Как моя мама домового в Германию везла

Никогда! Никогда я всерьез не задумывалась о существовании домовых!  Снисходительно посмеивалась над маминым увлечением эзотерикой, так популярным в постсоветское время. Однако, во время прощального пути из нашего замшелого уральского городка в неведомую Германию, случилась одна казусная история, после которой моя снисходительность слегка пошатнулась.  
Итак, после всех дорожных перипетии; и пересадок, наше большое семейство едет в поезде Москва – Берлин! Навсегда в Германию! С билетами в один конец!  С работы все уволились, из квартир выписались, все якоря обрублены и мосты сожжены. Нас девять человек. И одна важная деталь – так вышло, что, при покупке билетов, в одном вагоне для всех мест не нашлось. Поэтому пятеро едут в одном вагоне, четверо - в другом, но не в следующем, а через один.  
Стресс у всех невыразимый, но надежды на лучшее бодрят, как пузырьки шампанского.  
Больше всех нервничала мама: во-первых – возраст почти шестьдесят; во вторых – поднять пятерых детей – это все волосы седые и ниточки нервов,  словно истончившийся старый шелк, который давно потерял лоск, и чьи волокна рвутся от любой зацепки; в-третьих – нашей маме этот переезд нужен был меньше всего. Ее оторвали от любимой кухни и сериалов, ее заставили учить - и  о ужас! - сдавать экзамен на знание немецкого, и не где-нибудь, а в Москве! Хоть и на элементарном уровне, но учиться, для человека - который считал, что все экзамены давно прои;дены и этот кошмар из детства больше никогда не вернется... И тут на тебе! Однако она справилась.  
Эйфория удачно складывающихся обстоятельств окутала нас некоей детской  щенячьей радостью. На этой стадии поездки уже никаких глобальных накладок случиться не могло. Поезд весело постукивал чух-чух, чух-чух, ничто не предвещало, как говорится. 
Поезд приближался к Белорусской границе. Через старые, в микротрещинах окна проявилась из темноты скромная, но чистенькая станция, припудренная мелким снежком. Несколько тусклых фонарей подсветили фасад здания. Все остальное пространство увязло в темноте.  
Оказалось, что поезд пробудет здесь пару часов, чтобы отрегулировать колеса. У европейских рельсов другой стандарт, между ними расстояние меньше. Это были первые признаки переезда в другой, отличный от покидаемого мир. Мы в прямом и переносном смысле вставали на европейские рельсы.  
Отцу позвонили братья из другого вагона. У них случилась бумажная проблема.  Пришли таможенники, выдали им бланки для заполнения декларации о провозе денежных средств. За отсутствием опыта братья растерялись и решительно не знали, как их заполнять. Папа понимал, что вскоре и в наш вагон подойдет таможенная проверка, но решил, что, наверное, успеет. И как был в тапочках, так и вышел на хрустящий,  слегка обледенелый снег.
 Буквально через пять минут все двери в нашем вагоне напрочь перекрыли. Папины документы и билеты здесь, а сам глава семейства навещает детей. Мамино лицо позеленело от страха, примерно так же, как на разговорном экзамене в Гете Институте. Глаза огромные, руки трясутся.  
Проверяющие оказались возле нас очень быстро, словно знали, что у нас тут «не все дома». Группу таможенников возглавляла колоритная дама, словно выпавшей из советского буфета – отбеленныий высокий начес “хала” (прическа такая – реплика из недалекого прошлого), яркая кумачовая помада, черные, аккуратно наведенные брови и ресницы. Форма на женщине сидела идеально, учитывая ее достаточно крупную фигуру. Кто-то здорово постарался, чтобы так безупречно подогнать китель и юбку! Уверена, ни одной немецкой женщине в голову бы не пришло  перекраивать форменную одежду. Но мы-то, дамы, прошедшие советский дефицит, никогда не сдавались перед антимодными фасонами нашей текстильной промышленности.  
Дама пребывала в приподнято-хорошем настроении, однако, дойдя до нас, моментально опытным носом учуяла нервную атмосферу. Для начала она проверила билеты и выяснила,  что один ездок отсутствует. Мамины сбивчивые оправдания неожиданно вызвали у дамы истерику. Она округлила глаза и завопила:  
– Да я его сейчас с поезда спущу! Что это тут за беготня между вагонами! Да я вас всех с поезда спущу, а потом разбираться будем! – Слово «разбираться» прозвучало уже не так громко, но со сладким садистским предвкушением. Тут она заметила состояние мамы, у которой ноги начали подкашиваться и поняла, что переборщила. Моментально сбавила тон, отдала какие-то указания, повернулась лицом и стала всем своим корпусом мягко, но настойчиво вдавливать меня и маму в купе, словно в шкаф. Мы мелкими шажками отступаем, она наступает, и все это молча. Плотно войдя в наше купе,  она произвела следующие поразившие меня тогда действия. С легкои; полуулыбкой она закрыла за собой дверь и заперла ее на ключ. После этого  протиснулась к окну и опустила шторку, чтобы ни один шальной глаз не узрел,  что здесь сейчас будет происходить. При этом она передвигалась по тесному купе, словно ледокол, неспешно, но напористо, мы с мамой при этом пассивно обтекали ее передвижение, как две тоскливые льдины. В воздухе нарастал нервный градус.
 Женщина начала досмотр с курток, висящих у двери.  Медленно, со знанием дела, она месила руками одежду, словно хотела выжать воду после стирки. Нашла несколько пачек сигарет по карманам. Моих братьев кто-то напугал, что в Европе сигареты очень дорогие, и что неплохо было бы взять с собой запас. Однако много с собой провозить не стоит, якобы могут расценить как контрабанду. Решили распределить по карманам всех совершеннолетних членов семьи.  
– Чья это куртка? – завораживающе спокойно спросила дама, прервав, наконец, давящее молчание.  
– Моя. – промямлила мама голосом человека, привыкшего вечно оправдываться. 
– Вы курите? – дама резко мазнула взглядом по маминому лицу.  
– Не-ет, это сыновья попросили. Нам сказали нельзя много везти, вот и.., –  лепечет моя честная мама и начинает трястись от паники. Дама, казалось бы, и бровью не повела. Закончила с куртками, что-то еще миролюбиво спрашивала,  голос ее становился все добрее. И вот этим добрым голосом она проворковала:  
– Раздевайтесь. 
– В каком смысле?! – не веря услышанному, спросила я.
– Сначала верх, там посмотрим.  
Она тщательно промяла все снимаемые нами вещи, затем стала прощупывать швы лифчиков прямо на нас. «Дожили, нас обыскивают!», – думала я, боясь предположить, куда этот обыск может зайти, я начитанная, знаю, как это в тюрьме делается. Мама и вовсе замерла и почти не дышит. В голове проносятся картины, как нас высаживают, поезд уходит, и мы со всеми чемоданами остаемся 
на перроне и обреченно бредем вслед за радостно подпрыгивающей таможенницей с белоснежной халой, возглавляющей наш плененный отряд. Мало ли какими полномочиями наделены таможенники в Белоруссии.  
Даме нательный обыск, видимо, удовольствия не доставлял, поэтому она отрывисто скомандовала:  
– Покажите ваши вещи. – и стала тщательно осматривать содержимое нашего багажа. Начала с сумок. В сумке мама везла альбомы с видеодисками, на которых были записаны любимые фильмы, все самое дорогое, мама везла с собой. Дама не без любопытства их полистала, увидела там и «С легким паром» и «Кавказскую пленницу» и неожиданно что-то из Тарантино. Затем открыла большой чемодан, стала искать нечто неведомое по периметру между вещами и стенками чемодана. Уже заметно пыхтя, она просунула руки под наши пожитки,  пытаясь прощупать дно. Дама начала уставать. Внезапно ее зоркий взгляд остановился на берестяных сувенирных лаптях, связанных между собой пеньковой веревкой, которые мама как-то приспособила и они свисали с внутреннего кармана крышки чемодана. Эти лапотки чем-то привлекли женщину. Она бросила обыск, аккуратно ухватила пальцами веревочку и подняла лапти до уровня своего носа. Выпрямившись и замерев, она смотрела на лапти туманным, слегка напряженным взором, словно в ее голове какой-то пазл не складывался. Заглянула внутрь каждого лапотка, поднесла их совсем близко к носу, словно хотела понюхать, но стеснялась сделать это при нас. Наконец бесцветным голосом спросила:  
– Это что? – не поворачивая головы, словно в каком-то ступоре.  
«Лаптей что ли, никогда не видала?» – подумалось мне. Однако моя мама вдруг подала голос и умирающим полушепотом выдала удивительный ответ:  
– А это я домового везу. Мы в Германию насовсем едем.  
– Домового? – все то же неотрывное созерцание лаптей, покачивающихся перед носом.  
– Ну да. Прочитала, что можно домового с собой в новый дом перевезти. Нужно его позвать и предложить ему какую-то емкость.  
Дама, словно в анабиозе, продолжала неподвижно глядеть на лапти. Помолчав,  задала новый вопрос:  
– И что? Вы думаете, он с вами едет? 
– Думаю, да, – с мятой улыбкой ответила мама.  
Дама наконец повернула голову и вопросительно посмотрела, но не на маму, а на меня. Застала на моем лице немалое изумление от только что услышанного. Я не растерялась и всем своим видом постаралась выразить что-то вроде: “Ну вот видите, ну какие наркотики? Просто пожилая женщина с детьми и с причудами” –  
и как можно артистичнее развела руками.  
В лице женщины, словно по щелчку что-то изменилось, словно какая-то лампочка интриги погасла, и на смену ей пришла тень разочарования и даже какой-то неловкости. Задачка в ее мозгу решилась однозначно – премию за обезвреживание опасного наркокартеля никто не даст!  
Дама нахмурилась, положила лапти, не рискуя посмотреть нам в глаза. Скомканно попрощалась и быстро покинула помещение, оставив нас с ворохом перевернутых вещей и атмосферой, наэлектризованной предынфарктным состоянием. Обыск закончился так же внезапно, как и начался.  
Спустя почти час вернулся отец. Он, в отличие от нас, чудесно провел время,  поиграв в карты со своими взрослыми сыновьями. За пробежку по вагонам его слегка пожурили, но из поезда высаживать никто не грозил.  
Потом мама, наивный одуванчик, все вопрошала:  
– Ну почему она нас обыскивать-то начала?  
– Так ты пойми. Она видит, женщина трясется, нервничает. Вопрос: почему трясется? Вероятно, везет что-то запрещенное. Она находит сигареты в твоих карманах. Но ты же у нас честная и не куришь. А мало ли что ты еще не куришь,  о чем тебя сыновья попросили.  
Так вот, никогда! Никогда я бы не поверила в существование домовых! Но что это было? И как еще можно объяснить интерес дамы к сувенирным лаптям?  Может, домовой действительно с нами ехал? Может, это он нам помог? 

Рассказ опубликован в берлинском альманахе "Человек из текста"