Глава 49. Ветер, нашедший приют

Синьи упала на сиденье, как мешок с песком. Тело отозвалось на касание холодной ткани сиденья всеобщей болью. Мускулы обмякли, жилы словно налились не кровью, а застывающим цементом. Дверь захлопнулась, и в боковом зеркале замаячил покосившийся силуэт. Мопед. Её мопед. Вернее, тот, на котором она примчалась сюда. Теперь он стоял у тротуара, брошенный и жалкий.

«Кто-то утром выйдет и не найдёт его под окнами», — мелькнула мысль. И на душе стало неловко, будто украла кусок чьего-то обычного, мирного утра.

Рядом тяжело опустился Шэнъюй, и машина аж осела на пружины. Запах крови, пота и городской ночи смешался в тесном салоне. Он повернул ключ. Двигатель рыкнул, заглох, выдохнув клубы бензиновых паров. Шэнъюй стиснул зубы, терпя волну боли от резкого движения, и повернул ключ снова. На этот раз мотор заурчал.

— Ты... на нём приехала? — спросил Фань, проследив за её взглядом.

Она улыбнулась. Улыбка получилась натянутой, и кивнула.

— Украла?

Смесь стыда и абсурда шевельнулось под рёбрами. Хотелось отшутиться, сказать «одолжила». Но внутри была только выжженная пустота, и сил на лишнее движение души не оставалось. Она просто снова кивнула, опустив глаза на свои окровавленные ладони.

Шэнъюй выдохнул. Превозмогая спазм в боку, он потянулся назад, нащупал рюкзак и швырнул ей на колени.

— Сфотографируй. И отправь Уцзи, — сказал он, включая передачу. — Пусть вернут хозяину.

Синьи послушно нащупала в рюкзаке телефон. Яркость экрана в кромешной темноте ударила по сетчатке. В носу свербило от едкой, въевшейся в память крови. Пальцами, которые помнили хватку пистолета лучше, чем клавиатуру, она сделала снимок и отправила Уцзи.

— Спасибо, — шёпот растворился в урчании двигателя.

Машина тронулась, унося их прочь, но взгляд Синьи, словно на невидимой резинке, цеплялся за убывающее в темноте здание клуба. Там остались Лунцзян и Хошэнь. Столпы не показали себя, но она улавливала знакомые ноты. Они наблюдали. И не вмешались. Оставили её пробиваться через всё в одиночку. Это был урок? Испытание на прочность? Или они и вправду верили, что она справится?

Взгляд, оторвавшись от зеркала заднего вида, упал на согнувшуюся фигуру рядом. Лоу Фань ёжился в кресле, пытаясь держать спину прямо, но натужная осанка лишь подчёркивала полное изнеможение. Синяки проступали фиолетовыми провалами на лице. В салоне было темно, лишь бледный свет фонарей скользил по его профилю, выхватывая скулу в синеватом отливе. Что-то сжалось внутри, похожее на досаду.

Мысль поползла дальше. Он не мог справиться с той толпой в одиночку. Наверняка помогли руки Ордена. Значит знали, кто он. И всё же не тронули. Выжидали её решения?

— Тебе нехорошо? — голос Фаня пробился сквозь густой туман усталости, в котором она тонула. — Ты вся дрожишь.

Попыталась улыбнуться. Получилось что-то кривое, натянутое.

— Всё нормально, Фань. Просто вымоталась.

Слова прозвучали выгоревшими. Ей не хотелось говорить. Не хотелось даже думать.

— Только не засыпай, — сказал он с нарочитой строгостью, но с той же измотанностью. — Клевать носом начнёшь — остановлюсь у обочины и буду трясти.

Она лишь кивнула, уткнувшись лбом в холодное стекло. За окном плыл город — мокрый снег, прилипавший к асфальту, редкие жёлтые огни фонарей, растворённые в сырой, пронизывающей темноте. Разметка тянулась ровными, гипнотическими полосами, уводя в никуда. Дремота уже начала сковывать веки...

И в этот миг ночь за спиной разорвалась.

Всё пространство там, где должен был оставаться клуб, вывернулось наизнанку слепой, яростной белизной. Судорожный блеск, последний выдох места, которое в одно мгновение перестало существовать. Салон на миг озарился призрачным светом.

Только через несколько ударов сердца докатился звук. Не грохот, а глухой, маслянистый удар, будто огромную дверь захлопнули где-то на краю мира. Машина чуть дрогнула на ухабе.

Синьи резко обернулась, вжавшись в сиденье. Там, где ещё несколько минут назад бился неоновый пульс клуба, в чёрное небо вздымался, клубясь, живой купол из багрового огня, обёрнутое ворохом чёрного дыма. Он медленно расползался, поглощая звёзды.

Дыхание перехватило.

Хошэнь.

Он прикрыл. Замёл следы, о которых она даже не подумала. Она бы так и оставила груду тел, отпечатки, улики. Дёрнула тигра за хвост и ушла, не обернувшись. Детская, самоубийственная наивность.

Машина, не сбавляя хода, катилась дальше, в сторону Нанкина. Синьи снова опустила голову на стекло. Холод проникал сквозь кожу, отрезвляя. За окном мелькали потухшие витрины, обледеневшие деревья. А где-то на самом дне сознания, в такт лёгкой дрожи кузова, коварно зрела мысль, которую уже нельзя было игнорировать: а если это ложь? Весь он? Может ли он солгать?

Но его мелодия... Она прорвалась на свободу. Раньше, как шёпот, который она едва улавливала, напрягая слух. Теперь же она лилась легко и открыто, чистым, простым дуновением, звучащим в унисон с дыханием. Лёгкий, прозрачный шелест ветра в молодой листве, но... без тени былой скрытности или той фальшивой сладости, что звучала в голосе дядюшки Е. Лишь усталость — глубокая, всепоглощающая. И едва уловимая тонкая трещинка, будто тростинка вот-вот сломается под напором.

На этот сломанный шелест просился чистый, ясный перезвон Колокольчиков Мэйлина.

Закрыв глаза, она погрузилась в звук, и поверх усталости и боли, словно сама собой, из обрывков впечатлений, сложилась новая, странная мелодия. В ней сплелись оглушительный грохот выстрелов, тихий, надломленный шелест его ветра и её собственная, ещё не оформившаяся вера. Он открыл ей самую суть своего звука. Правда оказалась в тысячу раз сложнее, страшнее и... честнее, чем она могла вообразить.

Он был им. Сыном Е Цзишэна. Предателя. И всё же Лоу Фанем, чья помощь, теплота в глазах, готовность прийти, уже была его собственной правдой. И этим всё было сказано.

Когда машина подъехала к клинике, время уже далеко перевалило за полночь. Мотор заглох, и во внезапной тишине стало слышно, как хрустит под колёсами тонкий наст снега.

В холле, при неровном свете лампы, царила придавленная тишина. Воздух пах пылью, бетонной крошкой и чем-то едким, химическим. Администратор, словно лунатик, медленно сметала веником осколки стекла. Звон каждого кусочка о совок отдавался в тишине. Байхэ, отгородившись от всех спиной, водил пальцами по краю свежей пробоины в стене, измеряя пальцами её размеры. Рядом Лэтянь с каким-то исступлённым упорством вытирала одно и то же место на столешнице. Тряпка ходила по кругу со скрипучим, назойливым звуком, размазывая грязь в мутные разводы.

Бытовой, нормальный звук уборки оказался сильнее любого кошмара. У Синьи из груди вырвался не то смешок, не то стон. Всё, что держало в вертикальном положении последние часы, лопнуло разом. Ноги стали ватными. Она грузно облокотилась на дверной косяк, и наконец отдалась леденящей дрожи, которая вытряхивала из костей последние силы.

Лэтянь медленно подняла голову. Взгляд скользнул мимо, зацепился за тень, и вернулся. Глаза округлились. Тряпка соскользнула с рук и шлёпнулась на пол. Пустота в глазах преобразилась в мучительное, медленное узнавание, перешедшее в немую панику. Губы дрогнули, сложившись в форму для крика, но вырвалось лишь тихое «о-о-о…»

Байхэ обернулся последним. Взгляд за секунду снял показания со всей картины: Синьи, сползающую по косяку с кровавым пятном, проступающим сквозь ткань; Лоу Фаня, перекошенного гримасой боли и держащегося за дверь; Лэтянь, застывшую в оцепенении с лицом, на котором читался чистый ужас. Ни тени удивления, ни лишних вопросов. Он лишь резко махнул рукой в сторону коридора, ведущего в операционную.

— За мной. Быстро.

Байхэ уже шёл вперёд, не оглядываясь. Синьи, с трудом оторвав плечо от косяка, сделала шаг, и мир с его пылью, осколками стекла и тихим ужасом остался за глухим щелчком захлопнувшейся двери.

Операционная встретила их ослепительной, безжалостной белизной. Пахло антисептиком и цветами — запах, вытравливающий память о порохе и крови. Байхэ на мгновение остановил на них свой оценивающий взгляд. Скользнул по Синьи, впившейся пальцами в тёмное, мокрое пятно на боку. Перебросил на Шэнъюя, который из последних сил держал спину прямо, но тело предательски заваливалось влево, выдавая сломанные рёбра.

— Раздевайтесь.

Он не повысил тона, просто кивнул подбородком в сторону белой ширмы у стены. Синьи встретилась глазами с Лоу Фанем. Взгляд ясно просил дать ей хотя бы иллюзию уединения. Он кивнул, почти незаметно, и сделал шаг назад, к двери.

— Нет, — голос Байхэ остановил его на месте. — Ты тоже.

Лоу Фань замер. Медленно моргнул, будто мозг с перегрузкой обрабатывал эти три слова. Растерянность и короткая вспышка паники промелькнули в глазах.

— За ширму, — Байхэ уже надевал на руки стерильные перчатки. — Один — справа. Другой — слева.

Они снова переглянулись. Румянец прилил к лицу Синьи горячей, глупой волной, но под ним не было сил даже на смущение. Ноги подкашивались, в висках стучало. Единственным желанием было рухнуть на холодный кафель и провалиться в небытие.

Байхэ, не отрываясь от подготовки инструментов, бросил через плечо одно слово:

— Живее.

Ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Лоу Фань моргнул, словно пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Он стоял, слегка пошатываясь от слабости, вцепившись в ширму. Взгляд, скользнув по полу, искал в безупречной плитке указаний, как вести себя, когда ты подозреваемый на минном поле. Приказ Байхэ был спасением и пыткой одновременно, разрешением остаться и приговором к мучительной неловкости.

Ян Шаньу, игнорируя его метания, сосредоточился на Синьи. Холодные, уверенные пальцы врача легли на край раны, и девушка непроизвольно сжалась, впиваясь ногтями в край стола.

— Не смертельно, — отчеканил он. — Зашью. Неделю антибиотиков, — он протянул ей сложенную прохладную простыню. — На стол.

Пока она, закусив губу, пыталась улечься на леденящий кожу металл, врач обернулся к Лоу Фаню. Тот так и не сдвинулся с места, будто вмёрз в плитку.

— Рёбра, — констатировал врач без эмоций. — Не учили группироваться?

Е Шэнъюй лишь глубже втянул голову в плечи, превратившись в сгорбленный комок напряжения. Ответа не последовало, только короткий, шипящий выдох сквозь зубы. Когда точные, безжалостные пальцы Байхэ врезались в бок, нащупывая перелом, тело парня корчилось в немой судороге. Выдох вырвался хриплым, сдавленным стоном, который он заглушил, прикусив собственную щеку. Он не отпрянул, но всё его существо застыло в твёрдой, болезненной скорлупе, готовое треснуть.

— Здесь, — произнёс Байхэ, чуть усиливая давление на источник боли. — Два ребра. Закрытый перелом.

Шэнъюй зажмурился так сильно, что у висков выступили капельки пота, а перед глазами закружились и поплыли чёрные, пульсирующие пятна.

— Нос ты себе поставил грамотно, — добавил врач, с почти неуловимым одобрением. — Сиди. Не дыши глубоко. Он швырнул ему вторую простыню. — Я сначала с госпожой Ли разберусь. Потом укол и рентген сделаем.

Тишина нарушалась только ритмичным, тяжёлым дыханием Синьи и короткими, отрывистыми вздохами Шэнъюя. Байхэ работал быстро и точно: шипение антисептика, металлический звон инструментов в лотке, острое, колющее ощущение нити, стягивающей плоть. Наконец он откинулся, сорвал перчатки с громким, резиновым щелчком и швырнул их в бак.

— Всё. Одевайся, — он даже не посмотрел на неё, уже набирая в шприц обезболивающее. — Иди в кабинет.

Свежие швы жгли кожу при каждом движении, и Синьи уже натягивала куртку, но её взгляд намертво прилип к Лоу Фаню. Тот сидел на краю стола, бледный, как простыня под ним.

— Я… я останусь, — выдохнула она.

Байхэ очень медленно повернул к ней голову. Синьи явственно ощутила, как по спине, прямо поверх только что затянутых ран, проползла волна мурашек.

— Я сказал. В кабинет, — голос не изменился, но в нём появилась не допускающая возражений плотина. — С ним всё будет в порядке. Иди.

Она вышла. Дверь операционной защёлкнулась за спиной, и на секунду в коридоре её охватила полная, оглушающая тишина. Веки налились свинцом и предательски слипались. «Скорей бы… — пронеслось в голове тусклой, но настойчивой мыслью. — …мы наконец пошли… домой».

Она медленно двинулась к кабинету. Когда рука легла на ручку и толкнула дверь, перед ней предстала картина: тёплый, желтоватый свет настольной лампы, а под ним металась Лэтянь. Учительница лихорадочно суетилась у стола: брякала чайником, со звяканьем расставляла фарфоровые чашки, с преувеличенной аккуратностью шуршала упаковкой быстрой лапши.

Синьи застыла в дверях. Сознание, затянутое густым туманом усталости, с трудом фокусировалось на суетливой сцене.

Глаза учительницы блестели слишком ярко, как от высокой температуры. Но уголки улыбки были натянуты, а пальцы, поправлявшие чашку, мелко-мелко дрожали. И главное — тишина. Обычно учительница тут же начинала говорить: жаловаться, шутить, сыпать вопросами. Сейчас она молчала.

В ушах Синьи ещё стоял гул выстрелов, в ноздрях щипало от пыли. А здесь... здесь пахло чаем и лапшой. И стояла Лэтянь, будто вынырнула из параллельного мира, где не было ни стрельбы, ни крови, а случилось что-то хорошее. Что-то, отчего в привычной, земной учительнице вдруг запульсировала странная, сбивчивая и пьянящая нота. Она звучала не как обычная весенняя суета, а как яркий, почти торжествующий цветок, пробившийся сквозь трещину в асфальте.

— Вы где так пострадали? — тихо спросила Лэтянь, когда Синьи подошла ближе. Она сделала глубокий вдох, будто собираясь с мыслями. — Вас сильно побили.

— Да, — не стала ничего рассказывать Синьи. — Но всё уже закончилось.

— Вот и славно, — плечи дрогнули, сбрасывая тень былого напряжения. Но нервы по-прежнему играли, выдавая себя мелкой дрожью. Чайник в руке качнулся, и несколько капель упало на стол. Учительница цокнула и грубо вытерла их ладонью, будто стирая улику своей неловкости.

— А вы что здесь делаете? В такой час…

Лэтянь вспыхнула так, словно поймали на чём-то запретном.

— Шаньцзы попросил остаться, — пробормотала учительница. — Трудно одному разобрать всё это…

Она оборвала фразу и резко подняла голову, будто что-то только что поняла. Лицо сменило выражение: удивление, задумчивость, недовольство — всё пронеслось одно за другим. Надула губы, точно обиженный ребёнок. Синьи стало даже тепло от этой простоты. По Лэтянь можно было читать, что у неё на душе. Байхэ наверняка видел каждую её мысль, будто страницы раскрытой книги.

Она и правда была милой. Простой и обычной, но тёплой. И такая противоположность Байхэ.

— Синьи… можно тебя спросить? — начала Лэтянь, будто заранее испытывая неловкость за сам вопрос.

Синьи подняла взгляд и едва заметно кивнула.

— Вы же… довольно близко общаетесь с Ян Шаньу, да? — Лэтянь говорила тихо, словно боясь, что даже стены осудят за любопытство. Странно было слышать от неё «Ян Шаньу» — без привычного «чурбан», «деревянный» или каких-то ещё поддразниваний.

— Наверное, да, — ответила Синьи.

Лэтянь выдохнула, собираясь с духом:

— Он сегодня… после всего этого… — она неопределённо махнула рукой в сторону коридора, — он долго на меня смотрел. Потом велел остаться. Как ты думаешь… что он хотел? Просто помочь прибраться? Или… — на последнем слове голос почти исчез.

Синьи легонько, почти незаметно улыбнулась:

— Я сомневаюсь, что доктор Ян зовёт кого-то просто для уборки. Если бы было нужно, он сказал бы прямо. «Возьми тряпку», «Протри там».

Лэтянь нахмурилась.

— Он… — продолжила Синьи, стараясь подобрать слова. — Ему сложно переносить рядом людей. Всегда ставит границу. «Сядь». «Выйди». «Не мешай». А если он говорит… «заткнись»… — Синьи сделала короткую паузу, — то значит, он вас уже включил внутрь своего круга. Видит вас. Допускает.

Лэтянь слушала, и на лице медленно проступало узнавание, будто всплывали давно забытые жесты Шаньцзы, его резкость, которая почему-то никогда не задевала по-настоящему.

— «Заткнись»… это доверие? — глухо произнесла она. — Но мне он говорил только «замолчи». И вот так смотрел…

Она попыталась изобразить выражение Шаньу: вытянулась, втянула голову в плечи, поджала верхнюю губу, делая вид, что удивиться этому миру ниже её достоинства.

Синьи тихо фыркнула, и сразу скривилась от боли в боку.

— Его почти невозможно вывести из себя, — прошептала она, немного отдышавшись. — Если у вас получается… значит, вы исключение. В хорошем смысле. Я думаю… вы ему нравитесь.

Губы Лэтянь беззвучно сложились в «о», будто хотела что-то сказать, но забыла все слова. Она сунула кулаки в карманы, и наконец резко отвернулась, сделав вид, что её безмерно занимает состояние лапши в чашке.

— Ешь, — сказала она чуть строже, чем хотелось бы. — Лапша остывает. Сейчас Фань придёт… поедите вместе.

Но Синьи уже уловила лёгкое позвякивание колокольчиков. Она улыбнулась ещё до того, как дверь распахнулась, и на пороге появился Лю Мэйлин.

Он ступил бесшумно, всё тот же суровый, собранный мужчина. Но Синьи, слышала истинную мелодию. Для неё он был олицетворением той самой светлой, хрустальной чистоты, что звенела в его душе.

— Лин-гэ! — сорвалось с губ, и, забыв о боли, рванулась на встречу. Острый спазм в боку заставил вздрогнуть и схватиться за рёбра, но доплелась и обняла за талию, прижавшись щекой к прохладной ткани танчжуана.

Ладонь Линфэна привычно осторожно легла ей на макушку.

Лэтянь, наблюдая за сценой, нахмурилась. Глаза оценили сурового мужчину, и вернулись к Синьи, прильнувшей к нему, как к родному.

— Гэ? — переспросила она, явно сбитая с толку фамильярностью. — У тебя разве… остались братья?

— Это Лю Мэйлин, — пояснила она, сияя. — Он... дядя. Нет, скорее, старший брат. Лин-гэ, это Ао Лэтянь, моя учительница химии, — голос стал чуть теплее, с лёгкой, понимающей улыбкой. — И... подруга Шань-гэ.

Имя прозвучало спокойно, но Лэтянь сразу вспыхнула и снова опустила глаза. Лю Мэйлин вежливо кивнул. Он отметил и натянутую собранность, и тот особый блеск в глазах, который не спрячешь.

— Я слышал, ты встретилась с Е Шэнъюем, — произнёс он негромко.

— Да, — ответила Синьи, почти машинально.

— Будь осторожна.

Она кивнула, улавливая истинный смысл, намёк на новые правила игры. Война с Тун Бо закончилась, но тут же, на ещё тёплом пепелище, уже вырастала целая иерархия Вееров, где Цзян Лу был лишь первой, самой нижней ступенью.

Вскоре дверь вновь приоткрылась. Хошэнь шёл первым — безупречный тёмно-синий костюм, лёгкая походка, улыбка вспыхнула, ослепительная и чуть неестественная среди следов недавней стрельбы. Он остановился, засунув руки в карманы, и один лишь отполированный вид, казалось, обещал праздник. Лунцзян за его спиной был полной противоположностью. Никакой улыбки, только серьёзность. Костюм сидел на нём, как доспехи, а глаза, острые и неумолимые, одним скользящим движением замерили комнату. Он лишь слегка кивнул, и этого было достаточно, чтобы понять: настоящая власть в комнате молчит и наблюдает.

— Поздравляю, госпожа Ли. Вы получили двадцать два миллиона, — торжественно объявил Хошэнь.

Лэтянь, хлопая глазами, тихо, но очень выразительно крякнула и тотчас же закашлялась, спешно прикрывая рот ладонью. Смущение было настолько искренним, что Лунцзян даже обратил внимание.

Следом в кабинет вошли Байхэ и Лоу Фань. И почти сразу, без малейшей паузы, Байхэ произнёс:

— Лэтянь, выйди. Тебе нужно лечь.

Мгновение замерло. Пять пар глаз синхронно перевели взгляд с Ян Шаньу на учительницу Ао.

Лэтянь словно получила пощёчину. Кровь бросилась в лицо резким, болезненным жаром. Подбородок задрожал.

Хошэнь бесшумно выдохнул, и этот выдох оказался слишком похож на короткий, подавленный смех. Лоу Фань коротко втянул воздух, словно услышал нечто опасное. Лунцзян лишь облокотился на стену и сложил руки на груди.

Один только Байхэ остался неподвижным. Он видел бледное, переутомлённое лицо и выдавал единственно логичную рекомендацию.

Лэтянь сглотнула. В груди кольнуло что-то обидное и унизительное. Он был прав. Она едва стояла на ногах. Но он мог бы... хоть как-то иначе. Не так, как выгоняют прислугу.

— Комната рядом, — добавил Байхэ спокойно. — Там кровать. Приляг.

Абсолютно бесстрастный, практичный тон добил окончательно. Стыд стал горячим, плотным, распирающим изнутри. Лэтянь закусила губу, не поднимая глаз, и, слегка задев плечом дверной косяк, вышла в коридор.

Синьи оглядела оставшихся. Лоу Фань стоял рядом с Байхэ, застывший, будто вырубленный изо льда. Плечи — неестественно прямые, скулы — каменные. Он упрямо смотрел в пол, отказываясь встречаться глазами ни с Хошэнем, ни с Лунцзяном. Взгляд опустел, устремился внутрь, где жило только ожидание приговора.

Правило было железным: сын предателя — угроза. Его место в канаве[1]. Он знал это каждой клеткой вышколенного тела. Но… уголок глаза цеплялся за её силуэт, как за лучик надежды.

Молчание Распорядителя давило тяжелее любых слов.

— Итак, — заговорил Лунцзян, вернув всех к делу. — Деньги не малые. Как вы собираетесь ими распорядиться, госпожа Ли?

Он никогда не позволял ей растекаться мыслью, всегда собирал волю в кулак. Сейчас, когда голова гудела от усталости, а мысли путались, как мокрые нитки, давление стало невыносимым. Ответа у неё не было. Только пустота и желание, чтобы всё закончилось.

— Я думаю… — робко начал Шэнъюй, наклоняясь вперёд.

— Закрой рот, пока не закрыл его навечно, — отрезал Хошэнь.

Раздражение кольнуло Синьи, на лёгкость, с которой заткнули парня.

— Мы с Лоу Фанем думали о Цзян Лу, — резко вступилась она, перебивая нарастающую тишину.

Лунцзян медленно повернулся к ней.

— С Лоу Фанем? — повторил он, растягивая слова. — А ты знаешь, кто такой Лоу Фань?

— Знаю.

— Тогда почему Байхэ его лечит, а не закапывает? — фыркнул Хошэнь.

— Потому что я велела, — ответила она мгновенно, почти не думая.

— Теперь он у тебя свой? — вытянул Хошэнь губы, не без яда. — Не запамятовала ли госпожа о…

— Не запамятовала! — отрезала она, как будто в ней вдруг прорезался голос, которому подчиняются без обсуждения. — С сегодняшнего дня Лоу Фань будет моим подручным.

Воздух в комнате застыл. Даже Хошэнь, обычно неистощимый на язвительные реплики, остолбенел. В наступившей тишине было слышно, как снег падает на подоконник.

Е Шэнъюй стоял, не моргая. Каждое слово Синьи вонзалось и одновременно давало глоток воздуха. «Подручный». Он — подручный Ли Синьи. Это был не просто шанс. Голова кружилась от слабости и невероятного облегчения. Он был здесь лишь потому, что она так решила. Он хотел опуститься на колени — от усталости, стыда и благодарности. Но лишь стиснул челюсти, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

— Я знаю правила, — продолжила она сквозь оглушительную какофонию их мелодий. — Но помню, что сказал один из моих наставников: решения не всегда всех устраивают. Потому выбрать меньшее зло — лучше, чем не выбрать вовсе.

Лунцзян слегка приподнял бровь. Он узнал себя в этих словах.

Ли Синьи продолжила:

— Фань — блестящий стратег. Если воспользоваться его головой, Орден получит преимущество. Особенно учитывая конфликт с отцом…

— Чушь, — перебил Хошэнь. Слово вырвалось так резко, будто он ударил ногой по булыжнику и услышал звон.

Синьи почувствовала, как воздух загустел. Но она уже решила.

— Я понимаю, что у меня мало опыта. И знаю, что мои слова звучат скорее, как пожелание, чем как довод. Но я не думаю, что он опасен. Он рад, что сбежал от отца… Я хочу попробовать. На войне все средства хороши. А Лоу Фань… если он будет среди нас, он принесёт пользу.

Хошэнь не уступал ни на шаг:

— Но подручный? — голос стал колючим. — Ты поднимаешь его почти до нашего уровня. Сына предателя. Подумай ещё раз.

— Я не поднимаю, — ответила она. — Он не станет равным вам. Но он будет при мне, чтобы я могла видеть и судить по делам, а не по фамилии. Вы выросли практически рядом, знаете его лучше меня. Но именно я…. — она осеклась, едва не выпалив что слышит его мелодию. — Я знаю, что тот день начался из-за отказа отца выдать меня за него… знаю, что мы все пострадали. Но он тоже потерял свою жизнь.

Она вгляделась в лица мужчин.

— Я прошу вас присматривать за ним... и за мной.

— Ты пожалеешь, — бросил Хошэнь.

Она не спорила, только чуть наклонила голову.

— Возможно. Но лучше жалеть о том, что дала шанс, чем о том, что убила. Я хочу попробовать. И прошу учесть моё решение.

Наступила тишина. Каждый думал по-своему. Синьи шагнула вперёд. Руки поднялись перед грудью: левая сжата в кулак, правая обхватила его открытой ладонью[2]. Чёткий, собранный жест уважения, в котором читалась сила. Она склонилась, низко, но без подобострастия, принимая тяжесть решения. Волосы упали ей на лицо, скрывая всё, кроме линии напряжённой, прямой спины.

— Прошу. Дайте ему шанс.

Хошэнь первое время смотрел, словно пытаясь понять, не сошла ли она с ума.

— Я против, — сказал он.

— Воздержусь, — произнёс Байхэ.

Линфэн шагнул ближе:

— Молодец.

Лунцзян переложил вес тела на другую ногу, скрестив руки ещё плотнее.

— Мы его не тронем. Но если он покажется сомнительным, мне будет достаточно слова Уцзи. Вы даёте ему шанс, значит берёте на себя риск. Я считаю это ошибкой. Но если госпожа Ли берёт ответственность, значит с неё мы и спросим, — он ещё раз окинул всех взглядом. — С этого момента Е Шэнъюй — подручный Ли Синьи. По всем правилам Ордена.

Хошэнь недовольно хмыкнул, но спорить не стал.

Когда напряжение в комнате чуть спало, Синьи вдруг ощутила леденящую пустоту. Всё, что держало на плаву испарилось. Она едва удержалась от того, чтобы просто рухнуть на пол и закрыть глаза.

— Этот вопрос решён, — поставил точку Лунцзян. — Теперь скажите, что будете делать дальше, госпожа Ли?

— Я займусь Цзян Лу.

Лунцзян нахмурился.

— Убьёшь его, и оголишь весь район. За тобой придут Одиннадцатый и Двенадцатый сразу. А потом и Девятый. Ты ещё не на том уровне, чтобы тягаться даже с Цзян Лу.

— Фань можешь разработать план? — в миг парировала девушка.

Комната уже немного остыла от недавнего спора, но напряжение ударило с новой силой.

— Конечно. Не проблема, — отозвался парень.

— Ха… — выдохнул Хошэнь и сел, откинулся на спинку стула. — Смотри, чтобы он тебя не продал. Цзян Лу всю жизнь отдал чтобы похоронить Главу Ли.

Синьи не ответила. Плечи чуть поднялись, сдерживая не дрожь, а нарастающий гул в голове. Каждый давил своей правдой, и каждая звучала в ней диссонансом: расчётливый Гуцинь Лунцзяна, угрожающий Тангу Хошэня, отстранённый дождь Байхэ, тревожный колокольчик Линфэна, сломанный ветер Лоу Фаня.

Пять мелодий. Пять несогласий. Сквозь этот бурелом приходилось прокладывать одну-единственную решимость. А хотелось лишь тишины.

Лунцзян, завидев её бледность, заговорил:

— С этим мы разобрались. Теперь о другом. Мать Лю Аня уже в «Тяньи». Операция прошла успешно.

Слова упали в сознание сразу, без задержки. Лицо Синьи словно ожило.

— Командовал операцией юный Мояо, это его первое дело такого масштаба, — пояснил Лунцзян. — Все цели устранены, жертвы доставлены в Тяньи. Ци Лэн занимается обследованием, чтобы точно убедится есть ли у них шансы на выживание.

Синьи слушала, и сердце по-прежнему тревожилось. За Лю Аня. Лунцзян перевёл дыхание и произнёс уже строже:

— Это был разумный шаг. Но остальное будет труднее.

Он посмотрел на неё так, чтобы поняла серьёзность.

— Нападение на район и на клинику организовал Цзян Лу. Это ответ за Чжао Миня. Он нацелен на тебя. Сейчас пути назад нет.

Хошэнь отозвался первым — как будто только и ждал момента, чтобы уколоть, но вместе с тем не упустить смысл:

— Начала ты сильно. Двадцать два миллиона — это не просто деньги Тун Бо. Это сбор со всего Цзянсу для Девятого.

Он поднял бровь, всё ещё не верил, что девочка стоит перед ним, а не кто-то взрослый.

— В баре я устроил утечку газа, для полиции этого хватит. Но Цзян Лу не проведёшь. И Девятого — тоже. Они ищут не виноватого, а того, кто тронул их казну.

Байхэ сказал тихо, но слова прозвучали отчётливо, словно он формулировал правило, которому нельзя противиться:

— Помни структуру. Цзян Лу теперь Тридцать шестой. Над ним Одиннадцатый. А над всеми — Девятый, Цай Жуйцзе. Ты ударила по его карману.

Лунцзян наклонился чуть вперёд, голос стал мягким, но интонация указывала на то, что ошибки здесь стоили слишком дорого:

— Сколько получится скрывать правду не знаю. Теперь главное. Что ты будешь делать с деньгами? Хошэнь завтра откроет счёт на твоё имя. Деньги чистые[3]. Они в твоём распоряжении.

Синьи опустила глаза. Деньги, которых она и представить не могла, не радуют; они давят, как будто кто-то положил на плечи невидимый паланкин. Она понимала, что теперь должна решать сама.

— Я не спешу, — ответила девушка. — Мне нужен план. Пусть лежат. Я разберусь.

Хошэнь коротко фыркнул. На этот раз без насмешки, скорее удивился и признал в ней что-то новое.

— Ладно. Умнее, чем выглядишь. Деньги подождут.

Лунцзян утвердил слова кивком:

— Деньги — инструмент. Ты сама решишь, станут ли они защитой или нападением. Помни только одно: времени мало. Цзян Лу, возможно, уже выяснил кто ты. А значит придёт за тобой.

Синьи вспомнила тяжёлые папки досье на Цзян Лу, которые Лунцзян вручил ей как пропуск в подлинную историю их войны. Этот человек — архитектор падения. Его руками, при молчаливом согласии других Вееров, были вычищены кланы Ли и Лю[4].

Взгляд скользнул по Линфэну. Как он дышал все эти годы? Как эта тихая ярость не разорвала изнутри? Почему месть до сих пор не настигла Цзян Лу? А потом холодный укол осознания: и она тоже ждала.

До сих пор сдерживала только стальная дисциплина, вбитая Байхэ. Одна-единственная, чеканная фраза, ставшая законом существования: «Выучись, и накажешь».

Она давно поняла: придётся ждать. Ждать, копить силу, учиться носить эту тяжесть, не сгибаясь. И вот теперь расплата наконец вошла в ту же комнату и дышит в затылок. Голова палача на плахе. Топор в её руке. Осталось лишь взмахнуть.

Она продолжила, обращаясь к Лоу Фаню:

— Первое твоё задание — разработай план визита к Цзян Лу. Мне нужен путь, при котором я войду туда и выйду. А ты скажешь, как это сделать.

На этот раз Лоу Фань уверенно выдохнул и, наконец, кивнул:

— Хорошо.



Дверь за Фанем и Синьи сомкнулась, будто чужая рука аккуратно вытолкнула их наружу и тут же стёрла след. В кабинете осталась гнетущая, вязкая тишина. Она холодно осела на стены, на мебель и лица.

У кушетки, чуть в сторону от стола, стоял Линфэн. Он держал телефон в руке, мелькал большим пальцем по экрану. Короткие вспышки света от подсветки выдёргивали его профиль из полумрака. Ни один мускул не выдавал, слушает ли он, думает ли, живёт ли вообще чем-то, кроме службы госпоже.

Хошэнь, не меняя позы, достал сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал неприлично громко. Он сделал первую глубокую затяжку, и только тогда выпустил дым тугим кольцом:

— Безумие… В чистом виде, — в уголках губ забилась кривая усмешка. — Змеёныш под боком у наследницы феникса. Я мог бы свернуть ему шею голыми руками, пока ты кашлял. И мир бы не заметил пропажи.

Люй Цзиньфэн не откликнулся на провокацию. Он задумчиво смотрел на дверь, но с такой сосредоточенностью, что казалось: он по-настоящему видит то, что за ней происходит.

— Она сделала выбор. Неосторожный или мудрый — разберём позже. Сейчас это её ноша.

— И наш гроб, — фыркнул Хошэнь. — Мы-то в этом сундуке окажемся вместе.

Байхэ стоял у окна, будто являясь самой противоположностью Хошэню: бесстрастный, прямой, гладкий, как ледяная поверхность воды. Пальцами провёл по подоконнику, убирая пылинку.

— За пять лет, — сказал он негромко, — её слух не ошибся ни разу. Если она считает его союзником — значит, он им и является. До тех пор, пока не продемонстрирует обратного.

Хошэнь дёрнул плечом, скорее от внутреннего зуда, чем в знак несогласия:

— И когда он это «продемонстрирует»? — язвительно спросил он. — Уже над нашими могилами? Или ты ждёшь, что Е Цзишэн выйдет из тени с букетом и извинениями?

Лунцзян выдохнул медленно, будто выпускал из груди лишний жар.

— Поэтому, мы проверим, — он перевёл взгляд с Хошэня на Байхэ, потом на неподвижного Линфэна, который никак не отреагировал, только нажал что-то в телефоне. — Первое: Уцзи просмотрит план. Тщательно. Если там есть хотя бы микротрещина, ведущая к Веерам, — мы узнаем. Если план работает… значит, он действительно хочет убрать Цзян Лу.

Хошэнь скривился:

— Ну да. Или просто из тех ублюдков, что умеют улыбаться, пока точат нож.

— Второе, — проигнорировал выпад Лунцзян, — он остаётся «Лоу Фанем». Никаких нитей, ведущих к отцу. Но мы дадим ему избирательную информацию. Ту, за которой Е Цзишэн наверняка охотится. Если что-то утечёт — мы увидим, куда.

Байхэ коротко кивнул, как фиксируя пункт в собственной немой таблице.

— Решение примем после войны. Не раньше. Сейчас слишком многое стоит на кону. И слишком много переменных.

В кабинете снова воцарилась тишина, план принят и обсуждение закончено. В этой тишине особенно громко у кушетки вспыхнул экран. Линфэн, так и не оторвавшись от устройства, повернул его горизонтально, и на обычно суровом лице что-то дрогнуло.

— Чего улыбаешься, как сытый кот? — не выдержал Хошэнь, следя за непривычной переменой в товарище.

— Дочка… Первые шаги делает, — непривычно тепло ответил Линфэн.

Хошэнь повернул голову, и в глазах вспыхнула мгновенная арифметика.

— А, — произнёс с лёгким, понимающим свистом. — Значит, лет через десять можно будет поговорить о союзе с моим...

— Забудь, — Линфэн швырнул телефон в карман так резко, словно хлопнул дверью. — Никогда.

— Жадничаешь, — поддразнивал Хошэнь.

Лунцзян молча отследил взглядом эту короткую схватку, пальцы чуть постукивали по рукаву. Он прокашлялся, возвращая всех к делу.

— К вечеру картина прояснится. А пока — наблюдаем и готовимся, — он поправил манжет. — Война с Цзян Лу — вопрос дней. И на этот раз первый удар за нами.

[1] Это железный закон тайных обществ и преступного мира. Вина и предательство отца несут на себе все члены семьи. «Сын отвечает за отца» — принцип коллективной ответственности, уходящий корнями в традиционное китайское право и клановую мораль. Сохранение жизни сыну предателя — неслыханная милость и огромный риск.

[2] Это традиционный жест приветствия и уважения — «баоцюань»

[3] «Чистые деньги» — средства, уже прошедшие через финансовые схемы отмывания (например, через подставные фирмы, казино, инвестиции). Они могут быть легально положены на банковский счёт без риска привлечь внимание финансовых регуляторов.

[4] «Вычищены» — эвфемизм для полного уничтожения семей, включая женщин, детей и дальних родственников, чтобы искоренить саму возможность мести. Это практика «лу цзю», исторически самая крайняя форма наказания в Китае. Цзян Лу — не просто противник, он непосредственный исполнитель геноцида их семей.