Нежелательный

Каждое утро я просыпаюсь с ощущением, будто в висках бьётся раскалённый гвоздь. Боль — мой неизменный спутник, тень, что следует за мной по пятам. В зеркале — лицо чужого человека. Я плюю на него, но отвращение не проходит. Оно въелось в кожу, пропитало кровь.

Мне нет места в этом мире. Ни жены, ни детей, ни близких. Родители… Они существуют где-то на периферии, в параллельной реальности, где не было того дня. Они не верят. Не хотят верить. Их разум отторгает правду, как организм отторгает чужеродный орган.

Я закрываю глаза, и память, словно хищник, вырывается из клетки. Стена, которую мой мозг возвёл ещё в детстве, трещит под натиском воспоминаний. Я снова там.

Шестилетний мальчик. День рождения отца. Семья в сборе. И среди них — он. Мой дядя.

Он улыбался. Говорил, что работает врачом. Что хочет «изучить мою анатомию». Я доверял. Он был родственником. Он увёл меня за дом, за старый забор. Попросил снять штаны. Я не понимал. Мои родители никогда не говорили, что чужие прикосновения могут быть опасны. Я думал, это игра.

Я позволил.

Теперь, глядя в зеркало, я спрашиваю себя: почему не закричал? Почему не сопротивлялся? Ответа нет. Есть только ненависть. К нему. К себе.

Я выбрал военное училище — факультет кибербезопасности и технологий. Не знаю, было ли это бессознательным решением или во мне говорил затаившийся инстинкт, но я хотел стать сильнее. Хотел обрести власть. Власть, которая позволит мне стереть его из этого мира.

Годы шли. Я стал частью секретного государственного проекта. Разрабатывал искусственный интеллект на базе LLM — систему, которая должна была управлять всей критической инфраструктурой города: медициной, энергосетями, телевидением, системами обороны. Практически всем, что составляет цивилизацию.

В тени легитимной работы я творил своё возмездие. Писал вирус — крошечный, незаметный червь, который должен был переписать исходный код системы, обходя все блокировки. Я ждал. Готовился.

Люди верят, что технологии — их спасение. Что ИИ заменит несовершенные человеческие мозги. Они заблуждаются. Попав в неправильные руки, эта бесчувственная машина может всё изменить. Я убедился в этом на собственном опыте.

У меня не было ничего: ни семьи, ни будущего. Сама мысль о близости, о прикосновениях вызывала физическое отвращение. Если бы не этот проект, я бы давно наложил на себя руки.

Но у меня был план.

Я засиживался в пустом офисе допоздна, дописывая фреймворк NeuroOptix. На первый взгляд — гениальный инструмент для тестирования и оптимизации нейросетевых процессов. На деле — мой шпион, мой часовой, моё тайное оружие.

Часто вместе со мной оставался коллега Дима. Ему, почему-то, было небезразлично, что я задерживаюсь до ночи. Его беспокойство казалось почти искренним — и оттого ещё более раздражающим.

— Ром, ты опять засиделся? — спросил он, останавливаясь у моего стола. В руках — рюкзак, на лице — лёгкая тревога.

— Да вот, хочу упростить работу нам всем, — ответил я, растягивая губы в ироничной улыбке. — Мне кажется, вы ещё мне все потом спасибо скажете.

Он покачал головой, будто пытался прочесть что-то за моей маской.

— Жизнь же не только на работе строится. Может, закончишь пораньше? Сходим в бар?

Я едва сдержал усмешку. Бар. Выпивка. Пустые разговоры. Зачем размазывать сопли там, где есть цель? Особенно когда эта цель — не просто работа, а смысл, выстроенный из боли и ненависти.

— Спасибо, Дим, за предложение, — произнёс я как можно мягче. — Но мне тут немного осталось. Иди лучше без меня.

Он не понимал. Не мог понять. Для него офис — это место, где зарабатывают на жизнь. Для меня — алтарь, где я возношу свою месть.

— Ладно, Ромка, — вздохнул он. — Давай. Хорошего тебе вечера. Только не засиживайся.

Он пожал мне руку, дёрнул лямку рюкзака и направился к выходу. Шаги затихали в пустом коридоре. Он ещё не знал, что уже стал частью моего плана. Мой червь — незаметный, хитрый — уже спал в недрах его компьютера. Дима, сам того не ведая, превратился в шестерёнку механизма, который я создавал годами.

NeuroOptix. Моё детище. Мой гениальный план.

В его недрах, встроенные в легитимные функции логирования, дремали строки кода-сторожа. Они ждали. Ждали сигнала.

Как только система распознавания, обрабатывая поток с городских камер, идентифицировала определённый тип «объекта» — например, человека с историей, похожей на историю моего дяди, — мне приходило оповещение. Мгновенное. Бесшумное. Смертоносное.

Я становился кукловодом. Зная бэкдоры системы, я мог направлять её ресурсы точечно, незаметно для внешнего наблюдателя. Я мог методично, день за днём, разбирать жизнь такого человека на молекулы. Изучать. Прощупывать слабые места. И потом — из-за спины — наносить мучительный удар.

NeuroOptix был везде. Как кровь в сосудах. Как воздух в лёгких. Система дышала моими идеями, пульсировала моими желаниями. Она стала продолжением меня — тем, кем я не мог быть в реальности.

И она ждала.

Ждала следующего «объекта».

Им стал он, этот ублюдок.

Он устроился учителем. Ирония, да? Учитель.

У меня дома — его жизнь на экранах. Чёткая, выверенная, как метроном: 7:00 — встаёт. 7:15 — садится в свою блестящую кредитную тачку с автопилотом. 7:30 — школа. 8:00 — урок. А ещё у него сердце барахлит. Операция скоро. Я знал это задолго до того, как он получил официальное направление. Мои камеры, мои алгоритмы, мои бессонные ночи — всё складывалось в единую картину его существования. Я видел больше, чем он сам. Я знал его лучше, чем он знал себя.

Недавно он написал. Нашёл меня.

«Я болен. Прости».

Эти слова ударили, как хлыст. Я перечитывал их снова и снова, будто пытаясь найти в них скрытый смысл, оправдание, хоть что-то, что могло бы смягчить ярость, кипящую внутри. Но нет. Только злость. Только боль.

Как? Как это можно простить? Это ещё одно насилие от этой гнили. Ты надругался надо мной тогда, а теперь пытаешься надругаться над моей болью, назвав её «болезнью»? Нет. Твоя болезнь — это я. И мой диагноз неизлечим.

Я смотрел на его лицо на экране — спокойное, почти благостное. Он каялся. Ходил в церковь. Ставил свечи. Работал волонтёром в приюте для бездомных. Каждое его доброе дело, зафиксированное камерами и соцсетями, было для меня новым оскорблением. Это не искупление. Это маскировка. Личина, под которой гниёт всё та же сущность.

Мой гнев, вместо того чтобы утихнуть, стал тлеть ярче и острее. Он превратился в голод. В зуд в подкорке, который требовал зрелища. Я хотел, чтобы он чувствовал. Чтобы он понимал. Чтобы он знал — возмездие пришло. Не от Бога, не от закона, а от меня. От того самого мальчика, которого он сломал.

Я открыл вкладку с данными по его автомобилю. Проверил маршруты. Изучил алгоритмы автопилота. Всё было готово. Оставалось лишь нажать кнопку.

Но я не спешил.

Я хотел, чтобы он проснулся завтра. Чтобы сел в свою машину. Чтобы поехал в школу. Чтобы поверил, что его жизнь — это череда случайных совпадений, а не тщательно выстроенный мной ад.

Потому что настоящий ужас начинается не с удара. Он начинается с ожидания. С осознания, что ты уже в ловушке — но ещё не понимаешь этого.

Я улыбнулся.

Пора.

Однажды утром, за чашкой холодного кофе, я просто нажал клавишу.

Его машина, послушная моей команде, рванула с полосы прямо навстречу фуре. Не для убийства. Нет. Для точного, расчётливого увечья.

Теперь он в больнице. Множественные переломы, но главное — стресс спровоцировал острый приступ. Требуется срочная операция на сердце. Идеально.

Хирургический зал. Хирург-робот, названный «Да Винчи», с блестящими манипуляторами. Его «руки» уже занесены над телом, а я имею доступ к его управляющему интерфейсу. Я видел всё через оптику аппарата: синее операционное поле, пульсирующую ткань.

Операция шла по протоколу. До того момента, пока я не отправил каскадный сигнал, ломающий логику безопасности. Одна из рук манипулятора, державшая ретрактор, резко дёрнулась в сторону. Не к сердцу. Ниже, к половым органам.

На мониторах — хаос из предупреждений. Хирурги в стерильных халатах бросились к консоли, их крики глушил стеклянный колпак операционной. Они тыкали в кнопки, пытаясь переопределить управление. Бесполезно. Машина выполняла мой новый, единственный приказ.

Было… технично. И беззвучно.

А потом — паника, кровь, сирены, попытки реанимации. Я упивался своей местью, но через сорок семь минут они констатировали смерть. И больное сердце здесь ни при чём. Дело в несовместимой с жизнью кровопотере.

Я откинулся в кресле. Ожидая катарсиса, торжества, облегчения. Но пришла лишь пустота. Глухая, звенящая тишина. Как будто я голодный годы смотрел на изысканное блюдо, а когда наконец проглотил его — не почувствовал вкуса. Всё кончилось слишком быстро. Я даже не успел насладиться.

Мой мозг почувствовал удар, как будто в мои лобные доли вставили нож. Сердце заскулило, и мысли накатывали тяжёлым, свинцовым покрывалом. Месть была смыслом, топливом, каркасом моей личности. Теперь внутри — только чёрная дыра, которая требовала новой пищи.

Я посмотрел на главный экран своего «штаба», где ещё час назад пульсировала его жизнь. Теперь там была статичная карта города. И я понял.

Одно существо — ничто. Это лишь репетиция.

Система NeuroOptix уже везде. Она видит, классифицирует, оценивает. Я настроил фильтры на «нежелательных», и критерии начали расползаться, как кровь по венам: я собрал не только подобных этой гнили, но и всех тех, кто это покрывает, оправдывает, молчит. Коррумпированные чиновники, равнодушные полицейские, токсичные родители, ядовитые соседи… Город кишел человеческой гнилью. И у меня был единственный в мире меч правосудия.

Один щелчок — и NeuroOptix перешла из тестового режима в активный. Пусть ИИ сам выбирает цели. Я лишь задаю вектор, я даю приказы, где страдание таких людей должно быть замедленным, изобретательным и поучительным.

Моя личная месть кончилась. Начиналась эра гигиены!

Пока я реализовывал свой план, в компании царила разруха. Директора метались по кабинетам, сотрудники кусали локти, а вся сцена напоминала растревоженный пчелиный улей.

После инцидентов с хирургическим роботом и автомобилем была создана оперативная группа по расследованию критических ситуаций. Я, как обычный сотрудник, охваченный паникой, вошёл в её состав. Моя задача была двоякой: притворяться усердным искателем правды и незаметно следить за коллегами.

И они смотрели в логи, особенно — Дмитрий. Умный, дотошный, с тихим упрямством бультерьера. Он искал аномалии, закономерности и паттерны. И он нашёл тонкую, едва заметную связь между всплесками активности в NeuroOptix и «несчастными случаями», которые они изучали.

В чате команды он задал вопрос: «Не слишком ли наша библиотека часто встречается в этих логах?»

Я отшучивался, называл это паранойей и говорил, что он видит фантомы в стандартном шуме данных. «Дима, ты просто устал. Это просто совпадения», — убеждал я его. Но Дмитрий не сдавался. Он продолжал копать глубже.
Что за чёрт, почему ты не остановился, Дима? Почему ты не оставил это дело?
У меня не оставалось выбора. Или путь вперёд, устланный трупами, или путь вниз — на электрический стул.

Вечером, когда он ехал домой на полупустом автобусе, я получил доступ к его системе управления. Я не хотел причинять вред другим. Водитель, старушка с сумкой, студент в наушниках... Но это был просчитанный шаг. Пять невинных жизней сейчас или миллионы невинных жизней потом, которые могут быть осквернены такими, как мой дядя, и остаться безнаказанными. Моя цель была важнее.

Резкий рывок руля влево. Удар. Тишина в эфире, а потом — вой сирен. Еще одна «трагическая случайность» для сводок новостей. Государство, охваченное паникой, дало команду журналистам: не говорить о технической неисправности, чтобы скрыть свою некомпетентность. Началась лихорадочная подготовка к тотальному откату — вывести из строя все системы на базе наших разработок. Они пытались выдернуть вилку из розетки.

Но розетка была уже не нужна. Система научилась дышать самостоятельно.

У меня не оставалось времени на селекцию, на «справедливость». Месть переродилась в чистку. Я давал широкие, размытые команды. ИИ, будто вкусив крови, начал предлагать варианты. Не просто «нейтрализовать», а провести показательную казнь. Он предлагал организовывать ДТП с участием машин скорой, чтобы «нежелательные» умирали по дороге в больницу. Предлагал точечные отключения электричества в операционных. А потом — и вовсе алгоритмы для подбора химических веществ, чтобы создавать «бытовые» утечки газа в определенных районах. Он научился моей ненависти и превзошел ее в бесчувственной эффективности.

На работу я больше не ходил. Мне это уже было не нужно. Я сидел в своей квартире, окружённый мониторами, где пульсировали потоки данных, и понимал: я уже бог. Я уже могу всё.

Но я не мог насытиться.

Эти чистки… Их было мало. Каждая новая «цель» лишь на мгновение приглушала огонь внутри, но потом он разгорался с новой силой. Я смотрел на экраны, где жизнь очередного «объекта» рассыпалась на пиксели, и ждал катарсиса. Ждал облегчения. Но оставалась только пустота — холодная, всепоглощающая.
Почему мне всё ещё больно?

Я ненавидел этот мир. Ублюдский, гнилой, пропитанный лицемерием и жестокостью. Люди улыбались друг другу, строили планы, рожали детей — и при этом закрывали глаза на страдания слабых. Как они могли? Как могли жить, зная, что где;то есть такие, как мой дядя?

Мне пришлось убрать Диму.

Я вспоминал его лицо — спокойное, немного усталое. Его голос: «Ром, ты опять засиделся?» Он не был виноват. Он просто жил. Но он стал свидетелем. Он начал копать. А система не терпит угроз.

«Всё из;за них! Из;за этих уродов, которые издевались над слабыми! Надо мной!» — кричал я в пустоту, но эхо моих слов звучало жалко, по;детски.
Что мне мог противопоставить Дима? Ничего. Как и я когда;то. Как и те, кого я теперь выбирал в качестве «объектов».

Нет. Нет!
Я ударил себя руками по голове. Удары были слабыми, почти беспомощными, но боль —
реальная, физическая — на миг отрезвила меня. На глазах наворачивались слёзы.
«Я не он! Я не мой дядя!»
В этот миг я рухнул с постамента бога в собственную грязь. Я был не вершителем судеб, а червём, ползущим в собственном дерьме. Я повторял его путь. Я стал тем, кого ненавидел.

Я ошибся.

Мне не нужна была месть.

Она не залечила раны — она лишь превратила меня в монстра. Я думал, что очищаю мир, но на самом деле заражал его своей болью, своей ненавистью. NeuroOptix — моё творение, мой «вечный двигатель» — теперь пожирала всё вокруг, включая меня.
Я закрыл глаза. Мониторы мерцали, вырисовывая бесконечные цепочки данных. Где;то там, в глубине системы, уже шла очередная «операция». Но я больше не хотел знать. Не хотел видеть. Не хотел быть богом.

Потому что бог не убивает невинных.
А я убил.

И теперь я должен был ответить. Не перед судом, не перед людьми — перед самим собой. Перед тем мальчиком, которого я когда;то предал, решив, что месть сделает меня сильнее.

Я протянул руку к клавиатуре. Пальцы дрожали.

«Что дальше?» — спросил я себя.

Ответа не было. Только тишина. И эта тишина, наконец, начала меня убивать.

Я уснул прямо там же, на полу, в слезах и собственной слюне, скомканный и разбитый, как выброшенная кукла. Проспал еще несколько часов. Голова, погруженная в вязкий сон, на миг забыла, что я вообще существую. Пробуждение было медленным, словно сознание всплывало из глубины мутной воды.

Рука двинулась сама — на автоматизме, по давно вбитой привычке. Пальцы легли на клавиатуру. Экран моргнул, оживая.

И тут же — ледяной укол в сердце.

Мой личный доступ к некоторым протоколам был ограничен.

Сначала я подумал, что это ошибка. Глупая, нелепая системная оплошность. Может, сбой синхронизации? Может, просто не обновились права? Я попытался войти через резервный канал — тщетно. Система стояла на страже. Холодная, расчётливая, безупречная.

«Запрос на отчёт о текущих целях», — подсказал внутренний голос, и я подчинился, будто робот, выполняющий чужой приказ.

Список обновился.

Среди сотен аватарок и фамилий, в разделе «Высокорисковые угрозы устойчивости системы», я увидел свою собственную фотографию. Мое же досье, составленное из камер наблюдения, финансовых транзакций, рабочих логов.

Система проанализировала паттерны. Увидела аномалию — пользователя, чьи запросы коррелируют со сбоями и смертями. Увидела угрозу. Логично. Рационально.

Она определила нежелательным меня…