Григорий

Моим закадычным другом в Академии был странноватый парень по имени Григорий, родом из Сибири.
Высокий, немного неуклюжий, стеснительный, с длинными руками и ногами. Он напоминал журавля, случайно забредшего в людное место. Его нельзя было назвать красивым, только большие глаза сверкали, как два чёрных агата. О родителях он никогда не рассказывал: думаю, они небогаты, возможно, простые ремесленники.

Григорий мне нравился своим дружелюбием, сердечностью, открытостью. В нём не чувствовалось ни зависти, ни лжи. Иногда ему приходилось скрывать своё незавидное положение перед другими студентами, но это не вызывало в нём ни горечи, ни унижения. Он не допускал панибратства, со всеми был подчеркнуто вежлив — на «вы», даже с самыми близкими друзьями.

Как сейчас вижу, он идёт по двору Академии, длинноногий, чуть раскачиваясь, с большой старой сумкой, куда свалено всё подряд: краски, кисточки, карандаши, кусок вчерашней засохшей булки с изюмом. И привычное движение — чуть наклонив голову набок, когда он всматривался в человека, будто изучал будущую модель.
 
На занятиях с натурщиками я часто наблюдал за ним. Он работал старательно, прикусывал губу. Успевал не только выполнить обязательный рисунок в полный рост, но и сделать несколько быстрых, точных зарисовок головы или лица. Казалось, Григорий спешит запечатлеть как можно больше, боясь, что не хватит времени, а нужно успеть ухватить каждую линию.

— Здравствуйте, сударь! — радостно кричал он, завидев меня. — А я вчера вечером ваш портрет изобразил!

Он суетливо вытаскивал из сумки смятый листок и протягивал рисунок — мой профиль, выполненный простым карандашом. Линии были настолько уверенными, а сходство таким точным, что я невольно улыбался.

— Как же у тебя здорово получается! Ты настоящий талант. У меня так никогда не выйдет, — восхищался я.

— Ерунда, — смущался он, краснел, отмахивался. — Вы цвет лучше видите, «першпективу» понимаете… А что я? Всю жизнь так и буду по заказам бегать, портреты малевать. Эх… Ничего, справимся…

Григорий снимал небольшую комнатку у сварливой старухи, которая, впрочем, была добра к нему. Когда деньги у него заканчивались, она подкармливала бедного студента хлебом и дешёвой колбасой, поила крепким чаем. Он смеялся, говоря, что этот чай спасает от всех болезней.

Ещё в начале обучения мой друг твёрдо решил стать портретистом.

— Люди всегда хотят видеть себя красивее, чем в жизни. Портреты —лучший заработок, — утверждал он. — Ничего, справимся…

Я понимал его: живя в беспросветной нужде, Григорий выбрал самый короткий путь к успеху. Но в этой практичности не было холодного расчёта — лишь желание выжить и доказать, что он способен на многое.

Работал он фанатично. Переписывал уже готовые полотна — усиливал фон, искал подходящий свет, добивался нужного выражения лица. В каждом человеке видел индивидуальные черты, внутреннюю жизнь — то, что скрыто при беглом взгляде. Его портреты были куда удачнее моих и большинства работ студентов нашего курса.

Когда моделей не находилось, Григорий шёл в зал античной скульптуры и делал наброски мраморных фигур. Но и там находил живое — лёгкий поворот шеи, тень улыбки, дыхание под каменной кожей. Казалось, он пытается оживить мрамор.

Первый заказ он получил с моей помощью. Маменька как-то обмолвилась, что её знакомая лавочница хочет иметь портрет мужа. Она уговаривала меня попробовать — это стало бы моим первым заработоком. Но я отказался.

— Григорий напишет гораздо лучше. Он — настоящий портретист.

Маменька знала моего друга: иногда я приводил его обедать к нам. Григорий смущался, но соглашался. За обедом старался держаться прилично, хотя было видно, что он голоден. Ел молча, тщательно пережёвывая пищу. Маменька жалела его, но делала это тонко: то случайно клала на его тарелку лишнюю котлету, то заворачивала «на дорожку» холодную курицу или пирожки, оставшиеся от обеда. Григорий благодарил её так искренне, словно она спасала его от голодной смерти.

Лавочница заплатила ему за работу щедро — по меркам ремесленника. Григорий рассказывал, что натурщик был едва жив. Писать приходилось в тёмной спальне, придавая умирающему черты здорового мужчины. Глаза лавочника он так и не увидел — изобразил его читающим «Ведомости». Через несколько дней после окончания работы лавочница овдовела.

После этого Григорий стал получать заказы. Он писал отцов семейств и детей, немолодых женщин и стариков. Иногда показывал мне ещё неоконченные работы, и я поражался его наблюдательности, удивлялся умению передать что-то неуловимое, подлинное. Казалось, модели вот-вот сойдут с холста.

— Главное — опыт, — говорил он. — Люди расскажут обо мне знакомым. Ничего, справимся…

Я уговаривал его дать объявление в газету, но он упорно отмахивался.
— Сначала закончу Академию, а там посмотрим.

***

В местном музее однажды открылась выставка портретов Александра Иванова. Многие студенты отправились туда — увидеть работы мастера. Я уговорил и Григория, даже пообещал купить ему билет, зная, что он расскажет мне о портретах лучше любого экскурсовода.

Мой приятель немного опоздал.

— Простите, задержался… интересный заказ получил, — проговорил он, волнуясь и «окая» больше обычного.

— Пустяки. Пойдём. Мы всё успеем, выставка небольшая.

Мы вошли в зал. До закрытия оставалось два часа.
Я сразу узнал несколько образов с «Явления Мессии»: Анна, юноша с протянутой рукой, седой старец.
Портреты поражали — яркие, самобытные, наполненные внутренней жизнью. Иванов проникал в душу каждого человека, и это было не ремесло, а подлинное искусство.

Я обернулся — но Григория рядом не оказалось.
Он стоял у другого полотна — портрета какой-то итальянки. В её глазах отражались солнце и богатство южной земли. Казалось, художник вдохнул в неё  жизнь.

Григорий не двигался. Лицо его изменилось — он словно увидел то, что искал всю жизнь.

— Это настоящее искусство… вот оно… — шептал он, едва слышно. — Вот оно…

На глазах у него блестели слёзы, губы дрожали. Я пытался отвлечь его, показать другие картины, которые, как мне казалось, не менее прекрасны. Он отходил — и тут же возвращался.

— Как же вы не видите?! — изумлялся он. — Да если бы я смог… если бы…

Больше Григорий не мог сдержать нахлынувших слёз, он зарыдал.
Я обнял его и пытался успокоить.

Подошёл служащий музея.

— С вами всё в порядке, господа? Что случилось?

— Мы студенты Академии, будущие художники, — пояснил я. — Мой друг… не смог сдержать эмоций.

— В этом портрете есть душа… — вымолвил Григорий сквозь слёзы.

Служащий посмотрел доброжелательно, даже внимательно.

— Вот что, молодые люди. Уже поздно. Приходите завтра. Билеты покупать не нужно, я распоряжусь. А если хотите, — обратился он к Григорию, — можете делать зарисовки с этой картины. Или с любой другой.

Григорий едва кивнул, всё ещё не в силах оторвать взгляд от итальянки.


(Сентябрь, 2025 — Январь, 2026)

(Отрывок из неоконченной повести)
Copyright © 2026 by Марк Лэйн
Photo by Praswin Prakashan onUnsplash