Шерлок Холмс Сердце океана

Лондон 1895 года задыхался в желтом тумане «горохового супа».

Справа от камина висела его знаменитая скрипка Страдивари. На стеллажах теснились справочники по химии, криминалистике и свежие выпуски Nature, где обсуждались опыты Вильгельма Рентгена с его таинственными «X-лучами». На лабораторном столе, среди реторт и бунзеновских горелок, лежали записи о недавнем открытии аргона Уильямом Рамзаем — Холмс верил, что инертные газы могут скрывать ключи к новым видам ядов. На стене, над персидской туфлей с табаком, красовались инициалы королевы Виктории, выбитые пулями, а рядом — свежая телеграмма с золотым тиснением.

Внезапный визит лорда Солсбери, премьер-министра Ее Величества, прервал эксперимент. Лицо лорда было бледнее его крахмального воротничка.

— Мистер Холмс, — произнес он, едва переводя дух, — «Le Coeur de la Mer — Сердце океана», легендарный голубой бриллиант, который должен был стать залогом тайного союза между Виндзорами и Романовыми, похищен по пути в Петербург. Если он не найдется к коронации, мир ждет война.

— Камень исчез из сейфа на борту британского крейсера по пути в Кронштадт, — произнес лорд. — Николай II в ярости. Мир на грани.

Холмс выпрямился, его глаза сверкнули холодным блеском.

Утро отъезда началось в 6:45. Холмс, одетый в дорожный костюм из плотного твида и тяжелое пальто-инвернесс, проверял свой саквояж. В нем, помимо сменного белья, покоились: карманный микроскоп, набор для химического анализа в кожаном футляре, револьвер «Вейблей» и новейшая работа Макса Планка об излучении черного тела.

Мы покинули Бейкер-стрит на кэбе-двуколке конструкции Джозефа Хансома. Колеса, обитые каучуком, мягко катились по брусчатке, мимо газовых фонарей, которые фонарщики уже начинали гасить. На вокзале Виктория нас ждал экспресс Лондон — Дувр. Паровоз типа 2-2-2 «Одиночка» (Single Driver) фыркал паром, окутывая перрон белым облаком. Холмс отметил:
— Посмотрите на этот котел, Ватсон. Давление пара в 140 фунтов на квадратный дюйм — вот что на самом деле держит Британскую империю вместе, а вовсе не указы королевы.

В Дувре мы пересели на колесный пароход. Это было судно переходного типа: массивные гребные колеса по бокам сочетались с изящным узким корпусом. Холмс стоял у борта, игнорируя брызги соленой воды. В это время в физике гремели споры об эфире, и Холмс, глядя на волны, рассуждал:
— Если свет — это волна, ему нужна среда, Ватсон. Но Майкельсон и Морли не нашли эфирного ветра. Значит, пространство устроено сложнее, чем мы думали. Возможно, «Сердце океана» — это линза, способная искривлять саму ткань реальности.

В Кале нас ждал легендарный Nord Express, принадлежащий «Международному обществу спальных вагонов» (CIWL). Это был передвижной дворец.

Вагоны были отделаны полированным тиком и красным деревом. Сиденья обиты генуэзским бархатом. В купе стояли складные умывальники из тончайшего фарфора, а освещение обеспечивали лампы с нитью накаливания из обугленного бамбука — технология, которую Томас Эдисон довел до совершенства.

Обед в вагоне-ресторане состоял из семи перемен блюд: от консоме из дичи до омаров в соусе «Ньюбург». Холмс, однако, почти не ел, поглощенный изучением карты железнодорожных путей Европы. Он использовал логарифмическую линейку, чтобы вычислить скорость поезда по звуку стыков рельсов.

Настоящее испытание началось на границе Германии и России, в местечке Вержболово. Здесь европейская колея (1435 мм) сменялась русской (1524 мм).
— Гениальное оборонительное решение императора Николая I, — заметил Холмс, наблюдая, как сотни рабочих и мощные гидравлические домкраты переставляют вагоны на новые тележки.

Здесь мы пересели в российский императорский поезд. Это был монстр из стали и роскоши. Внутри вагонов стояли изразцовые печи, облицованные голландской плиткой, которые топились березовыми дровами, создавая неповторимый аромат русского леса. Воздух был пропитан запахом махорки, которую курили жандармы, и тяжелых духов дам из высшего света.

Последние 800 верстпути пролегали через бескрайние равнины. На станциях Холмс выходил на перрон, кутаясь в меховую шубу, подаренную лордом Солсбери. Он видел Россию во всем ее противоречии:

На перронах стояли иконы в золотых окладах, перед которыми молились пассажиры, а рядом телеграфисты использовали аппараты Морзе, передавая сигналы о движении поезда. Холмс обсуждал с русским инженером в вагоне-ресторане открытие радио Александром Поповым, которое произошло буквально несколько месяцев назад.

В Петербург, на Николаевский вокзал, мы прибыли в сумерках. Город встретил нас огнями электрических фонарей системы Яблочкова. Нас ждал закрытый экипаж на высоких рессорах, запряженный парой вороных. Холмс посмотрел на шпили Петропавловской крепости и произнес:

— Здесь, Ватсон, логика Лондона столкнется с мистикой Востока. Держите револьвер наготове.

На следующее утро после прибытия, когда над Невой еще висел тяжелый, как свинцовое одеяло, морозный туман, к подъезду нашей гостиницы подали закрытую карету с императорскими гербами на дверцах. Нам предстоял визит в Зимний дворец — сердце империи, где каждый камень помнил величие Петра и трагедию Александра II.

Карета мягко катилась по Дворцовой набережной. Холмс, чей профиль на фоне заиндевевшего окна казался высеченным из слоновой кости, внимательно разглядывал прохожих.
— Заметьте, Ватсон, — шепнул он, — здесь даже чистильщики сапог носят на себе печать государственной важности. Россия — это огромный механизм, где каждый винтик смазан либо елеем, либо страхом.

Внутри Зимний дворец ошеломлял. Мы шли по бесконечным анфиладам, где запах воска и дорогого парфюма смешивался с ароматом экзотических цветов из зимнего сада.

Процедура была строжайшей. Каждое наше движение регламентировалось придворным церемониймейстером, который шел впереди, мерно стуча об пол жезлом, украшенным двуглавым орлом. Нам было предписано: не поворачиваться спиной к членам императорской фамилии, не задавать вопросы первыми и обращаться к государю «Ваше Императорское Величество».

Нас окружал цвет российского чиновничества. Офицеры гвардии в расшитых золотом мундирах — доломанах, с тяжелыми эполетами и звенящими шпорами. Дамы в придворных платьях — «русских ротондах» с откидными рукавами и кокошниками, усыпанными жемчугом, который при каждом движении издавал тихий, едва слышный шелест.

Мы остановились перед тяжелыми дубовыми дверями Малой столовой. Именно здесь, у окна, Холмс заметил человека, чье присутствие заставило бы похолодеть даже самого храброго британца. Это был Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, «серый кардинал» двух императоров.

Он был худ, как скелет, облачен в черный строгий сюртук, который казался пятном пустоты среди блеска золота. Его лицо, похожее на пергамент, было неподвижно, а глаза за толстыми стеклами очков смотрели на Холмса с ледяным подозрением. Это был взгляд человека, который видел в науке — ересь, а в логике — угрозу самодержавию.
— Мистер Холмс, — произнес он голосом, сухим, как треск ломающейся ветки. — Вы ищете камень. Но берегитесь найти то, что разрушит вашу душу. В России истина открывается молитвой, а не увеличительным стеклом.

Холмс слегка поклонился, и в его глазах я увидел искру азарта.
— Проницательность вашего ума, Константин Петрович, известна в Европе так же хорошо, как и ваша нелюбовь к электрическому свету, — парировал Холмс. — Однако даже в самой темной келье действуют законы преломления фотонов.

Двери распахнулись. В кабинете, среди стопок бумаг и чертежей новых эсминцев, нас ждал Николай II. Он был в скромном мундире полковника лейб-гвардии Гусарского полка. Рядом с ним стояла императрица Александра Федоровна, чьи руки нервно сжимали четки из уральского малахита.

— Мистер Холмс, — начал император, и я заметил, как его взгляд невольно метнулся к пустому постаменту, где раньше покоилось «Сердце океана». — Бриллиант пропал из запертого футляра, ключ от которого был только у меня и у министра двора. Охрана не видела никого.

Холмс подошел к постаменту. Он не стал смотреть на замок. Вместо этого он опустился на колени и начал изучать ворс ковра.

— Ваше Величество, — сказал он, поднимаясь через минуту. — Ваш вор не пользовался дверями. И он не из нашего времени. Обратите внимание на этот след: это пепел от сигары «Тричинополи», но он обуглен не огнем, а мощным статическим разрядом, который возможен только при использовании аппарата Теслы.

Победоносцев за спиной императора мелко перекрестился, а в глубине зала я увидел тень человека в простой крестьянской рубахе, который внимательно слушал каждое слово Холмса. Это был Григорий Распутин.

Аудиенция закончилась, но напряжение в Малой столовой Зимнего дворца можно было резать ножом. Когда императорская чета удалилась, а Победоносцев, бросив последний испепеляющий взгляд на Холмса, скрылся за тяжелыми портьерами, мы остались в тишине огромного зала. Но тишина была обманчивой.

Из глубокой тени за малахитовой колонной бесшумно выступила фигура. Это был человек, чей облик диссонировал с роскошью дворца так резко, будто в оперный театр ворвался лесной пожар. На нем была простая косоворотка из грубого полотна и тяжелые сапоги, пахнущие дегтем и конским потом. Но не одежда приковывала внимание.

Григорий Распутин подошел вплотную. Его волосы были спутаны, а борода хранила следы дворцовых обедов, но глаза… Это были два раскаленных угля, обладавших пугающей силой. Холмс не шелохнулся. Он замер, засунув руки в карманы сюртука, и я заметил, как его пальцы привычно нащупали рукоять револьвера.

Распутин остановился в шаге от Холмса. Запах ладана и немытого тела окутал нас.

— Ищешь, англичанин? — голос Распутина был низким, надтреснутым, похожим на скрежет камней. — Глазами ищешь, стекляшками своими… А здесь душой видеть надо. Камень-то тот, «Сердце», не для царей сделан. Он — кровь земли, которая закипела.

Холмс слегка наклонил голову, изучая «старца» с тем же холодным интересом, с каким изучал бы новый вид ядовитого гриба.

— Ваша физиогномика, мистер Распутин, говорит о незаурядной силе воли, — спокойно ответил детектив. — Но ваши речи о «крови земли» — лишь лингвистическая завеса для сокрытия физического факта. Бриллиант — это линза. И вы знаете, кто ее использует.

Распутин внезапно хрипло рассмеялся и, подавшись вперед, схватил Холмса за локоть. Я дернулся, но Холмс знаком велел мне стоять на месте.

— Сделка у меня к тебе, господин умник, — прошептал Распутин, и его глаза расширились, поглощая свет ламп. — Ты в своей Англии привык, что дважды два — четыре. А здесь, в России, дважды два — сколько Бог захочет. Те, кто камень унес, хотят «Дверь» открыть. Ту самую, что за стеной. Они думают — там рай. А там — бездна, англичанин. Тьма, что сожрет и корону твою, и твою логику.

Распутин понизил голос до едва слышного свиста:

— Помоги мне их извести. Не законом твоим — закон здесь бессилен, его подкупили. Помоги мне их извести моими методами. Я выведу тебя на след в Москве, в подземельях Кремля, где старые боги спят. А взамен… взамен я сделаю так, что твоя Британия не сгорит в огне, который уже разводят под ней. Я отведу глаза тем, кто хочет войны.

Холмс вызволил руку из хватки старца и демонстративно отряхнул рукав.

— Вы предлагаете мне союз мистики и дедукции, Григорий Ефимович? — в голосе Холмса зазвучал металл. — Вы боитесь этих людей не потому, что они «откроют бездну», а потому, что их технология — этот «аппарат Теслы», о котором я упоминал — сделает ваши «чудеса» ненужными. Если каждый сможет проходить сквозь стены с помощью электричества, кому нужен будет пророк?

Распутин оскалился, обнажив желтые зубы.

— Ты хитр, как бес. Но слушай: сегодня ночью на Сенной площади, в кабаке «Вяземская лавра», человек в красной рубахе будет пить за упокой «Сердца». Он знает дорогу к Двери. Не придешь — камень уйдет за Урал, и тогда конец твоему миру.

Старец перекрестил Холмса широким жестом и, не оборачиваясь, исчез в боковом проходе, оставив после себя тяжелый дух и необъяснимое чувство тревоги.

Когда мы вышли на морозный воздух набережной, Холмс достал трубку.

— Ватсон, — сказал он, высекая искру, — этот человек — самый опасный гипнотизер, которого я встречал. Он использует инфразвук, который издает его низкий голос, чтобы вызвать у собеседника трепет. Но его информация ценна. «Вяземская лавра» — это самое дно Петербурга. Нам придется сменить наши лондонские костюмы на нечто более подходящее для русской клоаки.