Портал

Сейчас мне тридцать, и шрам на плече до сих пор ноет к непогоде. Но тогда, в двенадцать…

Мы жили в ветхом девятиэтажном здании, свидетелем ушедшей эпохи. Его подъезд — место, где время споткнулось и истекло краской. Стены, покрытые пузырящейся зелёной шкурой, плывут под мерцанием дохлой лампочки. Переступая порог, чувствуешь, как тебя проглатывает сырая, заплесневелая утроба какого-то существа. Оно дышит. Чувствует. И, кажется, меняет судьбы тех, кто внутри.
Однажды, поднимаясь домой, я нашёл в нашем подъезде мужчину без сознания. Вернее, то, что от него осталось. Он просто шёл по лестнице — и его сердце остановилось. Позже, подслушав разговор полицейских, я узнал, что ему было всего тридцать четыре. Но выглядел он на все восемьдесят: лицо, испещрённое морщинами, седые, почти белые волосы. И гримаса — не боли, а чистого, леденящего ужаса, застывшая в чертах, будто он увидел самое нутро этого дома.

Соседи, видевшие эту сцену, потом рассказывали: он кричал о помощи, ещё за несколько минут до того, как я его нашёл. Но никто не вышел. Все решили, что это сумасшедший — ведь с ним рядом никого не было. Кто мог подумать, что он кричал чему-то невидимому?

Приехавшие полицейские и врачи лишь разводили руками: «Переутомление, недосып. Что поделать, такова жизнь. Расходитесь, здесь нечего смотреть!». Как оказалось, он был приезжим, работал в ночные смены, вечно не высыпался, это было удобным объяснением для всех, кроме нас, жильцов. Мы понимали друг друга без слов. Этот дом взял свою дань. И с того дня страх поселился здесь навсегда.

Через несколько месяцев после этого наша соседка, тётя Люда, которая давно жаловалась на странные звуки по ночам, вломилась к нам уже за полночь, вся в слезах. Она уверяла, что за нашей стеной слышала отчаянную ругань и звон бьющегося стекла. «Это вы звали на помощь! — всхлипывала она. — Я ваши голоса узнала!»

Но правда была в том, что мы с мамой крепко спали. В квартире стояла тишина. Мы ни о чём не кричали и ничего не разбивали.

Пока я рос, странности в доме продолжались. Звуки, шорохи, необъяснимые случаи вроде истории с тётей Людой. Большинство жильцов, включая меня, научились списывать всё на скрипящие трубы, плохую звукоизоляцию и собственную мнительность. Мы привыкли. Пока однажды мама не нарушила ритуал.

С самого моего младенчества, после смерти бабушки, а затем и отца, мама каждую ночь закрывала все двери в доме. Говорила, что так ей спокойнее. Я никогда не понимал до конца: это был ритуал, чтобы заглушить потерю, или она в самом деле боялась чего-то потустороннего? Но в её упрямой привычке читалось нечто большее — смутное знание, которое она боялась высказать даже самой себе, отличие от других жильцов, чувствовавших лишь лёгкую тревогу. Однако в ту ночь, исчерпав запас страхов, она, видимо, сдалась и решила, что всё это — выдумка. Она не закрыла двери. И оно пришло.

Я лежал без сна и вдруг ощутил, как комната погружается в странное состояние. Время словно загустело и замедлило ход. Воздух стал тяжёлым, сладковато-затхлым, как в подъезде. А затем тьма в дверном проёме начала менять оттенок, наполняясь тем же ядовито-зелёным свечением, что плясало на облезлых стенах нашей парадной.

Из этого зелёного мрака выпала фигура. Существо с телом голого, тощего человека и… головой волка. Но это не был маскарад. Голова жила: глаза с налитыми кровью белками бешено вращались, а зрачки, чёрные и бездонные, поглощали весь свет. У основания шеи, где кожа срасталась с грубой шерстью, виднелась багровая, запекшаяся кайма — будто голову эту не надели, а пришили.

Его голос был похож на человеческий, но искажённый хрипотой, сипом и чем-то глубоко животным, будто слова с трудом прорезались сквозь волчью гортань.
— Ребенок, — просипело оно. — Твою душу избрали. Тебя ждут в ином мире.
Я не мог вымолвить ни слова, только судорожно, с хрипом втягивал густой воздух.
— Я… тебя… не спрашиваю, смертный. Иди!

Оно издало рык, низкий и вибрирующий, от которого задрожал стеклянный стакан на тумбочке. Инстинктивно я нырнул под одеяло, зажмурился, пытаясь убедить себя, что это сон. Но я не спал. Это была жуткая, парализующая ясность. Холодные, костлявые пальцы обхватили моё горло даже сквозь ткань, сжимаясь.

От ужаса в памяти всплыли обрывки маминых советов. Я начал беззвучно шептать первое, что пришло на ум: «Отче наш, иже еси на небеси…». Давление чуть ослабло, но не исчезло. Тогда я вспомнил другое — мамин рассказ про старинный оберег, «защитный круг». Язычники, говорила она, плевали вокруг себя, очерчивая границу, которую нечисть не могла переступить.

Не переставая шептать молитву, я выскользнул из-под одеяла, отполз к стене и, судорожно сглотнув, начал плевать вокруг себя на пол. Слюна, смешанная со страхом, падала тёмными точками на старый паркет. Это была последняя ставка как отчаявшегося ребёнка на древний инстинкт: защитить себя, отгонять чужака своим запахом, своей сущностью. Моя слюна была знаком: Я здесь. Это мое. Тебе — нельзя сюда!

Существо замерло. Его рычание смолкло. Оно просто стояло и смотрело на меня этими безумными волчьими глазами, и в его позе читалось не звериное бешенство, а… недоумение. Круг, пусть невидимый и сотворённый в панике ребёнком, работал. Он стал барьером.

Мы смотрели друг на друга ещё несколько минут, а потом я отключился, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Утром я очнулся у той же стены. Надо мной склонилась мама, её лицо было искажено недоумением и страхом.
— Артём! Что с тобой? Почему ты спишь на полу?
Я попытался собрать мысли в кучу.
— Мне… мне казалось, ночью приходило существо. С волчьей головой.
Мама тяжело вздохнула, её взгляд стал усталым, почти виноватым.
— Сынок, я понимаю, тут много чего пугающего. Я и сама всего боюсь. Но мы живём здесь столько лет… Может, это просто звуки? Их не стоит так бояться.
— А мужчина, который умер на лестнице? — выпалил я.
— И в нашем, и в соседних домах люди умирают, — голос её дрогнул. — Такова жизнь. Ничего не поделаешь. Тебе просто страшный сон приснился.

В тот момент её аргументы показались мне разумными, мне так хотелось в них поверить. Я подошёл и обнял её, жадно вдыхая знакомый запах, ища спасения в этом объятии. Мы отдышались. Мама собралась на работу, а мне было пора в школу. Я и представить не мог, что именно в этот день найду тот самый портал, о котором говорила мама.

День прошёл как обычно. Я возвращался домой уставшим, но довольным — уроков задали мало, за контрольную поставили пятёрку. Я уже почти позабыл о ночном кошмаре. Но стоило открыть подъездную дверь, как меня накрыло знакомое чувство. Воздух стал густым и затхлым, дышать было тяжело, как в том «сне». Вместо того чтобы идти к своей квартире на втором этаже, я почувствовал неодолимую тягу подняться выше. Может, я хотел доказать себе, что всё это — выдумки? Мне всегда казалось, что портал, если и есть, то только где-то наверху. Я решил подняться, чтобы раз и навсегда побороть свой страх.

Я стал подниматься. С каждым пролётом время словно замедлялось. Облупившаяся краска на стенах всё больше напоминала склизкие, пульсирующие внутренности зеленоватого оттенка. Чем выше я забирался, тем глубже погружался дом в сумрак. И в этой темноте мне начал мерещиться силуэт — человек с волчьей головой. Он будто ждал меня и манил наверх. «Это просто тень, игра света», — твердил я себе, но ноги несли меня вверх помимо воли.

На восьмом, предпоследнем этаже, на меня накатила волна невыносимой усталости, словно от сильнейшего снотворного. И в этот момент из мрака девятого этажа донеслись звуки. Шёпот. А затем — вой, пронизывающий до костей, вой, полный тоски и ярости. Я в ужасе рухнул на пол, пытаясь закричать, но из горла не выходило ни звука. Силуэт приближался, и теперь это был не волк, а человек. Я хотел бежать, но тело стало ватным, парализованным страхом. Меня опутала та же тускло-зелёная аура, что тогда в спальне.

Из тьмы вышел мужчина. Тот самый, что погиб на лестнице. На его лице застыла гримаса безмерной печали, а глаза были закрыты.
— Они избрали тебя, малыш, — прошелестел он едва слышно. — Ничего не поделаешь. Ты должен был сюда прийти.

Он схватил меня за руки и потащил вверх по лестнице. Я чувствовал, как каждая ступенька бьёт по рёбрам и спине, вышибая воздух. Адская боль, будто кости ломаются одна за другой. Я не мог крикнуть, не мог даже всхлипнуть. Он волочил меня, как тряпичную куклу, к той самой последней двери, ведущей на крышу, к двери-порталу. Защелкали замки. И я услышал плач — тихий, многоголосый, доносящийся из-за створок.
— Они не хотят тебя на своей земле, — монотонно произнёс дух, открывая дверь. — Это их территория. Их собственность. А ты уже двенадцать лет топчешь землю, на которой погибли хозяева. Ты не принадлежишь этому дому. Как и я…

Дверь распахнулась. Оттуда хлынула невыносимая сила, втягивая меня внутрь. Я из последних сил вцепился ногтями в щели в полу. И снова, сквозь панику, вспомнил: молитва. «Отче наш, иже еси на небеси…» — зашептал я, чувствуя, как по жилам разливается слабый ручеёк тепла и воли. Я снова начал ощущать своё тело! Мой мучитель просто стоял и наблюдал сквозь закрытые веки, как я, истекая потом, сопротивляюсь невидимому течению.
— Твоя мать зря тебя не защитила, — прозвучал его голос. — Духи не хотят тебя в этом доме. Ты, как и твой отец, не должны были переступать порог этого…

Его слова оборвались. Где-то внизу, как гром среди ясного неба, раздался крик: «Артём! Артём ты где?!»
Голос мамы. Он пробивался сквозь морок, становясь всё громче. Сознание прояснилось, силы хлынули обратно. Я дико рванулся, вырвался из ледяной хватки и бросился бежать вниз. В последний момент, спотыкаясь, я мельком взглянул в открытую дверь.

Там, в пространстве, где законы физики, казалось, отменились, голые люди с головами животных подвешивали на крюки других людей с закрытыми глазами. И среди них… мелькнуло знакомое лицо. Папа?

«АРТЁМ! Иже еси на небеси… тфу-тфу-тфу!» — кричала мама, и её голос был уже рядом. Я оступился, полетел вниз по лестнице, почувствовал жгучую боль и хруст в плече, и мир поглотила чернота.

Я не знаю, сколько прошло времени от моей пропажи до момента, когда меня нашла мама. Я пришёл в себя в машине скорой помощи уже заполночь. Надо мной, вся в слезах, рыдала мама, причитая сквозь всхлипы: «Боже, Артём, зачем ты туда полез…»

В больнице, когда мы остались одни, я выложил маме всё: подъём наверх, паралич, духа и страшную картину за дверью. И отца среди тех… подвешенных.

Мама слушала, не перебивая, её лицо становилось всё более восковым и безжизненным. Когда я закончил, она долго молчала, глядя в окно.
— Артём, — наконец произнесла она устало. — Мне тоже его не хватает. Каждый день. Но он умер. Тихо, во сне. Остановилось сердце.
— Так же, как тот мужчина на лестнице? — вырвалось у меня, и боль в сломанном плече вдруг стала острее. — Ты же сама понимаешь! Дом не хочет, чтобы мы здесь жили!
— Не говори так, — её голос дрогнул. — Этот дом… его ремонтировала твоя бабушка. Всю душу в него вложила. Неужели она пожелает зла собственному внуку?
И тут в моей голове, сквозь туман боли и страха, щёлкнуло. Я вспомнил её же слова, сказанные много раз шёпотом после ссор.
— Ты сама говорила, что она ненавидела отца, — тихо, но чётко сказал я. — Что они ругались так, что стены дрожали. Что он, по твоим словам, довёл её до могилы.

Мама вздрогнула, будто её ударили. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули ручьём. В её глазах был не просто испуг — животный, первобытный ужас перед чем-то, пред чем-то таким, в чём давно не хотела себе признаваться.
— Я её боялась! — вырвалось у неё наконец, шёпотом, полным стыда. — Боялась, что если мы уедем, она... оно... пойдёт за нами. Боялась, что если хоть слово кому-то скажу — случится что-то хуже. А эти двери... это всё, что я могла придумать. Глупый ритуал, чтобы самой не сойти с ума.

И тогда всё окончательно сложилось в чёткую, леденящую картину.
«Хозяева». Духи тех, кто считает этот дом своей безраздельной собственностью. Дому не один десяток лет, в его стенах жили и умирали целые поколения. Бабушка не просто делала ремонт. Она вкладывала в эти стены свою ярость, свою жажду контроля, свою ненависть к неугодному зятю. Она не просто умерла здесь. Она встроилась в его суть. Она стала одним из тех самых «хозяев». И теперь она преследует меня. Потому что я — сын того, кого она ненавидела. Потому что я, как она с детства всегда говорила моей матери, «весь в отца». Мой нос, мои глаза, мой упрямый характер — всё это для неё болезненное напоминание о том, кто, по её мнению, украл у неё дочь и разрушил её идеальный порядок.

Дом не хотел нас изгнать. Он хотел меня. Потому что в нём жила бабушка, которой я был ненавистен.

После случившегося мы с мамой были в ужасе. Перелом руки стал физическим свидетельством кошмара, который уже нельзя было отрицать. Пока я лежал в больнице, мама приняла решение.
— Артём, я продаю квартиру, — сказала она по телефону, и в её голосе слышалось не облегчение, а глубокая тревога. — Мы переедем. Если этот дом так давит на тебя… да и на меня тоже… мы не можем там оставаться.

Так и вышло. Новая съёмная квартира в свежепостроенном комплексе была другим миром. Ни скрипов, ни шёпотов, ни зелёного сумрака. Я почти начал дышать полной грудью. Мама продала старую квартиру, и казалось, кошмар остался в прошлом.

Почти. Мысль об отце, застрявшем в той двери, не давала покоя. Он приходил во снах — молчаливый, с печальным лицом. Я боялся даже приближаться к нашему старому району, делая крюк в километр, лишь бы не видеть очертаний того дома на горизонте.

Но дом, казалось, не собирался нас отпускать.

Первый звонок застал меня на уроке. На экране мобильного — наш старый, до боли знакомый домашний номер. У но
вых жильцов мой номер? Странно. Сдавшись на пятом вызове, я поднёс трубку к уху.
— Алло? Я вас слушаю.
В ответ — густая, давящая тишина, в которой слышалось лишь отдалённое, неровное дыхание.
— Алло! Это не смешно!
Тишина длилась ещё мгновение, а затем сиплый, словно прошелестевший сквозь песок, голос произнёс чётко и негромко:
— Прочитай книгу.
Линия отключилась.

У меня началась истерика. Я закричал прямо посреди школьного коридора, не в силах сдержать леденящий ужас. Одноклассники обступили меня с испуганными и недоуменными лицами.
— Артём, ты чего?
— Ничего… — я сглотнул ком в горле, пытаясь совладать с дрожью. — Просто… прокричали в трубку. Розыгрыш.
Они засмеялись, решив, что я испугался обычного хулиганства. Но я знал. Это был не розыгрыш. Это была петля, которая снова затягивалась на моей жизни. Какая книга? Что им от меня нужно?

Вернувшись домой, я не стал пугать маму. Вместо этого спросил, словно бы между прочим:
— Мам, а у нас не осталось каких-нибудь бабушкиных книг? Дневников?
Она нахмурилась, усталость легла тенью на её лицо.
— Какая ещё книга? Хватит уже о бабушке, мы всё прояснили.
— Просто интересно. Может, она что-то важное записывала?
— Из важного — только её записная книжка с контактами. Я не выбросила, думала, вдруг пригодится. На антресоли.

Сердце заколотилось. Я полез на антресоль и вытащил потрёпанную, обтянутую тёмной кожей книжку. На первых страницах — обычные адреса и телефоны, включая номер тёти Люды. Но чем дальше я листал, тем холоднее становилось у меня внутри.

На последних страницах, написанные тем же аккуратным, но теперь срывающимся почерком, были не контакты, а… записи. Против одного номера телефона стояло: «Зверь».
А ниже, в графе, предназначенной для адреса, были выведены строчки, от которых кровь стыла в жилах:

«Взвидь меня, творение преисподней. Дай стать дочерью твоей. Возьми все думы мои и накажи врагов моих пастью звериной, и забери их в толщу кошмаров невиданных. Что воздам я на земле этой…»

Это был не дневник. Это был ритуальный текст. Контракт. И телефон «Зверя» был контактом не в этом мире.

Теперь мысль об отце не отпускала. Если бабушка занималась оккультизмом, то, возможно, она заточила моего отца в ту самую тюрьму, что мы с мамой называли порталом. Мысль о том, что папа может страдать внутри стен этого отвратительного здания, грызла меня тише, но глубже любого кошмара. Продажа квартиры казалась спасением, но я чувствовал — это лишь отсрочка до того момента, когда дом снова решит взять своё. Я не мог больше терпеть. Мне нужны были не догадки, а ответы, слова, любые крохи, которые подтвердили бы, что я не сошёл с ума. Я вцепился в бабушкину книжку как в спасательный круг и начал звонить всем подряд, бормоча на ходу придуманные предлоги…

Я начал с тёти Люды. Её голос в трубке звучал устало и настороженно.
— Твоя бабушка, Марфа Семёновна… Бог ей судья. Ремонт делала — не иначе как шептала что-то. Не по-русски. А обои клеила — так листочки бумажные под них подкладывала, исписанные. Говорила, «для прочности, чтоб дух дома крепкий был». А дух-то какой вылез…
Другие старушки, знавшие бабушку, вспоминали, как она «очищала» углы горькой травой, как одна ходила в подвал и как яростно ругалась с моим отцом. «Не мужа она в нём видела, — сказала одна, — а захватчика. Говорила: «Ты на моей земле, и по моим законам будешь жить, а не захочешь — уйдёшь в землю»».

Я даже дозвонился до старого сантехника из книжки. Он сказал ключевую вещь:
— Она не просто красила. Под краску закладывала. Свёрточки бумажные, в целлофан завёрнутые. Говорила, «это просьбы к тем, кто дом строил, чтобы помогли порядок держать». Я один раз развернул, любопытно стало. А там… не буквы даже, а крючки какие-то. И внизу — всегда одна и та же подпись: «Зверю».

Все разрозненные ужасы вдруг сложились в единую, чудовищную картину. Бабушка, не в силах выгнать неугодного зятя, обратилась к тому, что считала сильнее. Она заключила сделку с сущностью, «Зверем», предложив ему в обмен на власть над домом самое ценное: свою посмертную сущность и — в качестве платы — души тех, кого дом сочтёт «нежеланными». Отец был первым в этом списке. Его «остановка сердца» была не случайностью, а актом взыскания долга. Записки в стенах были не просьбами, а условиями договора, превращавшими дом в гигантскую ловушку.

Теперь этот договор, как невидимая паутина, тянулся и ко мне. Я был следующей логичной жертвой — внуком, слишком похожим на врага.

Мысль пришла сама собой, ясная и безумная: договор нужно уничтожить. А для этого — уничтожить его главный артефакт. Дом.

Мне было страшно возвращаться. Но мысль об отце давала силы. Тихо взяв с балкона лёгкий, но увесистый гвоздодёр и зубило, я обхватил их пальцами здоровой левой руки. Правая, в гипсе, тупо ныла, как живое напоминание о цене моего последнего визита сюда. Я не мог толком ни держать, ни бить. Но это был мой последний выпад — поддеть, ударить, осквернить ту самую дверь хоть чем-нибудь. Я отправился туда.

Ночь была пустынна, только тусклый свет фонарей освещал путь. Дом встретил меня не просто тишиной — напряжённой, хищной тишиной. Я вошёл в подъезд. И почувствовал, как стены содрогнулись, будто зелёная утроба почуяла пищу и приготовилась принять меня. Я замер в оцепенении, не решаясь ступить на лестницу. И тогда из темноты донёсся голос:
— Артём… сынок… помоги…
Это был отец. Его голос, тёплый и живой, из детства. Сердце сжалось. Я знал, что это ловушка. Знание и инстинкт боролись во мне.
— Иди сюда… я здесь… застрял… — голос звал, полный страдания и надежды.

Я сделал шаг вперёд. И ещё один. Разум кричал, что это не он, что это пародия, но ноги несли меня наверх сами. Зелёный мрак пополз по стенам, время замедлилось. Я увидел дверь на девятый этаж. Она была приоткрыта, из щели лился ядовитый свет. Голос звучал уже прямо оттуда: «Артем, сынок, помоги!»

Со слезами на глазах я переложил гвоздодёр в сгиб локтя больной руки, прижимая его к телу, а зубило, зажатое в левой, попытался вставить в щель косяка. Руки дрожали, инструменты выскальзывали из мокрых от страха ладоней. Но из щели уже высунулась бледная рука и впилась мне в запястье. Я закричал, пытаясь вырваться. Дверь распахнулась, и я рухнул на пол, снова ощущая ту же парализующую слабость. Гвоздодёр с глухим стуком откатился в сторону. Передо мной стоял он — человек с волчьей головой. «Зверь». Он потянул меня к порталу. Я начал молиться, что было сил, но знал — мама на этот раз не придёт.

И в этот миг мир взорвался.
Глухой, утробный удар снизу сотряс всё здание. На улице взвыли сирены машин. Пол ушёл из-под ног, послышался оглушительный рёв. Через секунду всё поглотил огонь — ярый, рыжий, настоящий. Зверь начал расплываться и таять у меня на глазах, словно его форма не выдерживала жара реального пламени. Дыхание вернулось ко мне, но дышать было нечем — лестничная клетка быстро заполнялась едким дымом. Люди в панике выбегали из квартир. Дверь, что секунду назад вела в кошмар, теперь была просто запертой железной створкой.

Как выяснилось позже, на одном из этажей произошла утечка газа. Рвануло старую, проржавевшую трубу. Искра. Взрыв.

Стены, хранившие проклятые записки, стали ловушкой в самом физическом смысле. Огонь, пожирая облупленную краску и древние обои, превратил дом в адскую трубу за минуты. Меня выбросило взрывной волной, жар опалил лицо. В последнее мгновение я увидел, как та дверь на девятом этаже, из которой лился зелёный свет, искривилась, заволоклась чёрным дымом и исчезла.

Потом — сирены, крики, хаос. Пожарные, полиция, скорая. Меня вытащили, закопчённого, с ожогами, но живого. Дом горел так, будто горела сама его злая суть. Его не смогли спасти — он сгорел дотла.

Через месяц на пепелище начали сносить остатки стен. Ещё через полгода заложили фундамент нового дома с детской площадкой.

А мне в первую же ночь после выписки приснился сон. Отец стоял у окна в светлой комнате, залитой обычным утренним солнцем. Он обернулся и улыбнулся — не той гримасой ужаса, а своей обычной, немного усталой улыбкой. Его глаза были открыты.
— Спасибо, сынок, — сказал он просто. — Теперь всё спокойно.
А за его спиной я видел множество других людей — тех, кто был в портале. Их глаза тоже были открыты. Среди них стоял и тот самый мужчина, что тащил меня в ту дверь.
— Прости, малыш, — тихо сказал он. — Они обещали, что если я принесу твою душу, то перестанут…

Больше кошмары не приходили. Зелёный свет не мерещился в темноте. Иногда, проходя мимо нового дома на старом месте, я ловлю себя на мысли: а что, если бы не взорвался тот газ? Или… это была не случайность? Может, пытаясь сломать договор, я сам спровоцировал этот взрыв? Последний выдох дома, который предпочёл уничтожить себя, но не выпустить свою тайну?

Одно я знаю точно. Мой отец теперь на свободе. И, кажется вся моя семья.