Как Тарковский своровал сценарий фильма у друга

Идея снять фильм о великом русском иконописце принадлежала актёру Василию Ливанову, который мечтал сыграть роль Рублёва.

 Ливанов закончил Московскую художественную школу при Академии художеств СССР, он прекрасно рисовал и в юности много времени проводил в Третьяковской галерее, где есть зал Андрея Рублёва.

---------------------------------

Наша с Андроном дружба закончилась в 1962 году.

Я снимался у Алексея Сахарова в фильме  «Коллеги», и когда в плотном графике выпала пара свободных дней, поехал в Суздаль.



Время будто отмотало несколько столетий назад — я душой перенесся в средневековую Русь... В той поездке у меня и родился замысел фильма про Андрея Рублева, главную роль в котором буду играть сам.

Приезжаю, полный впечатлений и планов, на Николину гору и тут же получаю приглашение на шашлыки к Митьке Шебалину — знаменитому альту из струнного квартета имени Бородина.

Среди гостей вижу Андрона и его друга Андрея Тарковского. И с ходу по наивности молодой начинаю им все выкладывать.

Даже концовку расписываю в деталях: дескать, сам фильм должен быть черно-белым, а последняя часть, где фрески Рублева, русские пейзажи с летящими над землей конями, церкви, колокола, — цветная.

Глаза у Тарковского горят, и он все время повторяет: «Сыр, такой сыр!» Было у него в ходу такое выражение, означавшее полный восторг. Втроем договариваемся: как только закончу сниматься, сразу садимся за написание сценария.

Последний день работы над «Коллегами» — и вечером я первым делом звоню Андрону:

— Все, я освободился! Когда начинаем?

— Что начинаем?

— Рублева!

— А мы уже все написали.

— Как написали?

— Так, написали. Сценарий готов. Ты, старичок, это... не расстраивайся. Мы тебя вставим в титры.

Я редко позволяю себе орать на кого-то, тем более — матом. А тут из моих уст пошел такой текст, что находившиеся на даче женщины выбежали в сад.

Как же я переживал это воровство! Но еще больше — предательство Андрона. Кончаловскому собственный поступок тоже не давал покоя, и он решил со мной встретиться.

Один на один не рискнул — видимо, боялся, что набью морду. В гаранты мирных переговоров взял Генку Шпаликова, который в то время, сняв флигилек за домом Михалковых, писал сценарий «Я шагаю по Москве». Гена был удивительным человеком: кристально чистым, невероятно добрым, всегда всех прощал. Я Шпаликова очень любил, и Андрон об этом знал.

Гена позвонил мне вскоре после полудня:

— Вась, ты можешь вечером ко мне заглянуть?

— Могу, конечно.

А в чем дело?

— Придешь — узнаешь.

Вечером я из озорства залез в Генкину светелку на втором этаже через балкон. Мы посмеялись, подурачились, помутузили друг друга. Наконец я спросил:

— Чего звал-то?

И тут из-за шкафа появляется Андрон:

— Это я его попросил. Вась, прости меня, пожалуйста!

Андрон проявил дальновидность — присутствие Генки действительно меня сдержало. Глядя Андрону в глаза, я сказал:

— Ты предал нашу детскую дружбу. Я прощаю тебя. Мы будем здороваться, может быть, даже общаться, но мое доверие к тебе, человеческое и дружеское, утрачено навсегда...

Потом я узнал, что они с Тарковским искали на роль Рублева человека одного со мной физического типа.

Предлагали пробоваться художнику Алексею Шмаринову, с которым мы — это все отмечали — были очень похожи.

Лешка отказался: «Ребята, вы что?! Я же не актер и за не свое дело не возьмусь». Ко мне Андрон с Андреем обратиться даже не посмели — знали, каким будет ответ.


....



Поскольку я продолжал еще сильно болеть историей с «Андреем Рублевым», решил поведать ее Самуилу Яковлевичу.

Выслушав меня, Маршак сказал: «У настоящего художника вообще ничего нельзя украсть. У художника можно украсть золотые часы, но золотые часы редко бывают у настоящих художников».

И всю мою боль, горечь, досаду как рукой сняло!

Но Тарковскому я все-таки врезал.

 Случилось это, правда, много позже и к «Андрею Рублеву» не имело никакого отношения. Мы с Леной, которая в ту пору еще была моей невестой, и одним из приятелей сидели в ресторане Дома кино, а за столом неподалеку гуляла компания во главе с Тарковским.

Чего его к нам понесло — не знаю. Накачан он был порядком, начал костерить актеров, потом перешел на личности и сказал гадость про моего отца. Такого я снести не мог: встал и врезал.

Тарковский, покачнувшись, устоял. Однако по поплывшим глазам было видно: парень в нокдауне. Кто-то тут же вызвал милицию, приезда которой мы решили не дожидаться. Рассчитались и пошли. Когда спускались по лестнице, навстречу нам поднимался наряд.

Следующим утром звонок. В трубке — голос Тарковского:

— Слушай, а чего вчера произошло? За что ты меня?

— За дело.

— Ты так меня ударил, что я сегодня жевать не могу.

— Ничего, это пройдет, — пообещал я и повесил трубку.


---------------

Василий Ливанов