Мемуар

Ну что, друзья? Настала наверное пора рассказать то, что ещё осталось в моей памяти от тех событий, которых я застал в своей короткой жизни, а было их так много, что возможно хватило бы не на одно, а на 2 или на 3, а может быть ещё и больше поколений.
Мой путь был начат в 1960 году в роддоме на юго-востоке города Москвы, в самом центре лета, посередине алого заката, как рассказывала мне потом моя мама.
Но сначала надо рассказать о маме.
Её судьба, предвестница моей судьбы, вместила в себя все те оттенки боли, горя и радости, которые выпали на долю нашего народа в прошедшем веке.
Родилась она в деревне Коноплянка Болховского района Орловской области в 1932 году, 16 октября, это по документам, но по её словам она 1 год себе убавила, поставив кляксу в метрике, когда это было необходимо для того, чтобы можно было прописаться после войны в квартиру к ее брату Игорю в Москве. Её маму звали Дарья, а отца Николай. Отец, Николай Лобанов происходил из небогатой дворянской семьи и женился без согласия родителей на крестьянке, хотя она и не была в прямом смысле крестьянкой, поскольку происходила из семьи так называемых однодворцев, которые однако вели крестьянский образ жизни, как и всё их окружение.
Говорят, бабушка Дарья была очень красивая, но в деревне считалось никудышной невестой, которую никто замуж брать не хотел. Когда она была маленькая, лет 3-х от роду, она помогала родителям на сенокосе (в деревне в начале прошлого века это было делом обыкновенным), ее ручка попала случайно под косу и ей отрубили пальчик, с тех пор она была, по деревенским понятиям, негожая.
Несчастная девушка тронула сердце заехавшего в деревню по делам молодого барчука из уездного города и он так в неё влюбился, что решил плюнуть на сословные различия и пойти против родительской воли, даже вплоть до отказа от семьи и от наследства.
Ни с кем из отцовской родни мама не была знакома, хотя вспоминала, как в конце тридцатых годов к ним, в беднейшую крестьянскую семью, однажды приехали какие-то большие люди на чёрной машине.  Отец детей закрыл в доме, хотя дом-то закрывался на палку, замков в их деревне никогда не было, палка приставлялась к двери, это значило, что в доме никого нет, и никто никогда в этот дом из чужих людей не заходил. Так вот, отец, по словам мамы, страшно ругался с этими большими людьми, они развернулись на своей машине и уехали. Мама предположила, что, скорее всего это приезжали папины родственники, но, ни ей, ни её сестрам родители ничего тогда не рассказали.
Женившись на бабушке Дарье, дед Николай взял её с собой в Москву, где они жили до революции. После революции они вернулись назад, в бабушкин дом, в деревню Коноплянку, в ту самую Коноплянку Болховского уезда, на речушке Орс, где когда-то жили и были похоронены прадед и прабабка Ивана Сергеевича Тургенева, Пётр Петрович и Екатерина Алексеевна Апухтины.
Жили Лобановы небогато, своим хозяйством, а когда пришла коллективизация, мой дед устроился счетоводом в местный колхоз, поскольку он все таки был человеком образованным, по крайней мере, умел писать и считать, в отличие от большинства соседей.
Но жизнь была очень бедная. Кроме мамы в семье был старший брат Игорь, который жил в Москве, две старшие сестры Мария и Рая, и одна младшая сестрёнка Тоня. Самый старший брат Константин умер еще до войны. Мама рассказывала, что им помогал Игорь, который работал в Москве на заводе. Там он получал зарплату, а в деревне денег колхоз своим работникам не выдавал, выдавал только трудодни, а за любое имущество необходимо было платить налог, который крестьянину было платить нечем. Игорь присылал два раза в год по одному рублю и отец ездил на почту на телеге получать эти деньги, а налогов надо было платить 1 рубль в год, иначе отняли бы корову и трёх младших девочек, с которыми родители остались в деревне, кормить было бы совсем нечем.
Оставшийся от посылки сына рубль отец тратил в райцентре, покупая... книги, по одной или по две книги в год, и они хранились в специальном сундуке, под замком. Бабушка Дарья страшно ругалась на мужа: "Вместо того, чтобы хотя бы ботиночки для деток купить, ты всё на книги эти тратишь! Они же круглый год босиком да в лаптях ходят!".
Отец иногда разрешал детям смотреть эти книги. Там была одна огромная, как мама говорила, книга, очень красивая. Это было что-то вроде иллюстрированного издания избранных произведений русских писателей. Картинки в книге были проложены тоненькой пергаментной бумагой и девочки очень любили их разглядывать. Как-то раз, для того, чтобы перелистнуть страницу, младшая, Тоня, хотела было послюнявить палец и тут отец, который никогда в жизни не поднимал на детей голоса, вдруг как закричит: "Тоня? Не смей, не смей, этого делать, это же книга!".
Первая обувь у девочек появилась в сорок четвёртом, уже после оккупации.
Фашисты захватили деревню в самом начале войны, в сорок первом году.
Когда война началась, родители вызвали из Москвы старшую мамину сестру Раю в надежде, что в деревне будет безопаснее. В то время ей было уже 14 лет, она училась в московской школе с углублённым изучением немецкого языка, что видимо впоследствии и спасло девочкам жизнь.
Дед мой Николай принял мученическую смерть зимой сорок первого года, когда он наотрез отказался помогать фашистам возить что-то на телеге, за что был избит до полусмерти. Его привезли домой и он умер. Бабушка Дарья скончалась через пару месяцев после него, в начале 42 года, от тифа. И остались три маленькие девочки 14, 9 и 7 лет одни на свете, в деревне, под немцами.
В доме их поселили немца по фамилии Штойбе и он их спас.
Не то, чтобы он был такой уж добрый, но он был человеком, просто человеком, и мне наверное надо бы хоть иногда молиться за него.
Мама рассказывала, как он положил однажды на край печки конфету и Тоня, младшая сестра, поползла за ней, хотела её взять, а мама ей говорит: "Не трогай, не смей, это он нарочно положил, чтобы наказать потом", - так видимо оно и было.
Однако очень уж похожа была мамина старшая сестра Рая, та, которая умела немного говорить по-немецки, на его дочку.
Штойбе так и говорил ей: "Ты просто вылитая Гретхен, такие же белые волосы, такие же голубые глаза".
Он выправил, с трудом, им разрешение на корову, Лыску и ее у них не отняли вплоть до конца оккупации, когда уже отнимали всё. Он сам был крестьянин, и когда корова должна была отелиться, а девочки не знали, что делать, он начал командовать - мыть пол, кипятить воду, нести сено... Он принял роды и, счастливый, показал  девочкам и отдал потом корове ее теленка.
Когда дети голодали, он иногда делился с ними своим пайком.
Однако мама, ее ведь звали Зоя, говорила, что однажды он ее подозвал к себе, а она всегда смотрела на него, как и на всех немцев, волчонком, и показал ей газету, в которой была статья про Зою Космодемьянскую. Он показал фотографию из газеты, ткнул маме пальцем в грудь, провел ладонью по своей шее, и сказал: "Зойа, партизан, капут!"
То, что в деревне обосновались немцы, было хорошо.  Они организовали на несколько окрестных сел медпункт, заставили всех вырыть выгребные ямы и сколотить туалеты, а раньше девочки ходили под куст, вот какая нищета была.
Хуже, по маминым словам, было тем деревням, где стояли украинцы, воевавшие на стороне фашистов, те у самых нищих последнее отнимали, а самое страшное, это были финны. Вот уж те лютовали, так лютовали,
Летом 43-го во время битвы на Курской дуге украинцы их деревню и сожгли, когда вместе с немцами отступали.
Тогда жителей всех окрестных деревень немцы построили в колонну и собрались гнать на запад, но видимо события на фронте развивались так быстро, что организовано это дело у них было из рук вон плохо. Была команда, что все, кто попытаются сбежать, будут расстреляны, но следить никто не следил.
И вот сестры, вместе с из дальней родственницей тетей Нюрой и другими соседями, спрыгнули с дороги в кювет и побежали по кустам и высокой траве к знакомой землянке на склоне оврага. Еле-еле мама утащила с собой младшую сестрёнку Тоню, та упиралась от страха, не хотела бежать.
Собралось в землянке людей много, битком, мама не поместилась в глубине, и осталась видна снаружи, а тетя Нюра сидела вслед за ней. Тут они видят, идет немец по дорожке, повернулся и увидел их, снял с плеча винтовку, тетя Нюра шепчет: "Зоя, читай "Отче наш"!"
- Я, - говорит мама, - читаю, слезы льются, а немец перекинул винтовку на другое плечо, это видимо устало, и дальше пошел.
Долго ли они сидели так, мама не помнит, но потом вдруг слышат топот. Они решили, ну все, конец, немцы за нами вернулись! И тут вдруг смотрят, - а это наши!
Кто-то из солдат на бегу крикнул им: "Прячьтесь пока, не выходите!".
Вот так пришел конец их оккупации.
Мама говорила, что она уверена, что это было чудо, что это по её молитве немец не стал в неё стрелять, не выгнал их со всеми вместе на дорогу.
«Еще помню, - говорила мама, - когда я была совсем маленькой, пошла гулять на луг заливной рядом с деревней, бегу по траве, трава высокая, вдруг чувствую, что-то не то, чего-то не хватает! Нет крестика, который всегда был у меня на верёвочке на шее! Я в слезы, плачу, бегаю по лугу, где там, луг огромный, трава высокая, я зову: "Господи, Господи, помилуй, верни мне мой крестик, ну верни, пожалуйста!" - и вдруг смотрю, висит мой крестик на травинке, прям передо мною».
После освобождения дети еще какое-то время жили в деревне, у дальних родственников, потом перебрались в Москву к старшему брату, который практически заменил им отца.
Перед тем, как переехать в Москву, как мама говорила, жилось, конечно, очень нелегко, но радостно, радостно, что наконец-то они свободны. Вот так она это запомнила.
Еще один эпизод врезался маме в память.
- Помню, - говорила мама, -  была Троицкая родительская суббота. Мы с Раей собрались в церковь, и проспали, а до церкви километров пять - шесть, даже больше. До войны она была закрыта, потом, при немцах ее открыли, но, когда наши пришли, снова закрывать не стали. Так вот, Рая меня схватила за руку и потащила: бежим быстрее, напрямик! - И мы, босиком, через скошенные луга, через поля, обуви-то у нас и в помине не было! А скошенные стебли у травы такие острые, все ноги в кровь! Я бегу, ору, плачу, кровь хлещет, Рая меня за руку тащит! Я ее ненавижу, она на меня кричит: "Бегом, быстрее, опоздаем!".
И вот, добежали, наконец, успели. Исповедовались, причастились.
Идём назад, ножки болят, тихонечко идем, я все еще немного на нее сержусь. Присели на пригорок отдохнуть, сидим, и тут как вспомнили мы маму, папу: "А помнишь, как мама...?", "А папа...!?"
И крепко-крепко, изо всех сил, мы с ней обнялись и заплакали. Я её обнимаю, она меня обнимает, слёзы льются, ревём в два голоса на всю округу. А небо над нами чистое-чистое, голубое-голубое и солнышко тёплое-тёплое, и сено пахнет.
Жизнь страны стала постепенно налаживаться, когда появилась такая возможность, девочек с грехом пополам собрали и отправили к старшему брату. Они как-то добрались до Орла и там им удалось каким-то образом, тоже не без приключений, залезть в поезд и доехать до Москвы, где жил Игорь. Наконец-то они встретились, после стольких лет разлуки. Счастье было неимоверное, и слёз не меньше - любимых  вспоминать - и папу, и маму, которых никогда уж больше было не вернуть.
Однако всё еще шла война. В столице продолжали действовать строгие ограничения. Рая, которая до войны жила в городе, имела возможность вернуться в Москву, а вот младшим сестренкам оставаться там не было никакой возможности.
В подмосковном городе Балашиха, на окраине, недалеко от железнодорожной станции Купавна, жила сестра моей бабушки Дарьи, Марфа. Потом, когда я появился на свет, мы с мамой часто её навещали, не реже раза в месяц. Я звал её баба Марфуша. 
Бывало с утра мама заглянет в комнату - Миша собирайся, сегодня едем к бабе Марфуше,- и я опрометью бросался одеваться, обуваться, собирать игрушки, которые хотел взять с собой. Как я любил эти поездки!
Домик, в котором жила баба Марфуша, был маленький , бревенчатый, с резными наличниками. Перед окнами был крохотный палисадник. Дерево было старое, почерневшее. Внутри стены не были обшиты и тоже были бревенчатые, тёмные, но какие-то очень уютные. У бабы Марфуши было много-много икон и именно от неё я впервые услышал, что есть Бог, который добрый-добрый, который всегда рядом, который меня и всех-всех очень-очень любит и который, что бы ни случилось, всегда во всём поможет, и никогда не оставит. И когда она мне про Него говорила, я понимал что Он на самом деле есть, хоть мы Его и не видим, и что Он действительно рядом, и что Он меня очень-очень любит.
Я не знаю, почему я её так любил, любил, наверное, больше всех на свете, конечно, после мамы и папы. Любил даже больше своей родной бабушки, с которой я жил тогда вместе. И баба Марфуша тоже меня очень любила.
Мы с ней ходили в соседний лес, на озеро, у нее в доме было как-то легко и светло на душе, несмотря на темные стены.
Я помню как я узнал, что она умерла. Мне тогда было лет, наверное, 9-10. Это была такая жуткая, страшная, острая боль, что я до сих пор её помню и наверное никогда не забуду.
Вот такая была баба Марфуша, к которой девочки Зоя и Тоня попали в последний год войны.
Мама говорила, что все те годы у нее была главная цель - УЧИТЬСЯ!
Она надеялась, что приехав в Москву, она пойдет в школу. Но все оказалось не так просто. Устроиться в школу не получилось. Тогда она написала письмо своей старшей сестре Марии. Мария жила на Дальнем Востоке, рядом с Владивостоком.
Она была замужем за военным моряком, даже, по моему, старшим офицером, капитаном второго или третьего ранга. У нее был уже довольно большой сын, чуть младше моей мамы. Жили они, по тем временам, довольно зажиточно. У них была своя квартира в военном городке и её муж имел какой-то вес в местном обществе.
Мария откликнулась на письмо, написала, что поговорила с мужем, Николаем, и они готовы на какое-то время взять ее жить к себе, причем готовы устроить ее на учебу в школу. Какое это было счастье! Главное теперь было как-то добраться до Дальнего Востока.
Конечно Мария решила взять её к себе, в первую очередь, потому что понимала, что прокормить в Москве всех трёх сестёр, вернувшихся из оккупации, брату Игорю, который к тому же еще сам болел туберкулезом, и тете Марфе весьма и весьма затруднительно. Николай наверное был не в восторге, но все-таки согласился.
И вот Зоя, с каким-то крохотным мешочком вещей, добралась до вокзала, с которого шли поезда на восток, и залезла тайком в вагон поезда на самую верхнюю, третью полку. Тогда в поездах, в плацкартных вагонах, было не 2, а 3 полки, третья для вещей. Пока люди вышли куда-то из купе, она спряталась наверху за какими-то чемоданами.
- Я была такая маленькая, худенькая, как тростиночка,- говорила мама. Когда её заметили, поезд был уже далеко от Москвы. Но люди попались очень добрые. Услышав рассказ малышки, они растрогались и решили во что бы то ни стало ей помочь. Всю дорогу, а это почти 2 недели, они прятали ее от кондуктора, что наверное было непросто, ведь это был плацкартный вагон, в котором дверей в купе не было. Узнали о ней и другие пассажиры в вагоне и всем вагоном кормили её, поили. Так вот она и добралась до Владивостока.
И началась у неё счастливая жизнь.
Когда я был маленький, мама много мне рассказывала про Дальний Восток, про сопки, про туманы, про чайки, про море, про тайгу. Но главное для неё было то, что она могла учиться.
Её не смущало, что она была намного старше детей, с которыми сидела за партой.
За 3 года она прошла программу 5 лет и таким образом закончила семилетку, которая тогда была обязательным образованием, с которым можно устраиваться на работу.
К тому времени ей как раз должно было исполниться 16 лет. А она хотела учиться дальше.
 - Ну все, хватит тебе сидеть на нашей шее, надо тебе устраиваться на работу и выходить замуж, - говорит Николай, её шурин, - Моряков в городке пруд пруди, а девушек у нас не хватает, так что ты у нас завидная невеста. Сыграем свадьбу, начнется у тебя нормальная жизнь.
 Мама в слёзы - Я не хочу замуж! Я хочу дальше учиться, хочу в институт поступить! Я уеду от вас к Игорю, в Москву!
- Да ничего у тебя не выйдет, - говорит Николай.
- Спорим, уеду, -
- Хорошо, спорим. Вот тебе 50 рублей, - он достает деньги и дает их маме, - езжай во Владик, купи попробуй билет на поезд. А не получится, вернёшься назад, будешь слушаться старших и будешь делать то, что они тебе говорят.
 Дело в том, что в то время у людей, живущих на Дальнем Востоке, была одна большая проблема - пассажирское сообщение с материком. Уехать из Владивостока на поезде простому человеку было практически невозможно, пассажирских самолетов тоже не было или почти не было. За билетами в очереди стояли неделями.
 И вот, собрав чемодан, мама отправилась на вокзал.
 Дальше, как всегда произошла невероятная история...


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


Надо было на что-то жить.
Её, ещё ребенка, устроили на работу на почту