Глава 4. Коридор дверей

Данила ещё какое-то время пытался подняться, цепляясь за стену, за воздух, за привычку вставать после любого удара, но тело предательски не слушалось: ноги заплетались, под подошвами хлюпала рассыпанная стеклянная крошка, впиваясь в кожу сквозь тонкую подошву; ладони, скользя по пыли и осколкам, находили только новые острые точки, где всё внутри дёргалось и слипалось. На белых костяшках пальцев уже проступали тёмные ссадины, на предплечье наливался багровый синяк; где-то внизу, под рёбрами, ныло глухо и слишком глубоко — ударом об стену ему сдвинуло не только воздух, но и что-то внутри, о что он всегда считал себя неуязвимым. Он попытался вдохнуть шире — и вдох упёрся, оборвался, как будто в груди стояла тупая распорка; вместо воздуха в горло поднялась горячая, солоноватая слюна, и кашель вышел не рыком, а короткой, мокрой судорогой. На языке остался металлический привкус — такой, который не перепутаешь ни с чем, даже если очень хочешь: кровь.
Этот привкус удерживал реальность, как гвоздь, — и на фоне него особенно отчётливо проступал чужой взгляд.
Адам смотрел на него сверху вниз ровно, почти безлично; из лица ушло даже то скупое веселье, что было в начале. Когда стало ясно, что внутри у Данилы, кроме тупого упрямства, уже ничего не поднимается, Адам просто перестал уделять ему внимание — как перестают прислушиваться к часам, стрелки которых застынут раз и навсегда.
И всё же он наклонился — так, будто собирался помочь. Только пальцы не схватили за плечо, не потянули вверх: наоборот, легко, почти невесомо коснулись шеи, чуть ниже уха, там, где тонкая кожа прикрывает пульсирующую линию. Прикосновение длилось секунду, но в эту секунду в доме стало на долю тона тише, как если бы из общего гула аккуратно вырезали один звук, давно сросшийся с фоном.
Тишина не была пустотой; она была действием, точно доведённым до конца.
В глазах Данилы на миг вспыхнуло не понимание того, кто перед ним, а осознание того, что происходит прямо сейчас: что именно с него снимают. Зрачки дрогнули, расширились, стараясь впустить больше воздуха и света, и тут же начали тускнеть. Он снова попытался вдохнуть — грудь дёрнулась по привычке, — но дыхание стало странно ровным, слишком ровным для человека, у которого под рёбрами только что хрустнуло и слиплось. В уголке рта проступила тонкая тёмная полоска — сперва влажный блеск, потом капля, стекающая по подбородку и падающая на пол; каждый её удар о доски был слышен только дому. Лицо не перекосилось в крике, челюсти не свело: наоборот — мышцы разжались, уронив с него злость, обиду, привычную тяжесть. Он просто осел вниз и остался сидеть, прислонившись к стене, дыша ровно, почти спокойно, с пустым взглядом человека, который смотрит очень далеко и при этом ни за что не цепляется.
Тело было живым.
Но то, на что Адам реагировал как на источник, уже не шевелилось. Внутри Данилы расползалась ровная, сухая пустота — не «тишина», не «отключился», а именно пустота, как выскобленное место, которое раньше держало его в сборке. Даже то, что под рёбрами всё ещё отзывалось тупо и глубоко, будто отодвинулось, потеряло зубы: оно оставалось, но больше не принадлежало ему полностью.
Дом это заметил раньше, чем кто-либо успел бы назвать словами.
Адам выпрямился и постоял секунду, прислушиваясь: дом глотнул изменение и начал распределять его по этажам, углам, щелям — как тёплую воду по трубам, только наоборот, уводя из пространства лишнюю живость. И, уловив следующий, более лёгкий, но не менее настойчивый сигнал, он двинулся дальше.
После столкновения с Данилой дом немного изменился. Не так, чтобы можно было ткнуть пальцем: вот новая трещина, вот осыпавшийся кусок штукатурки, — изменения были другим уровнем. Скрипы стали тише, но глубже, словно уходили под пол, в балки; тени уплотнились, сжались ближе к углам; воздух стал суше, и в горле появилось лёгкое шершавое ощущение, хотя по всем законам в старых домах должно было пахнуть сыростью. Пыль не пахла — она просто была: мелкая, горькая, прилипчивая, как если бы дом начал экономить даже на запахах.
На фоне этой сухости человеческое дыхание звучит особенно громко — и потому особенно заметно, когда оно становится «слишком ровным».
Адам стоял в коридоре, ведущем прочь от того места, где теперь, прислонясь к стене, сидел тёплый, дышащий, но уже пустой Данила, и на секунду просто вслушивался в новое звучание. Дом принимал изменение, раскладывал его по этажам, как опытный хозяин, который, получив очередную добычу, автоматически решает, куда её определить — в погреб, на чердак, разделить по частям или оставить целиком.
Его внутренняя тьма под рёбрами не бушевала и не бросалась; она была собранной, рабочей — как инструмент, который проверили, протёрли и убрали обратно в футляр до следующего раза. Данила дал ей тяжёлую, плотную, вполне знакомую пищу. Теперь оставалось два неиспользованных источника — Артём и Иван, — и где-то на верхнем этаже ещё шевелилась тонкая, нервная вибрация Марго, которая, в отличие от мужчин, не относилась к нему как к части собственного сценария и потому могла быть оставлена в стороне на время.
В стороне — не значит в безопасности. Просто в другой очереди.
Он пошёл дальше по дому, не торопясь и не меняя шага, и уже через несколько минут почувствовал то, что искал: знакомый, дребезжащий фон, всегда сопровождавший присутствие Артёма, — словно вместе с ним в любое помещение входил слабый электрический шум.
Этот шум был удобным ориентиром. Почти дружелюбным. И тем отвратительнее оказалось, что он ведёт не туда, куда Артём привык.
Артём не сразу понял, что заблудился не в доме, а в собственной траектории.
Когда они только договорились «поиграть» — Лина, как всегда, озвучила идею легко, как очередную пьянку, — он, как и прежде, подхватил её на полуслове. Сценарии с домом, коридорами и «гостями» давно стали частью привычного, чем-то вроде экстремальной терапии: сначала они доводили человека до края, а потом… потом Лина с Марго делали то, что делали, а он и остальные отступали, не заглядывая за черту.
Черта каждый раз оставалась там же — только со временем она начала пахнуть иначе, как старая ткань, которую слишком часто мочили и сушили.
Вечер шёл по знакомому маршруту: бар, клуб, смех, музыка, алкоголь, потом дом. Настоящий дискомфорт вызвало не здание, а совпадение: коридор с дверями, который снился ему месяцами, наконец материализовался. Казалось, кто-то очень терпеливый просто ждал, когда его приведут именно сюда — в точку, где сон перестаёт быть частным и становится частью общей планировки.
Сначала он пытался совладать с собой по старой схеме: внутренний мат, пара шуток про собственную дурную голову, «это просто похмелье, чувак», «слишком многое наслушался от стариков про этот дом». Но чем дальше углублялся в узкий проход с дверями по сторонам, тем яснее понимал: привычные способы не работают. Здесь шутка не закрывает дыру — она только подчёркивает её края, как мелом на асфальте.
Края были везде.
Каждая дверь тянула внимание, как отдельная воронка: облупленные ручки, вспученная краска, щели между полотном и косяком, из которых тянуло не воздухом, а плотным запахом старых, давно не тронутых вещей. Обои, сползавшие обрывками, открывали под собой серую, пятнистую штукатурку — не фон, а собственную кожу дома. И чем больше он смотрел, тем отчётливее ловил странное: двери будто не стояли на месте окончательно. Не «переставлялись» как в цирковом трюке — скорее, коридор каждый раз собирался заново вокруг того, кто по нему идёт, подбирая нужную длину, нужное количество шагов, нужную ошибку.

Ошибка — слово, к которому он привык в больничных бумагах. От него тянуло стерильным холодом, как из старого шкафа с простынями.
Он остановился примерно посередине, прижался затылком к стене и закрыл глаза, проверяя: это продолжается только снаружи или уже переехало внутрь.
В темноте стало даже легче: перед внутренним взором сразу всплыл знакомый коридор из сна, и от того, что он совпадал с реальностью почти точь-в-точь, это ощущалось не так остро, как могло бы. «Ну да, — подумал он, — картинка пришла. Попали в декорации. Хорошо». И тут же, почти машинально, добавил: «Вопрос не в картинке. Вопрос — что я здесь делаю и с кем».
Мысль про «с кем» всплыла сама, как пузырь из глубины.
В последнее время он всё чаще ловил себя на том, что смотрит на Лину и Марго как на нечто, что должно было бы укладываться в человеческие объяснения: две талантливые, сильные, циничные девушки с особой чувствительностью к чужим реакциям, к чужим пределам. Но в какой-то момент эта версия перестала его удерживать. Слишком многое у них получалось без усилия. Слишком мало на них оставалось следов.
Следы, впрочем, он знал хорошо — просто раньше они были на нём самом.
Когда-то ему хватало простого: смертельная болезнь, перспектива дышать через трубки, уходить медленно, в палате с запахом хлорки, захлёбываясь не от мистики, а от воды в лёгких. Тело, которое с детства подводило, ломалось, уставало, хватало воздуха ровно настолько, чтобы дойти до соседнего угла и лечь, уставившись в потолок. А потом появились Лина и Марго.
Он помнил их первую встречу слишком чётко: бар, тот же город, другой дом, но неподалёку. Тогда он выглядел старше своих лет, хотя был молод: тонкая кожа, заострившиеся скулы, глаза с вечно сидящей внутри недосказанной усталостью. Лина села напротив, Марго — чуть поодаль. Слушали его, как подопытного, который сам просится на эксперимент. Потом Лина сказала: «Есть способы, которых не любят врачи, но любят старые дома».
Он рассмеялся, потому что она произнесла это так, словно речь шла о новом коктейле. Потом последовало предложение — туманное, обрывочное, с пробелами, которые он с готовностью заполнил сам: ты помогаешь нам, мы помогаем тебе. Ты приводишь тех, кого не жалко (кто-то всё равно должен исчезнуть, да?), ты участвуешь в их «погружении», а взамен…
Взамен он перестал кашлять кровью, перестал просыпаться ночью от того, что не может вдохнуть; врачи, глядя на снимки, разводили руками, бормотали про «ошибку» и «неверный диагноз», а он впервые в жизни почувствовал, каково это — жить в теле, которое не требует постоянной уступки.
Тот день он ощущал до сих пор: как шёл, не запинаясь дыханием; как мог пробежать лестницу; как долго стоял под дождём, проверяя, не сломается ли организм от переохлаждения; как слушал своё дыхание и не слышал хрипа.
«За всё надо платить», — сказала тогда Марго, глядя на него мягкими, но слишком внимательными глазами.
Он кивнул. Был готов платить.
Первые мужчины, которых они приводили в дом, были для него абстракцией: случайные, пьяные, наглые, с тем самым хохотом в голосе, который он ненавидел с детства. Казалось, мир только выиграет от их исчезновения. Он легко подыгрывал — рассказывал истории, подсказывал дому нужные эффекты, шептал Лине, на что этот «гость» реагирует сильнее.
Дом работал.
Лина и Марго — тоже.
Он перестал чувствовать болезнь.
И вот тут, в этом месте, где должно было быть облегчение, постепенно начала собираться другая масса — не в горле, не в груди, а где-то глубже, там, где человек хранит свои оправдания.
С каждым новым вечером, с каждой новой «игрой» в нём росло ощущение, которое он долго отказывался оформлять, потому что оформление означало признание. Он накрывал это шутками, циничными разговорами, повторял себе и другим, что «мир — мясорубка» и «кто-то всё равно сверху». Но ночами, просыпаясь в своей кровати с ровным дыханием, слушая тиканье часов, слышал внутри один и тот же вопрос: «Если цена — не только их жизни, но и моя, просто я ещё не понял, в каком месте меня уже списали?»
Часы тикали одинаково, но после таких вопросов каждый щелчок становился личным, как чья-то отметка в журнале.
Он смотрел на Лину, которая год за годом не менялась: тот же вес, те же глаза, только глубже; тот же чуть хрипловатый смех. На Марго, чьё лицо тоже обходило время, зато в зрачках густело нечто, чему не учат ни в одном институте.
Иногда, когда они стояли в доме, дожидаясь развязки очередной «игры», он ловил их в моменты, когда они думали, что он не смотрит: лица делались слишком сосредоточенными; они не просто слушали дом — они разговаривали с ним. Там не было ни жалости, ни особой жестокости. Только странная, древняя хозяйская уверенность.
«Они не просто люди», — признался он себе однажды ночью, глядя в потолок, когда сердце билось слишком быстро, хотя накануне он даже не пил. — «И я, возможно, уже не совсем человек. Но если они — хозяева, то кто я? Служка? Мелкий соучастник? Раб в лавке смерти?»
Дом слышал эти вопросы и молчал.
Теперь, стоя в коридоре из сна, он ощутил, как все эти неотвеченные вопросы сжались внутри в один тяжёлый, холодный ком — и ком этот почему-то лёг именно в ступни.
Он сделал ещё несколько шагов, и каждый шаг отдавался в ногах, словно он спускался по невидимым ступеням, хотя под ногами был ровный, пусть и старый пол. Коридор держал его так, будто проверял на вес — не физический, а внутренний: сколько в нём осталось “своего”, а сколько уже принадлежит дому.
Слева была дверь, за которой, если вслушаться, что-то едва ощутимо шевелилось — не мышь и не ветер, а то нематериальное движение, которое он научился узнавать: там сидело чьё-то прошлое или будущее, возможно, даже его собственное.
Он протянул руку к ручке — и именно в этот момент сзади, из глубины коридора, прозвучал голос:
— Не надо.
Слова легли на электрический шум, как мокрая тряпка на искру. Артём дёрнулся, как от короткого разряда, отдёрнул пальцы и резко обернулся.
Адам стоял, опираясь плечом о стену, как уставший путник, но в позе не было ни тени усталости; казалось, он просто занял точку, откуда видно всё: Артёма, двери, тень коридора за его спиной.
— Что «не надо»? — спросил Артём. Хрип, давно ставший нормой из-за сигарет и нервов, неожиданно прорезался громче, чем он рассчитывал.
Адам оттолкнулся от стены и медленно приблизился, как будто шагал не по полу, а по чужому терпению.
— Не считай, — ответил он. — Ты всё равно ошибёшься.
— В смысле «не считай»? — Артём попытался зацепиться за рациональное. — Я…
Он хотел сказать: «Я знаю, сколько здесь должно быть дверей», — и прикусил язык, потому что сам уже не был уверен, что слово «должно» здесь что-то значит.
— Потому что здесь считают не двери, — спокойно продолжил Адам, — здесь считают тех, кто дошёл до конца.
Фраза прозвучала как реплика из чужого сценария, но в его голосе не было попытки произвести впечатление. Просто фиксирование правила, как отметка мелом на стене.
— Нормально, — пробормотал Артём, чувствуя, как по спине медленно поднимается дрожь, — ты, я смотрю, любишь такие формулировки, да?
— Ты — нет? — спросил Адам. — Столько лет помогаешь им писать сценарии для других, а как дело доходит до тебя, сразу хочется всё упростить.
Слово «им» повисло между ними, как крючок — и потянуло за внутреннюю нитку, которую Артём прятал под смехом.
— Не начинай, — отрезал он слишком резко. — Ты ничего не знаешь.
Адам подошёл ближе — достаточно близко, чтобы пространство между ними стало ощутимым, как натянутая плёнка.
— Я знаю, что ты когда-то был болен, — ровно сказал он. — И что теперь здоров.
Артём замер, и на секунду в коридоре стало слышно, как он сглатывает — сухо, с трудом, будто пыль решила поселиться и в горле.
— Это видно по тому, как ты двигаешься, — продолжил Адам. — Люди, никогда не знавшие слабости, ходят иначе. У тебя в каждом шаге осталась привычка экономить, но тело уже может больше. Контраст бросается в глаза.
— И что? — Артём почувствовал, как лицо наливает жаром. — Что тебе до этого?
— Ничего, — ответил Адам. — Но им было дело. Лине. Марго. Дому. Тебе предложили сделку, ты согласился. Болезнь ушла. Цена — мужчины, которых вы приводите сюда. Точнее — то, что из них забирают.
Он не сказал «мы», сказал «вы». И это врезалось точнее любой пощёчины: отделило, вынесло за общий стол.
— Хочешь сказать, ты бы на моём месте отказался? — спросил Артём, уже не скрывая злость. — Лежал бы в больнице, кашлял кровью и ждал, когда лёгкие сгниют окончательно?
— На твоём месте я не был, — спокойно ответил Адам. — Не знаю, что бы сделал. Знаю другое: сомнение у тебя появилось не сегодня.
Сомнение — да. Оно всегда сидело в нём, просто раньше его перекрывал звук музыки и вкус алкоголя, как ватой.
Он хотел сказать «пошёл ты» и уйти, но тело не двинулось. Внезапно он увидел, как две линии — та, по которой шёл до встречи с Линой, и та, что началась после, — пересекаются прямо здесь, в этом коридоре. И коридор, как нарочно, держал их пересечение: не давал сойти с точки, пока не посмотришь.
Да, он получил главное: возможность жить без постоянного вкуса смерти в горле. Да, он бегал по лестницам, ездил в горы и к морю, хватал жизнь обеими руками. Но параллельно шла вторая жизнь: ночи в доме, крики «гостей», долгие коридоры, комнаты, где он видел слишком много, даже если отворачивался; две девушки, на которых время не действовало.
Он видел, как Лина в очередной раз облизала губы после того, как очередной «гость» перестал дышать, и в этом движении было слишком много привычного удовлетворения, а не растерянности; как Марго молча стояла у окна, пока внизу ломались чужие траектории, и глаза у неё в эти моменты становились старше всего тела сразу.
Он вспоминал ночи, когда возвращался домой, ложился в свою нормальную постель, здоровый, полный сил, и вдруг ясно чувствовал: его здоровье оплачено кем-то конкретным. Не судьбой и не чудом. Очень конкретными горлами, очень конкретными срывами дыхания, очень конкретными последними секундами.
«А правильно ли я сделал?» — этот вопрос в последнее время приходил всё чаще.
Он отмахивался: «Правильно, жизнь одна; кто они такие, чтобы…» — но внутри что-то упиралось, как заноза под ногтем: маленькая, но не дающая забыть.
Лина и Марго были не людьми. Это он понял почти сразу, просто долго не решался назвать вслух. Слишком легко они разговаривали с домом, слишком часто знали, что произойдёт, ещё до того, как это начинало происходить; иногда казалось, что дом не просто слушает их — подчиняется.
«Если они не люди, — думал он ночами, — то кем стал я, когда согласился им помогать?»
А сейчас он стоял в коридоре из собственных кошмаров, а напротив — тот, кого они привели этим вечером. И кто, судя по тому, как дом сгущал вокруг него тень, не был их добычей.
— Ты ведь понимаешь, — тихо сказал Адам, сделав последний шаг, — что в этой игре никогда не было пункта «вечная благодарность»? Всегда только «пока выгодно».
— Понимаю, — выдохнул Артём. Впервые за долгое время из него вышло честное слово, без шутки, без маски. — Только не понимаю, почему, если платить, то обязательно так.
— Потому что дом так устроен, — ответил Адам. — И те, кто им пользуются.
Слова про устройство дома легли на коридор, как новая доска в старую раму. И сразу стало ясно: сейчас будет демонстрация, не разговор.
Он подошёл достаточно близко, чтобы положить ладонь на стену рядом с одной из дверей. Дерево под пальцами едва дрогнуло, и дверь, до этого плотно закрытая, приоткрылась сама — с тихим, болезненным скрипом.
Из щели потянуло холодом — не ночным, а мертвенным, как из места, где давно никого не было и где всё человеческое уже стало общей массой.
Артём не хотел смотреть, но глаза повернулись сами.
В темноте проступил силуэт.
Сначала — смазанное пятно. Потом — фигура, стоящая боком. Его рост, его осанка, движение головы. Он узнавал себя по каждой линии, но лицо оставалось пустым, гладким, будто художник намеренно оставил этот фрагмент незаполненным и так и не вернулся.
— Я видел это, — прошептал он. — Во сне. До того, как встретил их.
— Знаю, — ответил Адам. — Это твоя картинка. Не их. Они только дали ей дом.
Сон, оказывается, был не предупреждением. Был заявкой.
У Артёма подогнулось колено, ступни зацепились за пол, будто искали, за что ухватиться. Горло сжалось, дыхание стало рваным, как в те дни, когда болезнь ещё сидела в груди — не потому что в лёгких снова вода, а потому что память тела слишком быстрая: она хватает человека раньше мысли.
— Если я… — он пытался подобрать слова, — если я тогда выбрал не ту сторону…
— Тогда бы ты умер в больнице, — спокойно договорил Адам. — Без этого дома. Без Лины. Без Марго.
— Может, так было бы честнее, — сорвалось.
Тишина сгущалась, как пыль в неподвижном луче.
— Честность — не валюта этого дома, — сказал Адам. — Здесь платят другим.
Он поднял руку, и на этот раз ладонь легла не на стену, а на грудь Артёма — чуть левее центра, туда, где под рёбрами когда-то щемило, жгло, тянуло, а потом внезапно стало чисто и пусто.
Прикосновение было тёплым, живым — не таким, каким ожидаешь от того, кто «забирает». Но под этим теплом расправлялось другое: в груди медленно разворачивалась тугая, холодная спираль.
Артём успел, в мутный миг, растянувшийся до вечности, подумать о Лине и Марго — без ненависти и без любви; с тем чувством, которое испытывают к тем, кто однажды протянул руку, а потом дёрнул за собой в яму. О том, что ничего в мире не даётся «просто так». Даже избавление от болезни. Даже их готовность связаться с таким, как он.
Он успел подумать: «Интересно, они сейчас чувствуют, что цена пришла за мной? Или у них это идёт отдельной строкой расходов?»
Он успел пожалеть о том, что чужие жизни платили за его дыхание, а за его теперь, вероятно, заплатят ещё чьими-то.
Потом звук ушёл.
Дом продолжал жить своей жизнью: где-то хлопнула дверь, прошуршала мышь, на лестнице шевельнулась тень. Но всё это отодвинулось, словно накрыто толстым слоем ваты. Остался только почти неслышный внутренний шум — как если открыть кран, и вода уходит по трубе вниз, утягивая за собой тепло.
И вместе с теплом из него пошло тело.
Не «душа» — он бы, может, и не поверил в это слово сейчас. А реакция: то, что делает человека человеком, когда он злится, рвётся, смеётся, выбирает. У него свело пальцы — резко, сухо, будто кто-то перетянул сухожилия тонкой леской; кисть дёрнулась, ногти царапнули штукатурку, оставив короткую белую полосу. Следом ударило в живот: сперва пусто, потом горячо — и его вывернуло жёлчью, горькой, обжигающей, липкой; горло дернулось, глаза на секунду налились водой. Из носа потекло тонко и неожиданно — тёплая струйка, которую он сначала даже не заметил; она дошла до губ, смешалась с кислым и горьким, и вкус стал окончательно непереносимым, потому что был слишком настоящим.
Вкус — это всегда доказательство. И дом любил доказательства.
Лицо у него не исказилось — ни криком, ни гримасой: мышцы будто отпускали сами себя, как после долгого напряжения, которое больше не нужно. Глаза на секунду расширились, а затем начали медленно тускнеть. В уголке губ появилась багровая полоска, тонкая струйка крови скользнула по подбородку и упала на пол; на шее, прямо под пальцами Адама, проступила синяя сеть сосудов — и снова ушла вглубь.
Рука Адама ещё какое-то время лежала у него на груди, фиксируя, как уходит то, ради чего он вообще записался в эту игру, — его собственная тёмная, плотная, но всё же человеческая масса, которую так охотно принимали Лина и Марго в обмен на «подарок».
Когда всё закончилось, он убрал ладонь.
Артём остался стоять так же, как стоял: спиной к стене, чуть согнувшись в коленях. Дыхание выровнялось, лицо разгладилось, только в глазах исчез тот внутренний блеск, за который его когда-то любили слушать и ненавидели те, над кем он шутил.
Теперь он был… стабилен.
Слишком стабилен.
Силуэт за дверью в глубине комнаты дрогнул, как отражение, в которое бросили камешек, распался, смешался с тьмой, стал частью общей массы.
И как только отражение исчезло, исчез и повод держать дверь открытой.
Дверь закрылась сама — тихо, без скрипа, как если бы кто-то мягко прижал её ладонью.
Дом, приняв новую порцию, отозвался лёгким, почти довольным потрескиванием где-то над головой; по балкам прошла волна, как по старым костям, хрустнувшим с приятным облегчением.
Это потрескивание докатилось по этажу дальше — и в другом конце коридора нашло Марго.
Где-то на другом конце этажа Марго, шедшая вдоль стены и ощупывающая пальцами шершавую старую штукатурку, неожиданно почувствовала во рту металлический привкус — тот самый, как после укушенного языка или крови, подступившей к дёснам. Она не ударялась, не кусала себя, но язык налился тяжестью, слюна стала густой, с трудом сглатывалась. Как будто дом, перестраивая траектории, перебросил часть чужого “платежа” в её тело — не ударом, а тонким, мерзким сигналом: счётчик щёлкнул.
Она остановилась, прикусила губу, не понимая, откуда это. На зубах будто проступила тонкая песчинка, как если бы по эмали провели ножом.
Песчинка скрипнула — и вместе с этим скрипом в доме стало ещё тише.
Словно выключили ещё один голос, до этого шептавший в общем хоре.
А охота продолжалась, с каждым шагом всё отчётливее показывая, что в этой игре Лина и Марго — не единственные, кто умеет забирать.