ужасом посмотрела на часы: полдвенадцатого!
    Представила, что скажет папа, когда я вернусь домой. Стряхнула с платья Левины руки и сухие травинки и решительно направилась к выходу из парка, не обращая внимания на причитания раздосадованного поэта. Он понуро шел следом. Стихов, правда, уже не читал, но высказывал надежду встретиться со мной вновь, в более благоприятной обстановке. Обещал прочесть новые, самые свежие опусы.Познакомить со своими друзьями-поэтами. Покатать на лодке по Оке. А я все думала:  что же скажет папа?
    Папа сказал именно то, что я и предполагала. И даже немного больше, что меня удивило: он ведь очень сдержанный человек.Он также в нескольких энергичных выражениях охарактеризовал Леву, его человеческую сущность и намерения, что показалось мне уже не только удивительным, но и обидным. Ведь Лева, как ни крути, был поэтом, настоящим поэтом. Пусть даже не все его стихи мне понравились, но что с того? Папина язвительная характеристика метила не только в Леву, но и во всех поэтов мира. В наше поэтическое племя.  В Леву, в меня, в Александра Блока. Этого я перенести не могла. Лева мгновенно вырос в моих глазах - не понятая миром, трагическая фигура. В пику папе я решила отправиться на свидание.
    Свидание состоялось через два дня в котельной, где Лева трудился - кочегаром? истопником? оператором? Я не очень разбиралась в различиях между этими профессиями. В общем, Лева там трудился. В ту пору в творческих кругах было модно работать в котельной. Считалось хорошим тоном. Во-первых, никто не упрекнет в тунеядстве.Во-вторых, работа не слишком обременительная - знай себе поглядывай за показателями давления и температуры, а денег платят хоть и не слишком много, но побольше, чем инженеру или учителю.В-третьих, далеко не каждому доступна такая роскошь, как рабочий кабинет, а в котельной тихо  и тепло,обстановка способствует творческому процессу, а также задушевным встречам с единомышленниками за бутылочкой портвейна. В общем, место лучше котельной для творческой личности найти трудно.
    Я в котельной была впервые. Все-таки - девочка из приличной семьи, с портвейном пока не знакомая.Из живых поэтов знакомая с одним только Левой. Мне там сразу очень понравилось. Под потолком и вокруг нас изгибались, переплетаясь, толстые змееподобные трубы. Дрожали стрелки манометров. Лева, искусительно улыбаясь, рассказывал о том, какой он страстный мужчина. Напрасно старался. Моя неопытность мешала мне правильно оценить Левины во всех отношениях выдающиеся достоинства, они меня скорее отпугивали.
   Потом он снова читал мне стихи - свои и чужие. Пытался взять за руку. Мы сидели вдвоем в тихом, немного пыльном помещении. Мой близорукий взгляд рассеянно скользил по щуплой фигуре поэта. На Леве была белая рубашка с романтически расстегнутым воротом, старые спортивные брюки, а на ногах - зеленые домашние тапочки. О ,слепая юность! Ты многое принимаешь за чистую монету, ты часто путаешь наглость со смелостью, чужую трусость и эгоизм оправдываешь сложными жизненными обстоятельствами,ты заблуждаешься и с жаром исправляешь свои прежние ошибки, совершая при этом новые. И лишь одно кажется тебе совершенно непростительным. Романтический герой не должен быть смешным. Юность ищет героев и презирает шутов. Потом она обучится науке компромисса.Но пока ищет себе героев даже там, где их нет, и высокомерно проходит мимо того, кто кажется ей смешным. Лева в зеленых тапочках был непоправимо смешон. Может быть, позднее он показался бы мне трогательным. Но позднее я уже была для него старовата. Стало быть, не судьба.
    Мы вышли на свежий воздух. Недавно прошел дождь. На тонких ветках вишен повисли дождевые капли.Мы стояли под деревом, и Лева, поеживаясь от падавших сверху капель, говорил мне:
   _-Ты похожа на лань. У тебя такая стать. - Он помолчал немного и с горечью добавил: - Тебе таких слов никто больше не скажет.
   "Скажут", - холодно думала я.
   - Ну, будь, - поэт повернулся и пошел обратно в котельную, немного сутулый, печальный и смешной. Тапочки оставляли в грязи двора четкие узорчатые следы. Я вздохнула и отправилась домой.
     Потом надолго потеряла леву из виду. Иногда только до меня доходили обросшие домыслами и комментариями рассказы о Левиных художествах. То он с группой психически неуравновешенных подростков читает свой цикл любовных стихотворений "Баллада о Мадонне", забравшись зачем-то на здание городской Думы.Видимо, Дума показалась Леве достойным пьедесталом для памятника самому себе. То он якобы разводится со своей многотерпеливой женой, со спокойной мудростью поившей чаем с баранками все неисчислимые полчища школьников и школьниц во время поэтических бдений, проходивших в холодное время года в Левиной квартире. То есть квартира, конечно, принадлежала этой славной женщине, незаметной и верной спутнице поэта. У самого поэта отродясь не водилось никакого имущества, кроме старой гитары и нескольких белых рубашек.Лева даже немного гордился своим аскетизмом. Когда знакомые упрекали его в непрактичности, интересовались, что он оставит в наследство двум подрастающим сыновьям, Лева, слегка рисуясь, говорил:
  -Я оставлю детям свое имя. Разве этого недостаточно?
   И вот этот непутевый отец семейства,в очередной раз влюбившись в какую-то Танечку или Эльвиру, взял свою гитару и ушел из семьи насовсем. Через два дня, правда, вернулся. Пал в ноги жене. Жена пожалела поэта и, как всегда, приняла его в свои теплые, слегка обвисшие объятья.
   Последняя новость, касавшаяся моего знакомого, звучала вполне правдоподобно. В одной из городских школ Лева, втершийся в доверие к директрисе, основал "Театр Русского Рока".Сделать из рока театр, а то и балаган - вполне в Левином духе. Там он обучал подрастающее поколение писанию стихов, игре на электрогитаре и других электрических инструментах и утверждению своей личностной позиции (в тех случаях, когда она совпадала с Левиной). По вечерам здание школы, казалось, вот-вот расколется от сотрясавших его стены звуков, похожих на те, какие образуются при вбивании в землю свай, и от хриплых воплей; в освещенных окнах метались пляшущие в иком танце силуэты. Проходящие мимо школы старушки испуганно крестились, а жители соседних домов писали заявления в полицию, требуя прекратить это безобразие. Но несмотря на все неудобства и протесты, имевших источником существование "Театра Русского Рока",директриса по какой-то непонятной, ей одной ведомой причине считала нужным Левину затею поддерживать.Возможно, она была слегка  похожа на Левину многотерпеливую жену. Или сама в детстве мечтала кривляться и прыгать необузданно под грохочущую музыку, но не довелось. Как бы то ни было Лева уверился в ее поддержке и совершенно распоясался.
   Безобразие, однако, прекратилось само собой. Старенькая школьная электропроводка не выдержала накала роковых страстей, заискрилась, но увлеченные своим буйством Левины последователи этого не заметили. Обои задымились и вспыхнули. Погас свет. Рокеры заметались в потемках, мгновенно превратившись из опьяненных звуками любимцев публики в испуганных детей. Лева, надо отдать ему должное, не растерялся. Стулом разбил окно. Выбросил на снег самое ценное - аппаратуру. По пожарной лестнице вывел из школы трех-четырех муз. За ними потянулись притихшие, огорченные своим негеройским поведением мальчишки. Лева вышел последним, как капитан с тонущего корабля. Сбившись в кучку, деятели русского рока завороженно смотрели на пылавшую изнутри школу. Стекла лопались с неприятным звуком. Из окон валил черный дым. Вскоре сгустившуюся было тишину ночи разорвала сирена подъезжавшей пожарной машины.
   История умалчивает о том, как расхлебывала бедная директриса последствия своей чрезмерной снисходительности к забавам пожилого юноши.Требовать же от Левы ответственности за содеянное по меньшей мере наивно. Тем более что он сам пострадал от ожогов. Не говоря уже об испорченной аппаратуре. Полулежа в больничной палате на чистых домашних простынях, постеленных любящей супругой, Лева лениво перебирал гитарные струны и ждал прихода дамско-писательской депутации. А депутация уже поднималась по лестнице.Она несла поэту белые гвоздики и рыжие апельсины. Самая бойкая писательница осторожно приоткрыла дверь палаты и заглянула внутрь. Опаленный огнем пожара, Лева выглядел задумчивым и интересным. Пощипывая струны, он тихонечко напевал:
   - Из пепла я , как Феникс, воскресаю,
     И вновь мирскую красоту спасаю...
  Дамы переглянулись и вошли в палату.