14 Катерина - I Талдомский демонизм

Только начинал тогда, потому и боялся, и тормозов не было. В сумке здоровенный, самый большой в продаже топор и еще один, поменьше, плюс кувалда, лом и несколько отверток, ну и веревки, скотч - на всякий случай. На площадке черной лестницы начинаю ломать дверь в коридор второго этажа, хоть и деревянную, но толстую и с основательным замком. Ковыряюсь вокруг засова, но все без толку: запор крепкий, массив твердый. Кувалдой забиваю топор в проем и, налегая всем телом на древко, рву его из стороны в сторону, пытаясь выворотить ригеля из пазов, но раздается громкий треск, и с пронзительным лязгом, резонирующим по всему зданию, стальной наконечник бьется о бетонный пол. Опешив, сжимаю обломок топорища, прислушиваясь к оглушительной тишине. Мать твою! Возьмут - крышка. Вещдок, вот он, над головой - бухгалтерия раздолбанная: бабла там не нашел, и потому сюда пришел. А это же Москва - за мной такой шлейф потянется... Да еще пришьют, чего не делал. Если что, в Турцию мотану, вызову ее к себе. Вот! Голоса, шаги... Охрана! Сердце выпрыгивает, ноги дрожат. Сжимаю отвертку так, что ногти врезаются в кожу. Ну, суки!...

Закуток в общажном коридоре погружен в полутьму, на полу пластиковые стаканчики с налитой из чекушки водкой. Сидим вчетвером, горланим песни: я, Киса с сестрой и Катя, прильнувшая ко мне в полураспахнутом халате, оголяющем полные, белые бедра холеных, длинных ног и наливную, ядреную грудь. Разложив свои прелести по заплеванному полу, манерно прихлебывает бухло и размусоливает скабрезные подробности, присюсюкивая, подхихикивая, злоупотребляя эвфемизмами в уменьшительно-ласкательных формах и заключая матерщину в многозначительные паузы для вящего эффекта, а получается стерильно. Так же и анекдоты травит, акцентируя ключевые для развязки моменты, скучно и пресно. Да и пьянствует поразительно трезво: стыдливо нажирается, взвизгивая и зажимая ноздри после каждой вылаканной стопки, и, виновато улыбаясь, идет, или ползет, блевать, - не чета закадычной подруге, затрапезной шлюхе, как-то из-под стола, где ее и рвало, отсосавшей всей честной компании. 

Высокая, стройная, голубоглазая, молочнокожая брюнетка с образцовой осанкой, подчеркнутой прямыми, гладкими, блистающими и ниспадающими до середины спины волосами, носила черное, строгое, облегающее, что шло к ней; и совершенной формы, слегка курносый, тонкий ровный нос давал задел, чтоб притязать на красоту, но узковатые губы, тяжеловатая челюсть и плосковатая жопа губили впечатление. Хуже того, сей выигрышный грациозный обонятельный орган, словно у гризеток Ватто напрокат выцепленный, смотрелся до того чужеродным своему грубоватому окружению, что ложно представлялся слишком острым. Когда она улыбалась, обнажались две превосходнейших шеренги жемчужных, тесных, ровных, но мелких для ее лица зубов, гармонирующих с аккуратными, миниатюрными ушами и назальной шедевральностью, но ни с чем иным. Народ преимущественно настолько дворняжки, что даже и пытаться нечего эстетически оценить их экстерьер, но куда больше не повезло тем полукровкам, кто в неизменном виде унаследовал отдельные черты породы, озаряющие зауряднейший фон. Такие несчастливцы, если одарены художественным вкусом, обречены на вечное позерство.

Рисуясь роковой женщиной, Катька гордилась дружеством, скрепленным кровью, с наперсницей, той самой грандиозной прошмандовкой, уродливой и грязной, по прозвищу Пучок за пальмочку, торчащую посредь башки вместо прически, и с названной сестрой, исполненные гонора, со стаканами перемывали косточки лохам позорным, как неразлучные Ткачиха с Бабарихой из анимационной сказки о Гвидоне. Те же соображения сподвигли ее бесконечно приставать, ластиться и лезть ко мне, в основном в том самом коридорном пятачке, где лапала и говорила комплименты. Не скажу, что не нравилась - как раз наоборот, испытывал к ней приязнь, и потому не допускал, чтоб становилась второй Настей, а на иные отношения был не способен: все знакомые девушки казались недостойными меня, и потому согласен был использовать их исключительно для тайного удовлетворения полового влечения, которого - к ним - стеснялся. Конечно, хотел ее оттрахать, но не желал обижать: казалось, есть между нами что-то общее, и вот почему.

Инородное тело среди студентов пcихфака, она была дочерью милицейского чиновника, и, видимо, поэтому не питала симпатий к либерализму. За всю бытность мою в столице ни одна прогрессистка, каковыми были все университетские москвички, не воспылала ко мне страстью, что знаменательно, учитывая ошеломительный успех у патриархальной, провинциальной публики. Более того, и в Штатах девушки не оказывали мне ни малейшего внимания, и только от старшего поколения слышал, что выгляжу "романтично". Полагаю, будь я молод сейчас, прожил бы невидимкой, учитывая торжество американской "культуры", то есть ширпотреба, в России: достаточно сравнить Тихонова, Коренева, Абдулова с серенькими Хабенским, Харатьяном, Безруковым, Машковым, не говоря уже о корявейших современных кумирах Хабарове, Иване Янковском и иже с ними - смехотворных нулях без палочки. Теперь все ориентировано на рынок, то есть куплено третьим сословием, признающим в качестве звезд лишь подобных себе - чтоб обидно не было.

Но в конце 90-х - начале 2000-х между надвигающимся Западом, уже завоевавшим Москву, и коренной, глубинной Россией все еще лежала непроходимая пропасть. Во всей огромной стране, кроме ее административного центра, люди еще верили в высшие ценности, каковыми считали, в частности, понятия и любовь. Сколько мы пили за любовь! Чуть ли не каждый тост. А любовь - это преклонение перед идеалом, который за деньги не купишь, то есть красотой, ибо нет абсолюта выше нее. Но в мещанских умишках она стала предметом купли-продажи: пластические операции, косметика, шмотки, понты, - ведь стадо верит, что доллар вкупе с хирургом творят чудеса. Глупейшая, мерзейшая ошибка. Никакие спиливания хрящей, импланты и филлеры не превратят дурнушку в красавицу: совершенство не в частностях, а в их совокупности - геометрии. Структура мягких тканей целиком и полностью зависит от строения скелета, в особенности толщины костей, и оперативные вмешательства способны лишь коверкать общую лепку лица. Поэтому пластика и все без исключения инвазии производят только безобразие. Но иллюзия власти над природой наделяет достаточным безумием, чтобы отвергнуть эталон, водрузив на его место вульгарную харю с улицы, к тому же зачастую вконец испорченную иглой и скальпелем. Поклонение посредственности, бездарности, выпендрежу и, понятно, финансам - религия 21-го века.

На переломе тысячелетий было иначе, и считал несамостоятельность, ранимость, сознание собственной ущербности пред лицом божества и готовность к самоуничижению ради него основными чертами русскости - сравнивал с американцами, с малых лет в лепешку разбивающимися для достижения успеха. Мы же жили во имя любви, и начиналось все с малого, с дружбы, когда, в отличие от заокеанских антиподов, в школе давали другим списать, на что те кровь из носу не соглашались. Для них отношения с противоположным полом сводились к буржуазному стяжанию комфорта, социального статуса, приятного времяпрепровождения. Для нас - оборачивались, может, и невольным, но иконопочитанием. Сколько было самоубийств из любви! В моей комнате за год до того, как вселился; на моем курсе милый парнишка, заика и поэт, покончил с собой на второй год обучения; в Черноморском филиале в первый же семестр по их переводе в Москву девчонка бросилась с балкона с розой в руке, и все бегали смотреть на ее распростертое тело. Да и вообще, фотографии в траурных рамках регулярно сменяли одна другую в общежитском фойе.  

В Америке привлекательность определялась достатком и трудом: карьерой, шмотками, фитнесом. А у нас еще не был окончательно низвергнут общеевропейский идеал красоты: мужской, наилучшим образом выраженный в произведениях "Стиля около 1200 г." и позже Дюрером, женский, воплощенный в созданиях восточногерманской Высокой готики, и оба изваянные в камне гением Арно Брекера. Совершенство не приобретается, а дается природой, и потому его можно умножить, но никак не натренировать или купить. Перед ангельским ликом поклонник проникается собственным ничтожеством и приобщается вере в довлеющее над нами сверхъестественное. Но так как это оскорбительно для достоинства филистеров, коих в обществе, как деревьев в лесу, стадо воздвигло себе идолом деньги, наделив их магической, несообразной силой: с одной стороны, богатеи отдыхают на Сейшелах, что представляется узким умишкам апофеозом удовольствия, и носы себе лепят - мы тоже можем, и делаем; а с другой, нам и не надо - поставим себе в кумирню Васю Пупкина, такого же, как мы, завалим его баблом, и получится Давид Микеланджело.
 
Сейчас все, включая православных шовинистов, либералы, и давно нет разницы между русскими и американцами. А страна наша ведет кровопролитную войну за штатовский ярлык на превращение в северный аналог Саудовской Аравии: авторитаризм - под прикрытием "традиционных ценностей", признанная Западом сфера влияния и развязанные руки. Самое странное, что сотни тысяч жертвуют собой за это унижение России, и за подачку, конечно. Нет больше Родины - быдло интернационально. Поэтому комична уверенность в превосходстве собственной свиной рожи над соседской, не более и не менее поросячьей, и стремление всучить ее ему любой ценой. Нам почему-то невдомек, что тамошние смерды, то есть "нация", не менее самолюбивы, чем тутошние - нашла коса на камень. И в будущем можем рассчитывать только на бесконечную, бессмысленную бойню. Меня же интересует прошлое, которое опошляют до неузнаваемости - в духе бравурного настоящего, и потому я вспоминаю. Так вот, в Катерине жила та еще, подлинная Русь, которой не зазорно стать на колени перед иконой, не истерично, на публику, чтобы свою бесшабашность показать, как модно среди девочек-подростков, а искренне, невзирая не мнение окружающих. 
 
В общаге мне наиболее благоволили девушки из Московской области, причем с таким основательным отрывом, что объяснить сей феномен случайностью не представляется возможным. Народу в ДАС понаехало со всей России, но в основном из крупных городов, а кто из малого, те в основном из Подмосковья. Видимо, сонная тамошняя атмосфера настраивает на романтический лад, а дикие старорусские нравы - на бурную страстность. По крайней мере, Лебедев для своего серпуховского "Змеиного источника", последнего стоящего детища нашего кинематографа, выбрал на роль сердцееда не какое-нибудь общее место, вроде Певцова, а молодого Маховикова, черты лица которого хотя бы намекают на классический героический образ. Так что, по мнению режиссера, дремучие отечественные дамы демонстрировали недурной вкус, в чем на собственной шкуре удостоверился и я. Нравился многим, домогались некоторые, но одна Катя - годами, с переменным успехом.

Родом из Риги, в детстве переехала в Талдом, райцентр с населением, ровнехонько достаточным для получения статуса города, и противоречивые тенденции, переплетясь, произвели оксюморон-гибрид. Водку пила маленькими глоточками, отставляя мизинчик; любя попсу, слушала классику; насквозь консервативная, читала книги о сексменьшинствах и в преддверии обильных возлияний на днях рождения подруг-****ей декламировала поздравительные стихотворения собственного сочинения, написанные в лирическом ключе пионерской зорьки. Провинциальность так и перла из нее, и, когда раз притащил ее с сокурсницей в клуб, проторчала всю ночь у барной стойки, не зная, чем заняться. Танцевать не умела: движения выходили деланными, как у марионетки. Пытаясь выглядеть, как доминатрикс, прямо-таки излучала скованность и нерешительность. Но только захолустные девахи и могли всерьез запасть на проецируемый мною байронический образ непризнанного гения, изведавшего все и ищущего последнее пристанище в злачных местах. Обманывал, чтобы замаскировать в себе элементарный животный гедонизм, а они тянулись к новоявленному лермонтовскому демону новохоперского разлива. Мои прожженные пороком очи осуждали их нравственное падение, которым втайне кичились, но и благословляли его как единственный честный путь в этом никчемном мире, как они того и хотели. Нравится вам чувствовать себя падшими и меня - искусителем, так получайте карты в руки.

Другой моей неумеренной воздыхательницей была девчонка из Черноголовки, устраивавшая истерические припадки, когда брался за ручку двери, чтобы покинуть ее комнату. Обожая Есенина, читала мне вслух любимые стихи, провоцируя недоумевающих соседок на возмущенные возгласы: "вульгарно!", "пошло!", "лубок!". Еще ей нравился "Демон сидящий" Врубеля, висящий у нее над кроватью, на которого находила меня похожим как две капли воды. Катя тоже отличилась, повесив на шкаф большой плакат с изображением смуглого длинноволосого парня с обнаженным мускулистым торсом. На мое ироническое замечание о некоторой нескромности ответила: "Дай свое фото - уберу это".  Я был для них иконой, но времена-то начинались иконоборческие, и успел в последний вагон.