Ты вспомнишь всё

1.

  Майская гроза продолжала полыхать над городом. Зигзаги молний расчерчивали ночное небо, раскаты грома доносились через открытую форточку в дежурку, косой холодный дождь, поливавший мостовую за окном, мало был похож на тёплый летний дождик.

  На топчане, сняв сапоги и расстегнув портупею, дремал дежурный по отделению милиции. Внезапно дребезжащая трель телефона вывела его из полузабытья.

  Коротко переговорив по телефону, он глянул в окно, где, не прекращаясь, громыхала гроза, вздохнул и открыл дверь в соседнюю комнату:

  – Голубев, Кононенко! Подъём! На Розы Люксембург, 15, там ещё продуктовый магазин, похоже, был бандитский налёт. Надо поехать разобраться. Оружие не забудьте.

  Ответом дежурному было недовольное сонное ворчание. Он прикрыл дверь, зная, что через пару минут эта пара милиционеров, дежуривших вместе с ним, будет готова к выезду.

  Громыхая сапогами, закутанные по самые фуражки в плащ-палатки, парочка вышла на улицу. Послышался досадливый возглас, адресованный небесной канцелярии, тут же затарахтел движок мотоцикла, и через минуту всё стихло. Дежурный вернулся на своё место к телефону и стал ждать. Он знал, что эти двое, опытные милиционеры, имеющие за плечами не только боевой опыт ещё с войны, но и не первый год работающие в милиции, разберутся, что к чему, доложат ему всю собранную информацию. А пока надо позвонить, доложить о случившемся дежурному по городу и следователю. «Кто у нас дежурит сегодня от УГРО? Разумовский?» – и рука дежурного потянулась к телефонной трубке.

2.

  Почти доехав до места, Голубев заглушил мотоцикл, поправил плащ-накидку, приготовил оружие и, кивнув напарнику, медленно пошёл к дверям магазина, стараясь держаться в тени домов. Дверь в магазин была закрыта. Став в стороне от дверного проёма и обернув руку платком, милиционер аккуратно надавил на ручку и стал медленно открывать дверь. Кононенко держал дверь под прицелом. Внутри магазина было тихо. Милиционеры крадучись вошли в магазин. В пустом тёмном зале Кононенко достал и включил фонарик. В его неровном свете были видны пустые продуктовые полки, на полу валялся лопнувший пакет муки, в которой была видна половина следа сапога. Видно, преступник случайно наступил в муку и не заметил этого. Быстро осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, Голубев вышел на улицу. В метрах ста от магазина он заметил телефонную будку и теперь рука нашаривала в кармане галифе пятиалтынный, чтобы позвонить в отдел.

  — Товарищ лейтенант. Докладывает Голубев. Мы осмотрели место происшествия. Там никого, но витрины и полки практически полностью пустые. На полу рассыпана мука и на ней отпечаток сапога. Мы там ничего не трогали, я оставил Кононенко для охраны, а сам докладываю.

  — Голубев. Напротив магазина на первом этаже живёт бабуля Евдокия Капитоновна Козорез. Это она мне позвонила и подняла тревогу. Ты там сориентируйся по окнам, в какой квартире она, да зайди, побеседуй с ней по горячим следам. Может, что полезное узнаёшь. И вот ещё что, я доложил наверх, городскому начальству, и сейчас отправляю к Вам следователя, старшего лейтенанта Разумовского, так что ждите его. Если ему понадобится какая-то помощь, то отправь к нему Кононенко, а сам возвращайся.

  — Слушаюсь, товарищ лейтенант. Будет сделано.

  Вернувшись в магазин, Голубев окликнул Кононенко. — Толик, я доложил лейтенанту, сейчас сюда приедет следователь Разумовский. Если ему нужна будет помощь, то ты поступаешь в его распоряжение. А мне надо вычислить, где живёт бабка, которая и подняла тревогу, позвонив нам в отдел. Надо с ней поговорить. Может что полезное для нас она скажет.

  — Сергей, погоди. Пока тебя не было, я вроде как слышал тихий стон. Я хотел обойти магазин, посмотреть, что и как, но не решился в одиночку. Ты ж знаешь эту хитрость: кто-то стонет, а когда ты решаешь подойти поближе, чтобы посмотреть, кто там, то получаешь пулю. Вот я и не стал никуда идти, а подождать тебя… Во! Слышишь? Вроде как опять.

  Голубев прислушался:

  — Пошли. Только страхуем друг друга. Как при перебежках во время штурма здания.
Аккуратно открыв дверь небольшой подсобки, они явственно услышали слабый стон. Включив фонарик, они осветили помещение. В дальнем углу стоял шкаф для одежды, дверца была не прикрыта, и из-под неё виднелась нога в сапоге.
 
  Голубев бросился вперед, рванул на себя дверцу. В неровном свете фонаря показалось бледное, окровавленное лицо мужчины в военной форме, сапогах, подпоясанного ремнём. На груди были видны следы от орденов. Взяв раненого за руку, Голубев нащупал на запястье пульс.

  — Кононенко, Толик. Бегом на улицу к телефону, вызывай скорую. Он еще жив. — Потерпи, братишка, потерпи немного. Сейчас лекари приедут, помогут. Главное, ты не умирай. Очень тебя прошу. Не помирай раньше срока.

  За дверью подсобки раздались тяжелые шаги, дверь распахнулась, и в проеме возникла фигура следователя Разумовского.

  — Жив?

  — Вроде да, стонет. Но он без сознания.

  — Врачей вызвали?

  — Да. Кононенко побежал к телефону дозвониться в скорую.

  — Ясно. Ты давай жди их, а я пока осмотрюсь здесь.

3.

  Приехавшие врачи уложили пострадавшего на носилки и погрузили их в карету скорой помощи.

  — Доктор, вы куда его определите?

  — В областную, скорее всего, если места будут.

  Старшина Голубев, поправив портупею, вышел на улицу. Гроза еще продолжала громыхать вдалеке, но дождь почти утих. В доме напротив, похоже, все спали, но он успел заметить, как в одном окне слегка колыхнулась занавеска. «Вероятно, это та бабка, которая нам позвонила, за нами смотрела. А ее надо бы опросить».

  Обойдя дом, Голубев подошел к двери и только поднял руку, чтобы постучать, как дверь открылась. На пороге стояла маленькая, сухонькая старушка в простенькой длинной юбке, старой застиранной кофте и мужниной кацавейке.

  — Доброй ночи. Вы Евдокия Капитоновна? Я старшина милиции Голубев. Мне надо задать Вам пару вопросов. Разрешите войти?

  — Входи, сынок, входи. Только сапожищи свои об половик оботри, а то опосля грозы вон сколько грязи. Да, и зови меня баба Дуня, мне так сподручнее.

  — Да, конечно, – Голубев торопливо зашоркал подошвами по половику.

  — Евдокия Капитоновна, это же Вы позвонили к нам в отдел? А что случилось перед этим? Что привлекло Ваше внимание?

  — Сынок, мож чайку тебе сварганить для сугреву? Аль чего покрепче? У меня найдется. А то простыть можешь, промокнув. Ишь, гроза-то какая майская выдалась.

  — Баба Дуня, спасибо Вам, но я на службе. Да и некогда мне чаи гонять. Вы же знаете, что в магазине напротив случилось?

  — Чего ж мне не знать-то? Знаю. Видела.

  — Что Вы видели, баба Дуня? – Голубев полез в планшетку за блокнотом и карандашом.

  — А всё и видела. И как уходил заведующий магазином домой. И как грузчик магазина, он же сторож, закрыл за ним дверь. И как Верка, продавщица ихняя, полюбовника в комнатёнку свою завела.

  — А фамилии? Фамилии их не знаете?

  — Кого?

  — Ну заведующего, грузчика, Верки?

  — Не, милок, не знаю. Знаю только, что главный у них там Анатолий Антонович, грузчика вроде Иваном кличут. А вот фамилий я их не знаю.

  — Ну хорошо, а что дальше было?

  —Так ведь спать я пошла. – Старшина досадливо поморщился, бабка-то, выходит, не видела самого главного – как грабили продуктовый.

  — Спать пошла, но ты ж понимаешь, сон стариковский чуткий. А тут под окном мотор затарахтел. Ну я и вскинулась. Накинула халат, подошла к окну и только увидела, что стоит перед входом грузовик. А что за машина – не знаю. Не видела раньше. Товары ведь к заднему ходу подвозят, с той стороны здания.

  — А что же тогда Вас насторожило, баб Дуня?

  — А то, что грузовик очень удачно стоял, перекрывая вход, да так, что и не видать было, что там. Я и опять спать пошла. Что на грузовик-то смотреть? А когда он через час уехал, то я еще раз проснулась, глянула в окошко, а как раз в этот момент ветром входную дверь и приоткрыло, а потом она снова захлопнулась. Вот это мне и показалось подозрительным.

  — Спасибо Вам, Евдокия Капитоновна. Пойду я. К Вам потом еще следователь зайдёт. Побеседовать. Вы ему расскажите всё то, что мне поведали. А может что ещё вспомнится, так и про то тоже скажите. А пока до свидания. Пора мне.

  — Хорошо, сынок. Пусть заходит этот твой следователь. Я почитай день-деньской дома сижу. Да и ты заглядывай. Чаю попьем.

  — Договорились, баба Дуня. – старшина Голубев попрощался со старушкой и вышел на улицу. У входа в магазин стоял и курил сержант Кононенко.

  — Толик. Разумовский ещё там?

  — Нет, в отдел поехал. Ты, кстати, свои медали не терял?

  — Нет, вроде. – Голубев удивленно посмотрел на товарища. — А что?

  — Нашел Разумовский медаль «За отвагу». Без колодки. Похоже оторвали ее, или сама отвалилась. В общем, закатилась она под шкаф, где мы с тобой сторожа обнаружили. Вот и решил следователь по номеру медали найти информацию о владельце. Может, это наш раненый? При нём вообще никаких документов не было. Как фамилия? Как зовут? Где живёт? Ничего не известно.

  — Зовут его Иваном. Но это не точно. Та старушка, которая нам позвонила, сказала, что завмаг Анатолий Антонович, одна из продавщиц Верка, а сторож – грузчик вроде как Иван.

4.

  Резкий свет, пробивающийся сквозь веки, заставил его застонать. Голова раскалывалась, любая попытка шевельнуться отзывалась тупой болью во всём теле.
Он медленно открыл глаза. Белый потолок нависал над головой. Казалось, протяни руку, и пальцы коснутся побелки. Медленно, преодолевая головокружение, он повернул голову набок и увидел прикроватную тумбочку, а на ней — стакан воды. Он хотел протянуть руку и взять стакан, но даже такое простое движение оказалось ему не под силу.
 
  В палате тихонько скрипнула дверь, и вошла пожилая женщина в белом халате с печатью усталости на миловидном лице. Она с жалостью смотрела на бледное, сливающееся с цветом больничной наволочки, лицо молодого парня лет двадцати пяти, обрамлённое чёрными как смоль волосами.

  — Очнулся, касатик? Погоди, сейчас я тебе дам напиться. — Она аккуратно приподняла его голову, поднеся к пересохшим губам стакан с живительной влагой. Он с трудом сделал глоток. — Сейчас я доктора позову.

  — Где… я? Что со мной? — Казалось, его язык ворочал камни во рту.

  — Молчи, сынок. Тебе нельзя разговаривать. Сейчас придёт врач и всё расскажет. — Она торопливо поправила ему подушку, подоткнула в ногах одеяло и быстро вышла из палаты.

  Через минуту дверь снова распахнулась, и в палату бодрой походкой вошёл старичок в белом халате, с пенсне на носу и с бородкой клинышком. Он сел рядом с койкой, чтобы больной мог его видеть.

  — Ну-с, голубчик, — начал он, потирая руки. — Как Вы себя чувствуете? Нет-нет, не отвечайте. Я и так вижу, что Вы пришли в себя. — Тёплые пальцы нащупали пульс на запястье. — Ну что ж. Выглядите Вы вполне себе сносно. Особенно если учесть, в каком виде Вас доставили к нам в больницу.

  — В больницу? А что со мной?

  — Вы пострадали во время налёта на ваш магазин, получили сильнейший удар по голове. И если бы не бессонница вашей соседки напротив, которая вызвала милицию и благодаря которой Вас сумели найти и вовремя доставить в больницу, Ваши дела были бы гораздо хуже, чем есть сейчас.

  — Магазин? Соседка? Налёт? Я ничего не помню, доктор. Абсолютно ничего.

  — Ну-ну, голубчик, не переживайте. Вам сейчас нужен абсолютный покой. А потом, когда Вам станет гораздо легче, мы побеседуем на тему ограбления. А пока я даже следователя к Вам не пущу. Так что отдыхайте и набирайтесь сил.

  С шумом отодвинув стул, доктор решительным шагом вышел из палаты. Из-за двери послышался его властный голос: «К нему не пускать ни-ко-го. Ясно? Даже следователя».

5.

  Следователь Разумовский шёл широким шагом по коридору больницы, внимательно вглядываясь в таблички на дверях. Наконец он увидел: «Главный врач Бублей Виктор Фёдорович». Аккуратно постучав, он вошёл в кабинет.

  — Здравствуйте, Виктор Фёдорович. Я следователь Разумовский Василий Иванович, — представился он, пожимая руку главврачу. — Меня интересует пострадавший, которого сегодня ночью доставили к вам в больницу. Каково его состояние? Можно ли мне провести допрос? Это очень важно.

  Виктор Фёдорович поправил пенсне, вздохнул и зачем-то переложил пару бумажек с одного конца стола на другой.

  — Видите ли, голубчик, ничем я вам сейчас помочь не могу, уж извините. Я прекрасно осведомлён о вашей работе, знаю её важность и значимость, но и вы мне поверьте – я не меньше вашего хочу, чтобы потерпевший мог заговорить. Но… Он получил сильнейший удар по голове. Я даже удивляюсь, как ему не проломили череп. Видно, судьба его хранила. Так вот. Сильнейшее сотрясение мозга. Кроме того, есть основания полагать, что пострадавший получил сильную контузию на фронте. Как итог – амнезия. Не могу сказать, насколько глубокая, но есть большая вероятность, что память к нему вернётся не скоро.

  — Мда… — Разумовский почесал подбородок. — И прогнозов, как скоро можно будет поговорить с ним, вы дать не можете?

  — Побойтесь бога, голубчик. Дай бог, чтобы он вообще хоть что-то вспомнил. А вы его хотите допросить? У него сейчас память больше похожа на чистый лист бумаги. Да-с. На чистый лист. Посему позвольте откланяться, меня ждут пациенты.

6.

  — Ну что, товарищи, приступим? — начальник отдела майор Скорняков оглядел сидящих за столом подчинённых. — Что у нас по ограблению магазина?

  — Павел Андреевич, — Разумовский раскрыл папку с документами. — Составили план оперативно-розыскных мероприятий. — Он протянул листок майору. — Обходим места вероятного сбыта краденых продуктов. Пока ничего. Ни одной зацепки. Голубев и Кононенко обошли жильцов соседних с магазином домов. Никто ничего не видел и не знает. Правда, два человека подтвердили, что приблизительно в то время, когда гражданка Козорез звонила дежурному, они видели припаркованный перед магазином грузовик. Но так как было темно, то ни марку, ни тем более номер машины разглядеть не смогли.Голубев ещё раз побывал у Козорез, но Евдокия Капитоновна ничего нового не вспомнила.

  Теперь вот ещё что. Завмаг, Пьянков Анатолий Антонович, уже несколько дней на работу не выходит. Дома лежит с нервным потрясением после ограбления. Правда, на самом деле он дома или нет, мы не проверяли.

  Я побывал в управлении торговли, в отделе кадров. Изучил персонал этого продмага. В том числе сторожем магазина, а по совместительству грузчиком работал бывший фронтовик Манкин Иван Яковлевич.

  — А кстати, Василий Иванович, как у него дела? Что врачи говорят? Память восстановится?

  — Павел Андреевич. У нас договорённость с главврачом Виктором Фёдоровичем, что как только будут какие-то положительные сдвиги в состоянии его пациента, он нам тут же даст знать. Пока звонка от него не было.

  — Понятно. Теперь ещё. Медаль «За отвагу». На ней есть номер. Я отправил запрос, кого наградили этой медалью. Пока ответа нет. Но вот что я хочу узнать: эта медаль потерпевшего или одного из бандитов? Что скажешь, Василий Иванович?

  — Мне почему-то кажется, что потерпевшего, — раздался голос Голубева. — Ведь Василий Иванович нашёл её за шкафом. Там, где лежал потерпевший. Судя по следам на гимнастёрке, у него сняли не только медаль, но и ордена. Крепление медали к колодке могло разогнуться, сама медаль упала на пол и закатилась под шкаф, а искать её у бандитов времени не было. Надо было срочно покидать место преступления.

  «Разрешите, товарищ майор? Поступил ответ на Ваш запрос», – дежурный зашел в кабинет и протянул листок Скорнякову.

  Он пробежал его глазами.

  – Интересно. Как ты говоришь, Василий Иванович, фамилия сторожа?

  – Манкин Иван Яковлевич.

  – Вот как? А медаль «За отвагу» за этим номером была вручена 26 ноября 1943 года младшему лейтенанту Малкину, Ивану Яковлевичу.

  – Это что ж получается? Фамилия только на одну букву отличается? Сторож и грузчик Манкин, а награжденный медалью Малкин? И кто же Малкин? Бандит? Или честный человек?

  – А вот это нам и надо выяснить. Так что за дело. Все свободны.

7.

  Не успел Разумовский с утра войти в здание, как, увидевший его, дежурный энергично помахал рукой.

  – Что там еще?

  – Василий Иванович, звонили из облбольницы, просили, чтобы Вы, когда придете на службу, позвонили главврачу.

  – Спасибо, Кузьмич. Я понял. Сейчас позвоню.

  Войдя к себе в кабинет, следователь одной рукой подвинул к себе телефонный аппарат, другой перебирал бумажки в папке, разыскивая номер телефона Бублея.

  – Виктор Федорович. Разумовский. Вы просили позвонить.

  – Да-да, Василий Иванович. Я бы хотел с Вами увидеться. У меня сейчас обход начнется. В десять часов. А плановая операция после 14:00. Вы бы могли найти время в этот промежуток и зайти ко мне? Буду Вам крайне обязан.

  – Договорились, профессор.

  В полдень следователь Разумовский шел знакомым коридором к кабинету профессора.

  – Разрешите войти?

  – Извольте-с, уважаемый Василий Иванович. Не скрою, рад Вашему визиту. Потому, что есть некоторые не совсем понятные мне моменты в процессе выздоровления нашего с Вами пациента. И я решил, что Вам будет небезынтересна сия информация.

  – Я слушаю Вас внимательно, профессор, – следователь открыл папку и достал блокнот.

  – Видите ли, голубчик, я не являюсь по своему основному профилю специалистом по неврологии и провалам в памяти. И, к глубокому сожалению, в нашей больнице такого специалиста нет. Боюсь, что профессионала высокого уровня нет и во всем городе. Но все же и я, и дежурные медсестры внимательно наблюдаем за ходом выздоровления пациента. И вот я заметил странный, на мой взгляд, факт.

  Да, хочу сказать, что процесс восстановления памяти идёт трудно, и сейчас надо говорить о полноценном восстановлении памяти у человека, а не у свидетеля преступления. Нам важно победить его амнезию, чтобы он вернулся к нормальной жизни. А вспомнит ли он нападавших и вообще: что случилось в магазине в ту ночь, это дело десятое, уж простите меня.

  – Да, Виктор Федорович. Я понимаю, что Вы хотите мне сказать.

  — Прекрасно. Так вот. Некоторое время тому назад к нам приходил Ваш сержант милиции. Вроде Кононенко, если я не запамятовал. Он принес справку из отдела кадров горторга на нашего пациента, где сказано, — профессор достал из стола какую-то бумажку и, поправив пенсне, стал читать, — что он Манкин Иван Яковлевич, 1924 года рождения, уроженец Уфы… Ну и так далее. Так вот. Если к нему обратишься по имени-отчеству, то он хоть как-то реагирует, а вот если назвать его по фамилии, то в ответ полная тишина. Как будто не к нему обращаются. И я немного в замешательстве. Если имя, отчество и фамилия правильные, то он должен или реагировать на них, или нет. А не так, частями. Вроде как имя его, а фамилия – нет.

  — Простите, профессор, что перебиваю Вас, — Разумовский достал из папки еще одну бумагу. А давайте попробуем проверить другую фамилию.

  — Давайте. — глаза профессора заинтересованно блеснули за стеклами пенсне. — А какую?

  — Понимаете, — Василий Иванович слегка откашлялся, — рядом с ним в тот день была найдена медаль «За Отвагу». Без колодки она закатилась за угол шкафа. Медаль номерная. Мы сделали запрос, чтобы выяснить, кто был награжден этой медалью. И вот справка, где написано, что эту медаль получил в 1943 году младший лейтенант Малкин. Иван Яковлевич.

  — Интересный поворот получается. Вы хотите сказать, что он не Манкин, а Малкин? Одна буква играет роль в его восприятии фамилии? Тэк-с, тэк-с, тэк-с. Прелюбопытная катавасия получается. Надо будет попробовать.

  Профессор Бублей задумчиво барабанил пальцами по столу, о чем-то напряженно думая.

  — Скажите, Василий Иванович. А можно как-то узнать, за что его наградили? Какой именно подвиг он совершил? Я бы попробовал пробиться через провалы в памяти к его сознанию через эмоционально-реактивное воспоминание эпизода его боевой биографии. Вдруг получится? Прелюбопытную Вы мне, любезный Василий Иванович, задачку поставили. Весьма прелюбопытную. Вы меня извините, но мне пора. Жду от Вас выписку из наградного листа. И будем надеяться на лучшее.

  Виктор Федорович подошел к раковине в кабинете и принялся тщательно мыть руки.

  Разумовский вышел на улицу и вдохнул полной грудью. Все-таки больничные запахи напоминали ему о полевых и тыловых госпиталях, где он лежал пару раз после ранений. Подойдя к телефонной будке, он достал пятнадцатикопеечную монету и набрал знакомый номер.

  — Скорняков слушает.

  — Павел Андреевич. Это Разумовский. Я только что вышел из больницы, переговорив с главврачом. Я Вам доложу, когда прибуду на место. Хотел бы попросить сделать еще запрос на наградной лист Малкина. Вернее, на описание его подвига. Профессор Бублей хочет попробовать воздействовать на память потерпевшего с помощью фактов из его боевого прошлого. Конечно, если Малкин Малкин, а не Манкин. Или кто-то другой.

  — Хорошо. Давай возвращайся. Мы тут Веркиного полюбовника взяли на мелкой краже. Допросишь его.

  — Есть допросить, — ответил Разумовский и повесил трубку.

8.

  — Ну, заходи, заходи, Василий Иванович, присаживайся! – майор Скорняков сделал приглашающий жест рукой. – Чем порадуешь? Дело о налёте на продуктовый магазин раскрыто?

  — Хочется верить, что да. Я могу доложить следующее:

  После допроса гражданина Фесюкина, знакомого продавщицы продторга Веры Степановны Шмаль, выяснилось, что гражданин Фесюкин вошел в доверие к вышеупомянутой Шмаль, а через нее свел знакомство с завмагом Пьянковым. И в итоге склонил его к соучастию за солидную долю.

 Сначала Фесюкин утверждал, что он действовал в одиночку, но в итоге признался и назвал своих подельников. Ими оказались ранее судимые Мицюк и Рывкин.

  Рассказал нам всю картину преступления, вспомнил, как наткнулись на грузчика, который среагировал на шум возле двери. Ударил по голове Манкина, а может Малкина, Мицюк. Он же вместе с Рывкиным оттащили пострадавшего в подсобку, запихнули его в шкаф, а Фесюкин предварительно снял с гимнастерки награды и вытащил документы.

  Самой медали он не видел. Но вот что любопытно, Павел Андреевич. Когда он вытаскивал документы, ему попалась колодка от медали, но без самой медали. Искать они ее не стали, время поджимало, сели в загруженный украденным товаром грузовик, а это действительно была полуторка, и уехали.

  На сегодняшний день Фесюкин, Мицюк и Рывкин нами арестованы, Шмаль пока мы задерживать не стали, т.к. исчез «заболевший» завмаг Пьянков, и мы пытаемся выйти на него через продавщицу.

  — Ну что ж, Василий Иванович. Ты хорошо поработал. Дело практически раскрыто, осталось взять последнего фигуранта, Пьянкова.

  Теперь по грузчику. Выходит, он все-таки Малкин. И медаль «За Отвагу» его. Нам пришел ответ на запрос о наградных листах на те ордена, которые у него похитили. А это орден Красной Звезды, Отечественной войны второй степени, и под конец войны он был удостоен ордена Александра Невского.
 
  — Да, Павел Андреевич, я передал Виктору Федоровичу наградные документы. Надеюсь, что они помогут ему в лечении амнезии у Малкина.

9.

  Профессор Бублей сидел за столом в кабинете и вчитывался в скупые строки наградных листов. Он вспоминал свое фронтовое прошлое, когда был начальником эвакогоспиталя, вспоминал тысячи раненых, которых он оперировал, спасал жизни и, в большинстве своем, спас, вернув их в строй.

  Он был прекрасным, опытным хирургом, имел знания и в других отраслях медицины, но вот на практике с амнезией столкнулся впервые. В голове не было плана, как лечить этот недуг. Но, с другой стороны, это был вызов. Вызов ему, как врачу, давшему клятву Гиппократа заботиться о пользе больного.

  «Интересный случай, — думал он. — У пациента амнезия, но какая-то неполная. Он не помнит события из своего прошлого, но жизненные навыки и способность к коммуникации сохранились. Видимо, все-таки его мозг — не чистый лист, и его амнезию нельзя полностью назвать ретроградной. Создать обстоятельства, приведшие к контузии или нападению, невозможно. Но может, если начать рассказывать ему о боевых эпизодах, взятых из наградных листов, то есть надежда на положительный исход».

  Виктор Федорович решительно потянулся к телефонной трубке.

  Через минут десять к нему в кабинет постучали, и медсестра ввела Малкина.

  — Ну-с, милостивый государь, прошу Вас. Садитесь.

  — Какой же я государь? Я из крестьян, — немного глуховатым голосом проговорил пациент.

  Профессор ухватился за эту фразу: — Позвольте, позвольте, милейший. Вы точно помните, кто Вы?

  Лицо больного исказилось гримасой: — Я… я… я не знаю. Доктор, я не знаю, не уверен. У меня в голове иногда появляются какие-то обрывки, но также быстро и исчезают. Я практически ничего не помню, пытаюсь вспомнить, но возникающая головная боль мешает мне.

  — Голубчик, Вы не переживайте. Память к Вам вернётся. И я постараюсь Вам в этом помочь. Мы ведь все это время тоже не сидели без дела и кое-что узнали о Вас. Например, что зовут Вас Малкин Иван Яковлевич, Вам 25 лет, и Вы из Уфы.

  В глазах пациента что-то неуловимо изменилось. — Мал-кин… двадцать пять… лет, — тихим голосом, почти шепотом, произнес он. — Доктор, я не знаю. Что-то в голове смутно знакомое, но уверенности у меня нет.

  — Не страшно. Это только первая наша с Вами беседа. Всё впереди. А пока отдыхайте, завтра мы еще поговорим, — он проводил пациента до двери и передал ожидающей его медсестре. — Отведите его в палату, пусть отдохнёт.

10.

  — Заходите, заходите, Иван Яковлевич. Присаживайтесь. – Профессор Бублей сделал приглашающий жест. – Как Вы себя чувствуете?

  — Вы знаете, доктор, я пытаюсь понять, Малкин я или нет? Напрягаю память, но… Не знаю, что и думать.

  — Ничего страшного, Иван Яковлевич. Я почему-то уверен, что мы с Вами справимся с Вашим недугом. А пока вот послушайте, что я Вам прочту.

  Достав из папки лист бумаги, Виктор Федорович водрузил на нос пенсне и, слегка кашлянув, начал чтение.

  «Младший лейтенант Малкин Иван Яковлевич в октябре 1943 года во время наступления наших войск на город Зеньков, первым вышел на рубеж обороны противника, несмотря на его яростное сопротивление…»

  Малкин сидел на стуле, закрыв глаза. Его мертвенно-бледное лицо было искажено гримасой, губы шевелились, тело напряглось.

  «… он вместе со своим взводом короткими перебежками, стреляя на ходу, приближался к окраине города, где засели немцы. Под плотным огнем противника взводу пришлось залечь. Младший лейтенант отдавал короткие приказания:

  — Петренко, Жасынбаев! С пулеметом на фланг. Будете прикрывать нас. Семенец, бери свое отделение и давайте-ка начинайте обходить немецкие позиции, только без шума. Стрелять только на поражение.

  — Товарищ командир! Танки!!!

  — Чёрт! И пехота за ними. Петренко!!! Петренко-о-о!!! Отсекай пехоту пулеметом!!!…»

  Малкин открыл глаза. Руками он вцепился в сиденье стула, тело было наклонено вперёд и немного в сторону, как будто он укрывался от свистящих пуль. Профессор внимательно следил за больным.

  — Доктор, я, кажется, был там… Против немецких танков…

  — Хорошо, хорошо, голубчик. Не напрягайтесь. Пойдите в палату, отдохните. Не думайте о том, что Вы пытаетесь вспомнить. Пусть картинка уляжется в мозгу. Идите, идите, отдохните, позже продолжим.

11.

  Входя в помещение отдела, следователь Разумовский увидел дежурного, протягивающего ему трубку. Он услышал баритон профессора.

  — Голубчик, Василий Иванович! Я не хочу Вас отрывать от дел, но у меня есть просьба. Мы знаем, что наш пациент – Малкин Иван Яковлевич. Из Уфы. Есть ли возможность разыскать его родственников? Маму, сестру или любимую девушку. И попросить их приехать сюда. Я думаю, что для закрепления результатов лечения их пребывание будет полезным.

  — Виктор Федорович! Я сейчас сам не смогу этим заняться. Надо доводить до передачи в суд дело о налете на продмаг, но я поручу старшине Голубеву, чтобы он занялся поиском и потом доложил Вам о результатах.

  — Премного благодарен, Василий Иванович. Буду Вам обязан за помощь.

  Положив трубку, следователь зашел в кабинет к Скорнякову.

  — Пал Андреич. Звонил профессор Бублей и просил разыскать кого-то из родственников Малкина. Он надеется, что их присутствие поможет в лечении. Я хочу поручить это старшине Голубеву.

  — Валяй, Иваныч. Я не возражаю. Пусть отправит запрос в адресный стол Уфы за моей подписью.

  — Да, ты разобрался, как это Малкин стал Манкиным? А то ерундовина какая-то получилась.

  — Я побывал в отделе кадров горторга. Они там, конечно, виноваты, но тут такая история приключилась. Принимая его на работу, начальница отдела кадров, пожилая женщина, записала его данные, в том числе и фамилию из паспорта, в личный листок. Но почерк у неё был не очень разборчивый. Потом она уволилась, на её место пришла другая, помоложе. Когда она выписывала мне справку о работниках магазина, то фамилию грузчика написала так, как смогла её разобрать в записях. А там "Л" была похожа на "Н". Вот и получился Манкин вместо Малкина.

  — Тогда понятно, отчего путаница возникла. Ты бы, Василий, провёл работу с кадровичкой, чтобы больше не допускали таких ляпов.

  — Уже сделано, товарищ майор. Обещали, что обязательно примут меры.
Выйдя из кабинета начальника, Разумовский вздохнул, почесал переносицу и отправился к себе, попутно вызвав Голубева.

  — Вот что, Сергей. Собери всю известную нам информацию по Малкину, что у нас есть, и отправь запрос в Уфу, чтобы нашли их родственников. Желательно мать, или сестру, или любимую девушку. Когда получишь информацию, сообщи об этом профессору Бублею. Пусть он с ними связывается, приглашает сюда и объясняет сам, а не через третьи руки, зачем они понадобились.

  — Василий Иванович, а зачем они понадобились?

  — Он хочет привлечь их к процессу восстановления предвоенных воспоминаний. Ну или ещё как-то. Надо помочь. Так что принимайся за дело.

  — Слушаюсь.

  В открывшуюся дверь кабинета заглянул дежурный.

  — Товарищ старший лейтенант, на выезд. Пост наблюдения доложил, что Пьянков появился дома. Ордер на его арест у меня на столе.

  — Наконец-то! Голубев, зови Кононенко и поехали. Будем брать.

12.

  Не успел стихнуть звук звонка в глубине коридора, как дверь распахнулась. На пороге стоял низенький толстячок с жиденькими волосами, аккуратно зачесанными так, чтобы скрыть розовую плешь на голове. Его маленькие близко посаженные глаза с испугом перебегали со следователя на милиционеров.

  — Милиция. Уголовный розыск, следователь Разумовский, — он раскрыл перед носом толстяка свое удостоверение.

  — Да-да! Проходите. Я ждал вас.

  — Ждали? Ну тогда рассказывайте, почему именно нас, — все четверо прошли в небольшую, но основательно заставленную мебелью комнату. — Мы слушаем, гражданин Пьянков.

  — Понимаете, я ждал Вас потому, что не смог перебороть свой страх. Страх ожидания, что тебя вот-вот арестуют. Страх неизбежности наказания. Я ведь понимаю, что на меня, как на директора магазина, на первого падут подозрения. Поэтому пока я лежал дома с приступом, я принял решение, что лучшим выходом в моей ситуации будет явка с повинной.

  — Однако Вы не очень-то спешили явиться.

  — Вот как раз сегодня я собрался. Вон даже узелок собрал, — и Пьянков посмотрел в угол комнаты, где сиротливо лежал чем-то набитый солдатский сидор.

  — Ну ладно. Раз Вы собирались к нам, то не будем затягивать. Поехали, доставим Вас с ветерком.

13.

  — Пал Андреич, разреши доложить! — Разумовский вошёл в кабинет, держа в руках папку с уголовным делом. — Пьянков всё рассказал.

  Фесюкин познакомился с продавщицей магазина гражданкой Шмаль на сеансе в кино. Через некоторое время Фесюкин, познакомившись с Пьянковым, предложил ему план по ограблению магазина. После отказа Пьянкова участвовать в этом деле, Фесюкин предупредил его о последствиях, которые коснулись бы не только его, но и его семьи. Заодно он увеличил долю Пьянкова. Хотя мне почему-то кажется, что Пьянков не получил бы никаких денег, а наиболее вероятным исходом была бы пуля.

  Как бы то ни было, он дал согласие на ограбление. И у них почти всё получилось, если бы не бессонница у Козорез, которая увидела открытую порывом ветра дверь.
Теперь у нас есть все материалы для передачи дела в суд. Дело можно считать раскрытым. Осталось только выяснить, куда они сбыли награбленное и вернуть награды Малкина.

  — Ну что же. Молодец, Василий Иванович. И ты, и твои помощники! Просто молодцы, — Скорняков вышел из-за стола и крепко пожал руку следователю. — А если ещё и Малкин оправится от своей амнезии, то это будет отличным завершением этого дела.

14.

  Через полмесяца в кабинет главврача областной больницы вошла небольшого роста женщина лет сорока пяти – пятидесяти, одетая в простенькую, но чистую одежду. В руках она сжимала небольшой узелок.

  — Здравствуйте, профессор. Я Малкина. Мать Ванюшки.

  — Проходите, проходите, присаживайтесь. — Профессор вышел из-за стола и, взяв женщину под руку, подвел к стоящему у стола стулу и помог ей сесть. — Простите, как Вас зовут?

  — Мария Александровна.

  — Очень приятно. Я Виктор Федорович Бублей. Главврач здешней больницы. Я занимаюсь лечением Вашего сына. Вы только не волнуйтесь, он почти здоров. Но… только почти. Понимаете, произошло нападение на магазин, где работал Ваш Иван. Он получил сильный удар по голове, сотрясение мозга. И в совокупности со старой фронтовой контузией результат вышел обескураживающим – он потерял память. Не всю, что-то мы восстановили, но…

  Если бы можно было поставить Вашего сына в те же условия, когда он получал контузию, или воссоздать обстановку ограбления, то это могло помочь нам. Но это невозможно.

  Я читал ему строки из наградных документов на те награды, к которым он был представлен во время войны. И, Вы знаете, это помогло. По крайней мере, он вспомнил бой, наступление на немецкие позиции, контратаку гитлеровцев под прикрытием танков… Так был сделан первый шаг к восстановлению памяти. И вот поэтому я попросил Вас приехать и взять с собой то, что может вызвать яркие воспоминания из мирной жизни. То, что он любит, или любил. То, что ему дорого и могло оставить свой след в подсознании.

  — Я долго думала, пытаясь понять, что Ванюше больше всего нравилось. И вот… — ее руки стали разворачивать узелок, в котором оказался небольшой горшочек настоящего башкирского мёда.

  — Мой муж, его отец, держал одно время пасеку в деревне, и Ванюшка то и дело крутился у него под ногами, а став постарше, начал помогать в нашем пчелином хозяйстве. Ну а мёд он сызмальства любил. Так что я думаю, что это именно то, что поможет ему вспомнить прошлое.

  — Прекрасно, прекрасно! — Виктор Федорович довольно потер руки.

  Поправив на носу пенсне, он прихватил со стола какую-то папочку и, поднявшись, взял Малкину за локоток. — Пойдемте в палату скорее. Вы перед дверью снимите тряпицу, чтобы, значится, аромат пошел сильнее, хорошо? — женщина молча кивнула.

  Подойдя к палате, она, на секунду замешкавшись, торопливо, украдкой перекрестилась и сняла тряпку. По коридору поплыл медовый аромат. Профессор открыл дверь.

  Войдя в палату, Мария Александровна увидела лежащего лицом к стене молодого человека. Казалось, он спал. Она сделала несколько шагов к нему, поставила горшок с медом на прикроватную тумбочку:

  — Ванюшка, сынок!

  Голова дрогнула и медленно повернулась. Ноздри, раздуваясь, ловили знакомый аромат.

  — Мама? Мама! – он вскочил и бросился к матери, крепко ее обняв. – Мамочка моя!
Обняв сына, она стала гладить его по голове.

  — Ничего, Ванюша, ничего. Не плачь, я здесь, я рядом, – слёзы текли по ее щекам. – Всё будет хорошо. Ты окончательно поправишься. И вспомнишь всё, что было…

15.

  Свежий воздух, которого так не хватало в палате, ударил в лицо, но это было приятное ощущение. Иван постоял минуту на ступеньках больничного корпуса, а потом медленно спустился и прошёл к скамейке в углу больничного дворика, где солнце грело особенно ласково. Присев, он закрыл глаза, подставив лицо солнечным лучам. И тут… словно зыбкое марево, в мозгу стала медленно проясняться забытая картинка из детства: просторное деревенское поле, поросшее ковылём и люцерной. Лёгкий ветерок колышет траву, слышно гудение множества пчёл, собирающих цветочный нектар.

  Следующая картинка воспоминаний возвращает его на деревенскую пасеку, где возле ульев хлопочет отец с дымарём в руке. И запах. Такой привычный медовый запах детства.

  Знакомое лицо отца, забытые картинки прошлого, запахи детства, которые, казалось, безвозвратно утрачены, но постепенно возвращающиеся к нему, — всё это наполняло Ивана ощущением полноты жизни, жизни, в которой вернувшееся прошлое соединилось с настоящим, перекинув мостик в будущее…