Казанский Резонанс. Операторы Тишины

Казанский Резонанс: Операторы Тишины

(Анекдотическая повесть)


АННТОТАЦИЯ (для читателей)

В обычном казанском дворе философ Марат и его гвардия (Айрат, Шухрат, Нурат, Вират и Кудрат) держат оборону против «алЫчности» и городского шума. Их оружие — детерминизм, арбузная геометрия и резкий запах «Шипра». Когда власти пытаются снести их мир или купить его грантами, Марат наносит ответный удар абсурдом высшего порядка. Это история о фонетическом коде имен и поиске истинного Безмолвия. Там, где бессильна система, вступает в силу Логика Шлагбаума.



АННОТАЦИЯ

«Казанский Резонанс: Операторы Тишины»
В одном из обычных казанских дворов, за полосатым шлагбаумом, который на первый взгляд кажется старым деревом, а на деле является границей реальностей, несет вахту Марат. Он не просто охранник — он философ детерминизма и хранитель «Словаря Мировой Субстанции». Вместе со своей верной гвардией — Айратом, Шухратом, Нуратом, Виратом и Кудратом — он ведет невидимую войну против главного зла современности: алЫчности, суеты и информационного шума.
Их оружие — арбузная геометрия, ледяное спокойствие и легендарный одеколон «Шипр», чей запах способен остановить бульдозер и вызвать экзистенциальный кризис у мэра. Когда система пытается стереть этот островок свободы с карты города — сначала силой, а затем коварным «благоустройством» — Марат наносит ответный удар, превращая весь мир в палату №6, а свой двор — в единственную обитель здравомыслия.
Это ироничная сага о том, как фонетический резонанс имен, верность принципам и вовремя разрезанный арбуз могут изменить код целого города. Повесть для тех, кто устал от селфи и ищет спасения в Безмолвии.

«Если мир сошел с ума, мы не будем его лечить. Мы просто перенастроим его частоту». — Марат-абзый



Эпизод 1. Знакомство с Знакомство с Хранителем




Возле многоэтажного дома, где я живу, расположено несколько магазинчиков, кафе и аптека. Весь этот пятачок, включая сам дом и вечно закрытый шлагбаум, находился под надзором личности незаурядной, в чем мне вскоре довелось убедиться на собственном опыте.
Однажды вечером я присел на скамейку, чтобы перекурить после долгой прогулки. Тишину двора разрезал низкий, хрипловатый голос, обладавший странной, почти гипнотической вибрацией:
— Курение — это попытка заполнить внутреннюю пустоту токсичным туманом, — послышалось за спиной.
Я обернулся. Передо мной возвышался грузный, коренастый мужчина в униформе охранника. На вид — тертый калач, из тех, кто видел жизнь не через окно офиса, а через переплет тюремных решеток или армейских уставов. От него исходил густой, бескомпромиссный аромат одеколона «Шипр», который в тот момент показался мне просто перебором, а позже стал символом высшего смысла.
— Можно получить эмфизему легких, — продолжал он, глядя на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом, который я позже назову «взглядом кобры». — Курение — причина болезни в восьмидесяти-девяноста процентах случаев. Вы совершаете биологическую ошибку, Айрат.
Я вздрогнул. Откуда он узнал мое имя? Или это было случайное попадание?
— Откуда... — начал я, но он перебил меня, протягивая крепкую, мозолистую пятерню.
— Марат, — представился он. — Страж этого периметра и, если хотите, оператор местного детерминизма.
— Айрат, — ответил я, невольно поддаваясь его напору и пожимая руку, твердую как кОмель березы.
— Так что, Айрат, дружище, бросай этот «дым неведения». Лучше займись дисциплиной духа. И тела.
Так мы и познакомились. Оказалось, что Марат — фанат спорта, аскетизма и здорового питания. Но, как я понял позже, главной его страстью было не сохранение объектов, а инвентаризация человеческих душ. Охраняя аптеку и магазинчики, он на самом деле охранял границу между хаосом улицы и той странной, “ферментизированной”, как он выражался, правдой, которую он взращивал в своей маленькой будке у шлагбаума.


Эпизод 2. Силлогизмы ночного двора


Следующей ночью, когда я вышел прогуляться, я вновь столкнулся с Маратом. Точнее, с Маратом в окружении ночных зевак. Он восседал в центре скамейки, как на кафедре, и разглагольствовал, окутанный облаком своего неизменного одеколона.
— Мир, братцы, держится на силлогизмах! — провозглашал Марат, рубя воздух ладонью.
Зеваки — пара местных работяг и неприкаянный студент — кивали. Им явно был непонятен термин, но магическое слово «силлогизм» в устах охранника звучало как пароль от секретного сейфа мироздания.
— Вот смотрите! — Марат ткнул мозолистым пальцем в сторону круглосуточного ларька, мерцающего неоном. — Логика — она как рельсы. Если А равно Б, а Б равно В, то А — это субстанция. Записывайте, пока я жив и в резонансе!
Братцы затаили дыхание. Кто-то судорожно зашарил по карманам в поисках огрызка карандаша, но нашел только семечки.
— Берем пример для высших умов, — Марат приосанился, расправив плечи так, что пуговицы на форме натянулись. — Силлогизм номер раз: Все коты имеют усы. У Гитлера были усы. Вывод? Гитлер — это кот! Мяу, так его растак! Логично?
— Железно, Марат-абзый… — просипел один из слушателей, пораженный глубиной исторического анализа.
— То-то же! — оратор вошел в раж. — Или вот, из актуального, экзистенциального. Если человек хочет спать, значит, он раб своей биологии. У меня сейчас сна ни в одном глазу, значит, я — бессмертный оператор, которому чужды законы усталости! А раз я оператор, то закон о тишине во дворе на меня не распространяется, ибо я не шумлю, я... это... вибрирую в унисон с космосом!
Марат торжествующе обвел взглядом аудиторию.
— Это называется «дедукция через казанскую метафизику», — добавил он, не моргнув глазом. — Вот я, например. Я — человек? Человек. И Ленин — человек. Значит, я — мавзолей. А раз я мавзолей, то скидывайтесь мне на реставрацию фасада и закупку дегтярных благовоний, а то фундамент духа трещит, а аура требует дезинфекции!
Братцы, подавленные мощью интеллекта, начали покорно шелестеть купюрами. Марат победно посмотрел на меня и в его глазах читалось такое искреннее величие, что Аристотель в своем гробу не просто перевернулся, а развил скорость, достаточную для освещения всей улицы Баумана.
— Видал, Айрат? — шепнул он мне, когда «паства» разошлась. — Народ тянется к структуре. Им не нужны деньги, им нужен алгоритм бытия. А за алгоритм не грех и на «Шипр» подкинуть.


Эпизод 3. АлЫчность


Однажды Марат, заступив на смену, выглядел особенно монументально. — Я, Айрат, был бы министром философии, если б родился в другой стране! — заявил он, поправляя засаленную кепку с таким видом, будто это была мантия верховного судьи.
Марат, в силу своей «незаурядной эрудированности», обожал жонглировать терминами, перемалывая их в жерновах своего казанского детерминизма. Но особенно мне запомнилось его фирменное произнесение слова «алчность». Вместо принятой нормы он уверенно вставлял лишний, гулкий звук:
— АлЫчность, — говорил он нам, полуночникам, окутывая скамейку облаком свежего «Шипра», — вот главная беда человечества!
Я переглянулся с Савельичем, который тоже приблудился на огонек, но спорить не стал. Для нас Марат и так был «министром» — министром ночных откровений и верховным оператором дворового пространства. Его лицо в этот момент приобрело выражение суровой скорби по всему роду людскому, погрязшему в грехах и неправильном ударении.
— Ты пойми, Айрат, — продолжал он, наставительно поднимая палец с глубокой траурной каймой под ногтем, — алЫчность — это же не просто жадность. Это биологический вирус, который поражает кору головного сгустка. Человек начинает хотеть всё больше и больше: вторую пачку сухариков, лишнюю смену на парковке, новый ионизатор... А душа-то при этом — пустая, как моя фляжка к утру!
Я слушал его и чувствовал, как мироздание начинает слегка крениться набок. Марат не просто коверкал слово — он дарил ему новую, мясистую жизнь. В его исполнении «алЫчность» звучала как название тяжелой болезни или очень вязкого сорта дегтя.
— Вот ты, Айрат, человек ученый, по книжкам живешь, — Марат сощурился, глядя на меня с высоты своего стратегического поста у шлагбаума. — А я мир познаю через визуальную перцепцию. Я же вижу: едет человек на «Лексусе», а в глазах у него что? Правильно, алЫчность! Он же не знает, что счастье — это духовный гомеостаз. Это когда у тебя в каморке чайник закипел, «Шипр» под рукой и радио «Шансон» поймало волну без помех.
Я подавил смешок. Духовный гомеостаз в каморке два на два метра — это был новый уровень просветления.
— Марат, — осторожно спросил я, — а ты не думал, что слово звучит короче? Ну, «алчность»?
Марат посмотрел на меня с искренним сочувствием. Так смотрят на ребенка, который пытается доказать, что Земля плоская.
— Эх, брат... «Алчность» — это у вас, в словарях, для экономии бумаги придумали. А в жизни оно тягучее, противное. Там этот звук «Ы» — он как раз показывает всю глубину падения. Это же фонетический реализм! Я когда так говорю, у меня даже изжога начинается — настолько точно слово передает смысл.
Он победно замолчал, наслаждаясь эффектом. В этот миг Марат был не просто охранником — он был разрушителем академических догм. На следующую смену он заступил уже не с кроссвордом, а с общей тетрадью в 48 листов, на обложке которой красовалось гордое: «СЛОВАРЬ МИРОВОЙ СУБСТАНЦИИ (т. 1, А–Я)».
— Присаживайся, Айрат, — радушно махнул он мне рукой. — Я тут на досуге произвел ревизию смыслов. Ученые-то наши — они же как? Наберут слов в рот и жуют, а сути не чуют. А я — зрю в корень, в самый, так сказать, эпицентр лингвистики.
Он раскрыл тетрадь, и я понял: после этого казанский алфавит никогда не будет прежним.

Толковый словарь Марата (Избранное)


1. СИНХРО-ФАЗАН-ТРОН — Это, брат, прибор для ускорения домашней птицы в условиях невесомости. Его под Дубной построили, чтобы фазаны неслись быстрее скорости света. Зачем? Чтобы у каждого в холодильнике была яичница с квантовым привкусом. Это ж физика!
2. ГЕНЕТИЧЕСКИЙ МОДЕРАТОР — Так я называю свою жену, когда она пытается переделать мои привычки. Генетика — это же то, что в крови, а модератор — это кто вопит громко. Она мне: «Марат, не ешь селедку с вареньем!», а я ей: «Не нарушай мой метаболический суверенитет!».
3. ИНФЛЯЦИЯ ДУХА — Это когда ты думаешь, что ты орел, а на деле — воробей со скидкой. Обычно наступает после зарплаты, когда ты осознаешь, что твоя покупательная способность ниже, чем у Шарика.
4. ПЕРИПеТИЯ — Тут всё просто. Это когда ты долго-долго пил чай, а потом резко решил перейти на кефир. От слова «перепить», но интеллигентно. Вот у меня вчера такая перипетия случилась — до сих пор желудок в когнитивном шоке.
5. ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ЦИНИЗМ — Это состояние, когда тебе разрешили выбрать, каким именно веником тебя будут выметать из подъезда. Вроде и выбор есть, а в результате всё равно — пыль на ушах.

Марат захлопнул тетрадь с таким звуком, будто запечатал Саркофаг знаний.
— Ну как, брат?! — спросил он, пытливо вглядываясь в моё лицо. — Чувствуешь, как у тебя нейроны начали дефрагментироваться?
— Вроде бы, да, Марат. Прямо по всему телу резонанс пошел.
— То-то же! — самодовольно крякнул он. — Я вот думаю, может, мне в «Википедию» письмо черкануть? У них там явно дефицит альтернативного здравомыслия.
Он снова открыл тетрадь и начал слюнявить карандаш, готовясь вписать туда толкование слова «Экзистенциализм». Я поспешил ретироваться, пока мой мозг окончательно не вошел в стадию «перипетии».


Эпизод 4. Спортивный катарсис


Марат, со своей двухкилограммовой гантелью, выглядел как скульптура «Титана, с трудом поднимающего чипсину». Его грудь, украшенная гордой надписью «СЕКЬЮРИТИ», казалась не столько мощной, сколько натужно надутой от усилий и, возможно, недавно съеденного пирожка. Каждый подъем гантели сопровождался кряхтением и сосредоточенным выражением лица, как будто он не снаряд поднимал, а разгадывал тайну мироздания.
— Главное в спорте, Айрат, — хрипло произнес он, заметив меня и немедленно перейдя в режим гуру, — это анаболический резонанс. Если ты не вошел в резонанс, считай, зря махал конечностями и вообще зря родился. Это как с бабой: если ты с ней не в резонансе, то и цветы дарить бесполезно, и компот из своих заготовок не поможет.
Я присел рядом, пытаясь сохранить серьезное лицо. В его мире «анаболический резонанс» был явно чем-то из области квантовой физики, любви и, возможно, правильного выбора тапочек.
— А как в него войти, Марат? — спросил я, предвкушая очередную порцию «мудрости». — Нужно шокировать мышцу! — Марат продемонстрировал свой бицепс, который, судя по всему, был в хроническом состоянии шока. — Мышца должна думать, что ты хочешь её убить! Она такая: «Ой, меня убивают! Надо срочно нарастить броню, чтобы выжить!». Это, Айрат, не просто спорт, это эволюционная адаптация на клеточном уровне. Я вот вчера так спину шокировал, что до сих пор разогнуться не могу. Не, не грыжа, ты что! Это называется «мышечная медитация». Когда ты боль чувствуешь, ты как бы входишь в нирвану с собственными волокнами. Понимаешь?
Он отложил гантель с облегченным вздохом, который, вероятно, тоже был частью медитации.
— И никакого сахара! — Марат воздел палец к небу, как пророк, вещающий об Апокалипсисе. — Сахар — это смерть для интеллекта. Он мозг инфантилизирует. Я ем только гречу. Но не просто так, а сырую. Заливаю её минералкой, она там ферментизируется, становится такой... кисленькой. И получается чистый тестостерон! Это же химия! Греча, минералка, и бац — ты Аполлон! Попробуй. Будешь как кремень. Только зубы береги, сырая греча, она такая... с характером.
Он заговорщицки понизил голос: — И главное, Айрат, ты об этом никому не рассказывай. Моя методика — это ноу-хау. А то спортсмены-то наши, они же тупые. Привыкли протеины свои жрать. А потом удивляются, почему у них мозги отсохли. Потому что не знают про анаболический резонанс и ферментизированную гречу!
Марат победно ухмыльнулся, обведя взглядом свои владения. Кажется, в этот момент он чувствовал себя не просто ночным охранником, а секретным агентом Всемирной Организации Здравоохранения, обладающим истинным знанием о силе, здоровье и правильном употреблении буквы "Ы".


Эпизод 5. Гроссмейстер соблазна


Вечер выдался томным. Марат стоял у своей каморки, облокотившись на косяк в позе, которую он, вероятно, подсмотрел в индийских боевиках. Из нагрудного кармана его кителя, прямо над сердцем, торчал флакон одеколона «Шипр», а сам Марат сосредоточенно полировал пряжку ремня краем рукава.
— Айрат, видишь эту женщину? — спросил он, кивнув в сторону удаляющейся продавщицы из хлебного. — Это не просто объект женского пола, Айрат. Это — криптографический вызов.
Я прислонился к стене, понимая, что лекция по амурному делу неизбежна.
— Знаешь, в чем твоя ошибка? — Марат посмотрел на меня с отеческой жалостью. — Ты с ними разговариваешь на обычном языке. А надо — на языке парфюмерного напора и тонких намеков. Женщина, она ведь как сложный пароль от сейфа. Если начнешь подбирать грубо — заклинит. Нужно вводить символы потихоньку.
— И какие же у тебя символы? — поинтересовался я.
— Вчера я применил к ней методику «запутывания следов», — гордо заявил Марат. — Подошел, когда она лотки принимала, и говорю: «Мадам, ваша сегодняшняя аура входит в прямой конфликт с качеством этого батона. Но ваши глаза... в них я вижу детерминизм грядущего вечера».
Марат сделал паузу, чтобы я осознал масштаб катастрофы.
— И что она?
— Она замерла, Айрат! — Марат победно сверкнул золотым зубом. — Когнитивные способности у неё просто отключились. Стоит, батон прижала к груди и смотрит на меня, как на инопланетянина. А это и есть победа! Любовь — это когда баба при тебе тупеет. Если она начинает путать сдачу и забывает, где у неё ценники — значит, ты её покорил. Я в этом деле — гроссмейстер. Пятьдесят четвертого разряда.
Он достал флакон «Шипра», щедро плеснул себе на ладони и похлопал по щекам так энергично, что вороны на ближайшем дереве впали в транс.
— Запомни, Айрат: главное — галантная дезориентация. Нужно сказать ей что-то такое умное, чтобы она полчаса не могла понять, то ли ты ей в любви признался, то ли в налоговую настучал. Вот это и есть настоящий мужской магнетизм. А цветы... цветы — это для тех, у кого словаря нет.
Марат поправил кепку, окутав пространство вокруг себя таким плотным облаком аромата, что даже мимо проходящая кошка начала подозрительно чихать. Гроссмейстер был готов к новым партиям на доске жизни.


Эпизод 6. Амби-ВАЛЕТ-ность



Марат к обучению новым терминам относился со всей серьезностью — как если бы его готовили к заброске в тыл вражеской интеллигенции. Я решил подкинуть ему парочку слов потяжелее, чтобы его «лингвистический кистень» стал совсем уж убойным.
— Марат, — сказал я, — если хочешь окончательно сразить участкового, запомни слово «амбивалентность». Это когда ты одновременно и хочешь открыть шлагбаум, и презираешь саму идею движения. И добавь к этому «экзистенциальный прецедент». Это звучит солидно, как статья в протоколе, только непонятно.
Марат старательно записал слова в свою тетрадь «Мировой субстанции», дважды сломав карандаш на слове «амбивалентность» (в его версии получилось «амби-ВАЛЕТ-ность», что, впрочем, придавало термину приятный карточный оттенок).
И тут во двор неспешно зашел участковый Сергеев. Сергеев был человеком простым, как устав патрульно-постовой службы, и в гробу видал любые детерминизмы.
— Так, Марат, — начал Сергеев, поправляя кобуру. — Жалоба поступила. Говорят, ты вчера кошек одеколоном «Шипр» пытал? Соседи говорят, запах такой, что у них фикусы на подоконниках завяли.
Марат медленно встал со своего складного стула, принял позу «просветленного сфинкса» и выдал всю мощь своего нового арсенала:
— Товарищ лейтенант, я вижу в вашем вопросе некую амби-ВАЛЕТ-ность, — Марат прищурился, обдавая участкового густой волной «Шипра». — С одной стороны, вы — закон, а с другой — жертва обывательских сплетен. Моё использование парфюма — это не пытка, а экзистенциальный прецедент по дезинфекции духовного пространства.
Участковый Сергеев на секунду завис. Он явно пытался сообразить, по какой статье КОАП проходит «амби-ВАЛЕТ-ность» и нужно ли вызывать санитаров.
— Чего? — наконец выдавил он. — Какой еще прецедент? Ты мне мозг не пудри, Марат. Пахло бензином и елкой на весь квартал!
— Именно! — Марат торжествующе поднял палец. — Это была галантная дезориентация грызунов и маргинальных элементов! Я создаю здесь атмосферу высокой культуры, а вы пытаетесь загнать мой интеллект в рамки протокольной серости. Поймите, Сергеев, закон — это субстанция, а я — её ночной модератор.
Сергеев потер переносицу. Он понял, что если продолжит этот диалог, то к концу смены сам начнет видеть «детерминизм» в куче мусора у забора.
— Ладно, модератор хренов... — вздохнул участковый. — Чтобы больше никакого «Шипра» на животных. И это... прецеденты свои при себе держи, а то я тебе такую «субстанцию» выпишу — до утра не дефрагментируешься.
Когда Сергеев ушел, Марат повернулся ко мне, сияя как начищенный чайник.
— Видал, Айрат? — прошептал он. — Видал, как он стушевался? Это и есть сила слова! У него в глазах прямо когнитивный диссонанс забился, как муха в стакане. С законом надо разговаривать на языке высших сфер, тогда закон понимает, что перед ним не просто охранник, а интеллектуальный монолит.
Марат с чувством выполненного долга открыл тетрадь и жирно подчеркнул слово «амби-ВАЛЕТ-ность». Теперь он точно знал: двор под надежной, научно обоснованной защитой.


Эпизод 7. Геополитический детерминизм


Вечером у шлагбаума Марат выглядел не просто торжественно — он выглядел как человек, который только что расшифровал геном судьбы. В руках он сжимал пожелтевший номер «Вестника приусадебного хозяйства», но по тому, как он впивался глазами в статью о разведении кабачков, было ясно: Марат видит там секретные шифры мирового правительства и, возможно, план застройки Луны.
— Слушай сюда, Айрат, — прошептал он, едва я сократил дистанцию. — Ситуация в мире сейчас — полная дискредитация пространства. Мы катимся в бездну, и притом — на лысой резине.
— Ого. Это как? — я привычно включил режим внимательного слушателя.
— А вот так! — Марат ткнул пальцем куда-то в сторону созвездия Большой Медведицы, едва не попав в глаз пролетающему майскому жуку. — Всё из-за островов. Все эти политики, они же как дети: дерутся за суверенитет, за клочки суши. А это — тупиковая ветвь геополитической эволюции! Воевать надо не за землю, а за атмосферные потоки.
Он огляделся, проверяя, не подслушивают ли нас агенты иностранных спецслужб в лице дворовой кошки.
— Я вчера схему нарисовал в тетрадке, — продолжал он, понизив голос до заговорщицкого хрипа. — Если вдоль всей границы поставить огромные промышленные вентиляторы, можно сдувать все санкции обратно! Прямо к ним в порты. Они нам — пакет ограничений, а мы им — мощный поток восточного ветра. Это называется «ветряная дипломатия». А если заправить эти вентиляторы освежителем «Морской бриз», то мы еще и имидж страны на международной арене подтянем.
Марат смачно сплюнул на щербатый асфальт и добавил с глубокой, почти античной горечью:
— Но министры меня не слышат. Им выгодно, чтобы мы жили в вакууме недопонимания. Я им в телеграм-канал правительства пишу: «Господа, очнитесь! Почитайте Конфуция в моем авторском переводе!». Там же черным по белому, в подтексте, сказано: «Кто шлагбаум вовремя не закроет, тот страну от алЫчности не сбережет».
— И что, — спросил я, — ответили?
— Молчат, — Марат сурово поджал губы. — Видимо, переваривают масштаб. Мои идеи, Айрат, имеют трансцендентный характер. Чтобы их осознать, нужно иметь мозг, не затуманенный элитными напитками, а закаленный сырой гречей. А они там, в столицах, небось, сахар в чай кладут кусками. Вот нейроны-то и не контачат.
Он свернул газету в плотную трубку, словно маршальский жезл, и сурово посмотрел на въезжающую во двор «Ладу».
— Видишь? — кивнул он на машину. — Едет. А ведь каждый такой заезд — это маленькая модель государственного вторжения. И если я, как гарант локальной стабильности, его не проконтролирую, то начнется хаос. Глобальный хаос в масштабах одного ТСЖ.
Марат подошел к пульту, нажал на кнопку с таким видом, будто запускал баллистическую ракету, и, когда шлагбаум медленно пополз вверх, величественно произнес вслед водителю:
— Езжай, сын мой. Но помни: атмосферные потоки не прощают ошибок!


Эпизод 8. Психология хвоста


Вечером я застал Марата за занятием, которое в любом другом месте закончилось бы приездом неотложки. Наш «министр ночных речей» стоял на четвереньках в пыли, прямо напротив дворового пса Шарика. Его лицо, обычно выражавшее лишь сонную мудрость, сейчас превратилось в маску предельной концентрации: глаза выпучены, брови сведены к переносице, дыхание замерло. Он пристально смотрел собаке в глаза, не мигая уже минуты три.
Шарик, флегматичный пес, переживший в этом дворе трех участковых и две смены асфальта, к причудам Марата относился с буддийским спокойствием. Он просто широко зевнул, продемонстрировав Марату всё свое нёбо, и потянулся, разминая кости.
— Тише, Айрат, — прошипел Марат, не поворачивая головы, — не спугни ментальный контакт! Сейчас решается вопрос о властвовании над биосферой нашего ТСЖ.
— Дрессируешь? — шепотом спросил я, стараясь не наступить на «линию силы», протянутую между ними.
— Бери выше! — Марат наконец поднялся, кряхтя и отряхивая брюки с таким видом, будто он только что сошел с горы Синай. — Я интегрирую его в вертикаль иерархии. Собака — это ведь кто? Это бывший волк, который разочаровался в демократии и лесных вольностях. Ей не нужны твои «дай лапу» и «сидеть». Ей нужен вождь, мощный альфа-самец с печатью интеллекта на челе и запахом колбасы в кармане.
Марат принял позу Наполеона (или, по крайней мере, того, как он его себе представлял), выпятив живот и засунув руку за борт засаленного кителя.
— Я применяю секретную методику тибетских монахов, доработанную в застенках спецназа ГРУ, — наставительно произнес он. — Называется «Взгляд кобры под прикрытием». Суть в том, чтобы подавить волю зверя через оптический нерв. Если собака отвела глаза — всё, она капитулировала, она признала в тебе как минимум министра обороны. Если зарычала — значит, у неё случился когнитивный диссонанс от масштаба твоей крутости. Она просто не понимает, как в одном человеке может уместиться столько харизмы.
— А если укусит, Марат? — с сомнением спросил я, глядя на внушительные зубы Шарика.
— Это высшая степень признания! — Марат даже глазом не моргнул. — Это, Айрат, трансфузия лидерства. Она просто хочет забрать часть моей пассионарности через кровь. Но Шарик меня слишком боится для такого интима. Видел, как он зевнул?
— Видел. Похоже, ему скучно.
— Ошибка дилетанта! — Марат снисходительно похлопал меня по плечу. — В мире хищников зевота — это маскировочный трепет. Он так скрывает паническую атаку перед моей дедукцией. Его подсознание кричит: «О боже, этот человек знает тайну мироздания и где спрятаны кости!», а наружу он выдает скуку. Это же психология хвоста, первый курс академии выживания.
Шарик в этот момент лениво поднялся и, не оглядываясь, побрел в сторону мусорных баков. Марат проводил его торжествующим взглядом.
— Пошел докладывать своим, — резюмировал он. — Завтра все собаки района будут знать: на объекте — доминант. Вечером жду делегацию. Главное, чтобы коты не прознали, а то начнется межвидовая амби-ВАЛЕТ-ность, а у меня еще греча не ферментизировалась.


Эпизод 9. ТЕХНО-МАГНЕТИЗМ


Это был вечер великого противостояния человека и бездушного механизма. У автоматических ворот на въезде случился, как выразился Марат, «электронный паралич». Датчик заклинило, и створки ворот замерли в двусмысленном положении — ни туда, ни сюда, как раз на ширину одной очень алЫчной кошки.
Возле ворот уже собралась кавалькада из трех иномарок, водители которых яростно сигналили, нарушая ночной покой и духовный гомеостаз Марата.
— Не шумите, жертвы цивилизации! — крикнул Марат, выходя из будки с тетрадкой под мышкой. — Вы только усугубляете метафизический затор!
Он подошел к воротам, отстранил пытавшегося помочь водителя «Мерседеса» и внимательно осмотрел фотоэлемент.
— Тут дело не в контактах, Айрат, — прошептал он мне, когда я подошел поглазеть на зрелище. — Тут налицо саботаж материи. Железо почувствовало слабость предыдущей смены и решило объявить суверенитет. Но оно не знает, что сегодня заступил я.
Марат встал в ту же позу, что и перед Шариком — на полусогнутых, выставив вперед подбородок. Он вплотную приблизился к лазерному датчику и вперился в него своим фирменным «взглядом кобры».
— Марат, это же железка, — рискнул заметить я. — На неё биологические методы не действуют.
— Ошибка! — отрезал Марат, не сводя глаз с красного огонька. — Вся материя состоит из атомов. А атомы — они всё чуют. Сейчас я создаю поле интеллектуального давления. Я передаю этому фотоэлементу импульс своей воли. Если он не откроется через минуту — значит, его атомы вошли в стадию перманентного упрямства, и тогда придется применять экзорцизм.
Прошла минута. Водители начали выходить из машин, подбирая слова, в которых «амби-валет-ность» была самым приличным термином. Марат стоял неподвижно, его лицо покраснело от натуги, а в глазах читалась такая мощь, что, казалось, ворота должны были не просто открыться, а испариться.
И тут — о чудо! — где-то в недрах механизма что-то щелкнуло, и створка медленно поползла в сторону.
Марат выпрямился, небрежно отряхнул китель и бросил на водителей взгляд, полный божественного превосходства.
— Проезжайте, — бросил он величественно. — Я договорился с их молекулярным составом. Но учтите: ворота признали только мой авторитет. Если будете хамить — зажмут так, что никакой детерминизм не спасет.
Когда машины проехали, Марат повернулся ко мне, вытирая пот со лба.
— Видал, Айрат? Это был техно-кинез. Механизм понял, что я вижу его насквозь, до самой последней гайки. Он испугался, что я применю к нему методику «Шипра» и разберу на запчасти ради стартапа.
Он заговорщицки подмигнул и добавил:
— На самом деле, я там ногой по щитку незаметно стукнул в нужной амплитуде. Но это, брат, тоже часть «взгляда кобры». Главное — создать видимость тотального доминирования над реальностью. А физика — это так, для отвода глаз.
Марат довольный собой вернулся в будку, чтобы вписать в словарь новое слово: «ТЕХНО-МАГНЕТИЗМ — способность гнуть железо силой взгляда и правого сапога».



Эпизод 10. КАРМИЧЕСКИЙ ДОМОФОН



Идея с домофонами зрела в голове Марата давно. Он считал, что обычный цифровой код — это «пережиток аналогового рабства», который позволяет проникать в подъезд любому, у кого есть пальцы.
На следующий вечер я застал его у подъезда №3. Марат свинчивал панель домофона, вооружившись кухонным ножом и неиссякаемым запасом энтузиазма.
— Решил лишить жильцов связи с миром, Марат? — спросил я.
— Я перевожу их на новый уровень безопасности, Айрат! — Марат даже не обернулся, ковыряя провода. — Обычный домофон — это дыра в пространстве. Я же внедряю систему «Кармической Идентификации».
— Это как? По отпечатку ауры?
— Почти! — Марат выпрямился, победно потряхивая мотком синей изоленты. — Я перепрограммирую его на вибрационный индекс. Человек подходит, прикладывает лоб к панели, и домофон считывает его намерения. Если у тебя в голове «алЫчные» мысли или ты идешь к соседу занять денег без отдачи — замок не сработает. Это называется «духовный фильтр».
Он приклеил кусок изоленты прямо поверх кнопок и написал на ней маркером: «СЛУШАТЬ СЕРДЦЕМ».
— Но Марат, люди просто хотят попасть домой. У них сумки, дети, картошка...
— Вот в этом и проблема! — Марат наставительно поднял палец. — Они бегут, суетятся, нарушают статику бытия. А мой домофон заставит их остановиться. Пока ты не войдешь в состояние «благостного покоя», дверь не откроется. Я это называю «принудительная медитация на пороге».
В этот момент к подъезду подошла баба Люба с двумя тяжелыми сумками. Она привычно потянулась к кнопкам, наткнулась на изоленту и замерла.
— Маратка, ирод, ты чего опять нахимичил? — закричала она. — Открывай живо, у меня минтай тает!
— Любовь свет-Никитична! — Марат принял вид сурового, но справедливого божества. — Ваш минтай — это тлен. Вы сейчас находитесь в состоянии низкочастотного гнева. Домофон вас не пропустит. Дышите глубже, представьте, что вы — облако. Когда ваш кармический индекс упадет до уровня «доброй бабушки», магнит сам отпустит.
Баба Люба посмотрела на Марата, потом на сумки, потом на свой тяжелый костыль. В её глазах промелькнул такой «экзистенциальный прецедент», что даже Шарик, сидевший неподалеку, решил на всякий случай спрятаться за мусорку.
— Я те сейчас такое «облако» нарисую, что ты у меня до утра в резонансе летать будешь! — рявкнула она и со всей силы приложила костылем по железной двери.
От удара старое реле в домофоне закоротило, дверь со страшным скрежетом открылась.
Марат торжествующе повернулся ко мне:
— Видал? Сработало! Она вошла в резонанс с металлом! Её гнев стал настолько концентрированным, что система признала её своей. Это и есть победа духа над кремнием!
— Марат, она просто чуть не вынесла дверь.
— Айрат, ты мыслишь категориями физики, а я — категориями мистического реализма, — вздохнул он, любовно поправляя изоленту. — Она совершила «акт волевого прорыва». Теперь я точно знаю: мой алгоритм верен. Завтра поставлю на домофон датчик запаха. Если от человека несет «алЫчностью» или просроченным кефиром — система будет включать сирену и читать стихи Есенина в исполнении моего соседа по каморке. Это окончательно очистит наш социальный ландшафт.
Марат вернулся в будку, чтобы внести в словарь: «КАРМИЧЕСКИЙ ДОМОФОН — устройство для отделения агнцев от тех, кто не умеет пользоваться костылем».



Эпизод 11. ДЖОУЛЬ ДУШЕВНОГО ТЕПЛА



Марат давно подозревал, что местное отделение энергосбыта — это тайная масонская ложа, созданная специально для того, чтобы выкачивать из населения не только деньги, но и жизненную энергию. Его задело за живое, когда в квитанции за прошлый месяц он увидел цифру, которая никак не соотносилась с его аскетичным образом жизни (лампочка в 40 ватт и старый кипятильник).
— Айрат, ты глянь на этот финансовый сюрреализм, — сказал он мне, размахивая квитанцией, как флагом на баррикадах. — Они считают киловатты. Но киловатт — это же пустая оболочка! Это как мерить любовь количеством съеденных пельменей.
— А в чем же надо мерить, Марат? — я приготовился к лекции по новой энергетике.
— В «джоулях душевного тепла», брат! — Марат вытащил из-за уха огрызок химического карандаша. — Я разработал формулу энерго-гуманизма. Вот смотри: если баба Люба весь вечер пекла пирожки и грела ими весь подъезд — почему она должна платить за свет по общему тарифу? Она же сама — живой радиатор! Её квартира излучает доброту в инфракрасном диапазоне. Это надо вычитать из счета!
Он разложил на колене листок и начал чертить круги, похожие на кабачки из его любимой газеты.
— А вот сосед из сорок пятой, — Марат сурово нахмурился. — Он же злой как собака. Постоянно сверлит стену и матерится. Его дрель вырабатывает не только шум, но и деструктивные вибрации, которые разрушают наш общий кармический фон. Я рассчитал: один час его сверления обходится дому в триста лишних рублей за «амортизацию коллективной души». Это называется «налог на ментальную копоть».
— Марат, бухгалтерия ТСЖ тебя проклянет. У них программы на такое не рассчитаны.
— Бухгалтерия — это храм алЫчности! — отрезал он. — Я завтра пойду к ним с рационализаторским предложением. Мы установим в каждом щитке мой авторский «совесте-мер».
— И как он работает?
— На принципе био-магнитного резонанса! — Марат воодушевился. — Подходишь ты к счетчику, а он чувствует: если ты сегодня сделал доброе дело, например, не плюнул в лифте — диск крутится медленнее. А если затаил обиду на правительство или не ферментизировал гречу — счетчик начинает мотать так, будто ты у себя дома алюминиевый завод открыл. Это же справедливость в чистом эфире!
Он мечтательно посмотрел на тусклую лампочку в своей будке.
— Я уже пересчитал свою квитанцию. Согласно моим джоулям тепла, которые я выделил, охраняя покой граждан от атмосферных потоков, ТСЖ теперь должно мне три тысячи рублей и мешок сахара. Но сахар я не возьму — помнишь, да? Это смерть для интеллекта. Пусть отдают гречей.
Марат аккуратно вписал в свою тетрадь: «ДЖОУЛЬ ДУШЕВНОГО ТЕПЛА — единица измерения, позволяющая послать бухгалтерию в глубокий нокаут».
— Пойду, — сказал он, вставая, — загляну в бухгалтерию. Попробую применить к ним «взгляд кобры» через окошко кассы. Если не проканает — включу «парфюмерный напор». После «Шипра» они на любые квитанции согласятся, лишь бы я ушел.


Эпизод 12. Дисбаланса небесного правосудия



Бухгалтерия ТСЖ в тот день напоминала осажденную крепость. В узком коридоре пахло пыльными папками и назревающим скандалом. Марат стоял перед окошком кассы, выпрямившись так, словно под его кителем был спрятан не живот, а как минимум свод законов Хаммурапи.
Внутри за стеклом сидела бухгалтер Элеонора Петровна — женщина, чей характер был закален в боях с неплательщиками и чья прическа напоминала застывшее цунами.
— Марат, уйди по-хорошему, — донеслось из-за стекла. — Ты мне заблокировал работу всей системы. Что это за бумажка с кружочками? Где здесь показания счетчика?
— Элеонора Петровна, — Марат прищурился, включая «взгляд кобры» на максимальную мощность. — Вы смотрите на формулу энерго-гуманизма и видите в ней только кружочки. Но это — проекция вашей финансовой амби-ВАЛЕТ-ности! Я пришел совершить акт транзакции духа в материю.
Я стоял в дверях, наблюдая, как Марат достает из кармана свой главный козырь — флакон «Шипра». Он не стал им брызгаться. Он просто открутил крышечку и поставил флакон на подоконник окошка, как химическую бомбу замедленного действия.
— Слушайте внимательно, — провозгласил он, когда по коридору поплыл густой аромат «советской хвои и дегтя». — Согласно моим расчетам, я за прошлый месяц выделил столько джоулей душевного тепла, что мой долг за свет самоликвидировался в астрале. Более того, я дезактивировал ментальную копоть сорок пятой квартиры своим присутствием на посту. ТСЖ обязано мне компенсацией в виде пяти килограммов сырой гречи.
Элеонора Петровна потянула носом воздух, её лицо приобрело цвет спелой свеклы. «Шипр» начал медленно, но верно растворять её волю к сопротивлению.
— Марат... — она закашлялась, прикрывая рот платком. — Убери эту гадость! У меня же астма... и вообще, это незаконно!
— Законно то, что рационально, — Марат навалился на подоконник, обдавая несчастную женщину еще и жаром своего «анаболического резонанса». — Я требую пересчета по кармическому индексу! Или я сейчас применю к вашему компьютеру техно-магнетизм, и у вас вместо баланса будут одни стихи Есенина в ведомостях отражаться!
В бухгалтерии повисла тяжелая, пропитанная одеколоном пауза. Элеонора Петровна поняла: спорить с Маратом — это всё равно что пытаться доказать шлагбауму, что он не прав. Проще сдаться.
— Ладно! — вскрикнула она, судорожно подписывая какую-то бумажку. — Я спишу тебе «общедомовые нужды» как благотворительность! Только забери свой пузырек и уйди! И гречу свою... забирай у завхоза, у него там мешок рассыпался в подсобке.
Марат величественно закрутил крышечку флакона, спрятал его в карман и повернулся ко мне. Вид у него был такой, будто он только что подписал пакт о капитуляции мирового капитала.
— Видал, Айрат? — прошептал он, выходя в коридор. — Дезориентация сработала. Она думает, что избавилась от меня, а на самом деле — она признала приоритет душевной теплоты над кассовым аппаратом. Это первый кирпич в фундамент новой экономики!
Мы вышли на свежий воздух. Марат глубоко вдохнул, поправляя кепку.
— Теперь, — сказал он, — когда с финансами покончено, надо заняться транспортной логистикой. Я заметил, что голуби во дворе гадят на машины неравномерно. Это явный признак дисбаланса небесного правосудия. Надо разработать систему «Умный голубь» на базе принудительного кормления семечками с добавлением магнетита.
Я посмотрел на Марата и понял: завтра наш двор ждет очередная стадия «просветления».


Эпизод 13. Экзистенциальная перипЕтия в вакууме недопонимания

Марат решил, что его таланту тесно в рамках одного ТСЖ. Его тянуло к структурам помощнее.
— Айрат, — сказал он, поправляя кобуру, в которой вместо пистолета лежал пульт от телевизора и полпачки сухариков, — я иду в отделение. Пора провести там семантический аудит. Полиция — это ведь карающий меч, но у меча должна быть рукоятка из чистого разума. А у них там, я чую, кризис интерпретации.
В отделении полиции дежурный капитан Галиуллин лениво заполнял журнал. Появление Марата, от которого за три метра веяло «Шипром» и «анаболическим резонансом», Галиуллин воспринял как личное оскорбление со стороны мироздания.
— Марат, — вздохнул капитан, не поднимая глаз. — Если ты опять пришел заявлять на инопланетян, которые крадут твой «атмосферный суверенитет», то иди сразу в шестой кабинет, там психиатры... то есть, эксперты.
Марат величественно положил на стойку свою тетрадь «Мировой субстанции».
— Капитан, — начал он голосом, в котором вибрировал детерминизм, — я пришел не как проситель, а как когнитивный консультант. Вы здесь работаете по старинке: протокол, опрос, задержание. Но это же линейное мышление! Вы боретесь с последствиями, а надо — с вибрационным фоном преступности.
Колесников наконец поднял голову. — С чем, прости?
— С фоном! — Марат подался вперед, обдавая дежурного жаром своей эрудиции. — Вот сидит у вас в обезьяннике гражданин. Почему он украл велосипед? Вы думаете, ради наживы? Ошибка! У него просто произошла дефрагментация совести на почве низкого содержания джоулей тепла в организме. Если вы его сейчас оштрафуете, его аура окончательно почернеет.
— И что ты предлагаешь? — Галиуллин с интересом (и легким ужасом) наблюдал, как Марат достает из кармана мешочек с сырой гречей.
— Ферментизированное правосудие! — провозгласил Марат. — Вместо допроса — сеанс «взгляда кобры». Вместо протокола — чтение моего словаря вслух. А кормить задержанных надо исключительно сырой гречей на минералке. Она восстанавливает метаболический баланс, и воровать велосипеды человеку расхочется на генетическом уровне. Зубы будут заняты гречей — не до криминала!
В этот момент в дежурку завели задержанного — помятого мужичка, который явно страдал от «алЫчности» к чужому имуществу. Марат мгновенно среагировал. Он подошел к мужичку, встал в позу «интеллектуального монолита» и вперился ему в глаза.
— Гражданин, — торжественно произнес Марат, — вы чувствуете, как ваша амби-ВАЛЕТ-ность сейчас вступает в конфликт с моим биополем? Вы осознаете, что ваш поступок — это всего лишь экзистенциальная перипетия в вакууме недопонимания?
Мужичок икнул, попятился и испуганно прижался к стене. — Начальник, — прошептал он Галиуллину, — убери этого маньяка. Я всё подпишу! И велосипед верну, и за прошлый год сознаюсь... Только пусть он на меня не смотрит так, у меня мозг... это... инфантилизируется!
Галиуллин оторопел. Десять минут Марата сэкономили три часа допроса.
— Видал, капитан? — Марат победно обернулся к дежурному. — Это называется галантное подавление воли через терминологический шок. Он теперь до утра будет думать, что такое «перипетия», и на преступление у него просто не останется оперативной памяти в голове.
Марат небрежно спрятал гречу и направился к выходу.
— Ладно, — бросил он через плечо, — консультация окончена. Запишите в отчет: «Внедрена инновационная система лингвистического конвоирования». Денег не надо. Отдадите патронами... шучу, отдадите признанием моего интеллектуального суверенитета.
Выйдя на крыльцо, Марат глубоко затянулся воздухом свободы.
— Вот видишь, Айрат, — сказал он мне. — Везде нужен профессионал. Полиция теперь — мой филиал. Завтра пойду в школу. Надо объяснить детям, что теорема Пифагора — это частный случай геополитического детерминизма катетов.



Эпизод 14. Геополитический детерминизм катетов



Марат в школе — это зрелище, которое могло бы сравниться разве что с явлением Аристотеля в магазин «Всё по 36». Он надел свой парадный китель, от которого исходил такой мощный аромат «Шипра», что школьные охранники на входе автоматически вытянулись во фрунт, приняв его за проверяющего из Министерства Глобальной Безопасности.
Мы зашли в кабинет математики как раз в разгар урока в 9-м «Б». Марат величественно отодвинул учителя в сторону, словно тот был досадной помехой в потоке вечности.
— Так, юноши и... — он прищурился на девочек, — соратницы по разуму! Слушайте сюда. Вам тут втирают про треугольники. Но Пифагор — он же был не просто математик, он был латентным геополитиком!
Класс замер. Учительница схватилась за сердце.
— Глядите на доску, — Марат взял мел и размашисто нарисовал нечто, напоминающее и кривой треугольник, и чебурек одновременно. — Гипотенуза — это трансцендентный вектор ваших амбиций. А катеты — это дисциплина и... ферментизированная воля. Если ваш правый катет короче левого, то ваша жизнь — это сплошная амби-ВАЛЕТ-ность. Вы будете ходить по кругу, как Шарик за собственным хвостом!
— Марат-абы, — робко подал голос отличник с первой парты, — но сумма квадратов катетов...
— Квадраты — это для тех, у кого мозг зацементирован сахаром! — отрезал Марат, вперив в пацана «взгляд кобры». — В реальной жизни квадраты превращаются в октаэдры судьбы. Запомни, малай: теорема Пифагора — это частный случай геополитического детерминизма катетов. Если одна страна наращивает свой катет влияния, то другая обязана удлинять гипотенузу своего суверенитета, иначе её просто накроет углом в девяносто градусов! Это же элементарная аксиома выживания.
Марат обвел класс торжествующим взглядом. Ученики сидели, открыв рты. Они впервые видели человека, который умудрился объединить геометрию с теорией заговора и запахом парикмахерской 80-х.
— А теперь — самое главное, — Марат понизил голос до шепота. — Перемена. Вы думаете, это чтобы бегать и кричать? Ошибка! Это период ферментизации знаний. В это время ваш мозг должен входить в анаболический резонанс с учебником. Кто на перемене купит в буфете булку с сахаром — тот совершит акт интеллектуального самоубийства. Только греча! Только хардкор!
В этот момент прозвенел звонок. Дети, обычно вылетающие из класса пушечными ядрами, выходили медленно, подозрительно оглядываясь на Марата.
— Видал, Айрат? — Марат победно вытер мел об штаны. — Они в шоке. У них в головах сейчас происходит когнитивная перестройка. Завтра они придут и спросят: «А где Марат-абы? Мы хотим знать правду про тангенсы и их влияние на курс валют!».
Мы вышли на школьный двор. Марат был доволен. Он чувствовал, что заложил бомбу замедленного действия под всю систему образования.
— Ну всё, — сказал он, глядя на солнце. — Образование спасено. Теперь у меня по плану — реформа здравоохранения. Пойду в поликлинику, объясню терапевту, что стетоскоп — это прибор для прослушивания эха алЫчности в легких пациента.



Эпизод 15. Фонетическая ошибка организма



Поликлиника встретила нас привычным набором: запахом хлорки, очередью из тринадцати разъяренных пенсионеров и табличкой «Приема нет», которая, по мнению Марата, была лишь «визуальной вуалью бюрократического бессилия».
Марат не стал занимать очередь. Он прошел мимо бабы Любы, которая сидела в маске и с интересом наблюдала за его передвижениями, и распахнул дверь кабинета терапевта.
— Доктор, — провозгласил Марат, даже не здороваясь, — я пришел провести клиническую дезинфекцию смыслов.
Терапевт, усталая женщина с глазами человека, который видел всё — от симуляции радикулита до попыток лечиться мочой молодого поросенка — медленно подняла голову.
— Мужчина, вы по записи?
— Я по кармическому зову, — Марат по-хозяйски присел на край стола. — Послушайте, голубушка. Вы тут лечите людей таблетками, но таблетка — это же химический протез! Вы подавляете симптомы, но не видите главной причины всех недугов — эха алЫчности в бронхах пациента.
Терапевт посмотрела на стетоскоп, лежавший на столе, потом на Марата.
— Простите, чего эха?
— АлЫчности! — Марат взял стетоскоп так уверенно, будто это был скипетр. — Смотрите, как это работает. Когда человек хочет чужую дачу или лишнюю премию, его легкие начинают вибрировать на низких частотах. Возникает застой лимфы и духовная одышка. Вы прикладываете этот прибор к груди и слышите «хрипы». Но это не хрипы! Это стон совести, зажатой в тиски материализма.
Марат встал, надел стетоскоп (правда, дужками назад, но это лишь придало ему вид безумного гения) и приложил мембрану к своему бицепсу.
— Слышите? — спросил он, хотя слышать могла только его челюсть. — Тишина. Потому что у меня — анаболический резонанс и чистые помыслы. А у ваших пациентов в легких — сплошной детерминизм неудовлетворенности.
Терапевт, осознав, что перед ней не просто пациент, а целый «министр болтовни», решила не спорить.
— И что же вы предлагаете, коллега?
— Реформу! — Марат ударил ладонью по столу так, что подпрыгнул лоток со шпателями. — Во-первых, заменить флюорографию на аура-сканирование. Во-вторых, вместо антибиотиков выписывать «Взгляд кобры» три раза в день перед едой. И, конечно, диета. Только сырая греча на минералке. Она вымывает токсины алЫчности и создает внутри человека щелочную среду благодати.
— Послушайте, милейший, — терапевт внезапно улыбнулась, — а вы знаете, что у нас как раз вакансия санитара в отделении психопрофилактики открыта? Там ваши методы будут... в самом резонансе.
Марат гордо выпрямился, снимая стетоскоп.
— Санитар — это слишком мелко. Я — метафизический диагност. Но я ценю ваше стремление к сотрудничеству. Запишите в мою карту: «Здоров по всем параметрам, включая когнитивную мощь».
Мы вышли в коридор. Очередь завороженно молчала. Марат подошел к бабе Любе и доверительно шепнул:
— Любовь свет-Никитична, не слушайте их. Кашель — это просто ваша душа пытается вытолкнуть лишние мысли о повышении пенсии. Дышите через левую ноздрю и думайте о вакууме.
Баба Люба перекрестилась, а Марат, сияя от собственной значимости, направился к выходу.
— Видал, Айрат? — сказал он мне на крыльце. — Она меня услышала. Теперь медицина в этом районе пойдет по вектору просветления.
Он заглянул в свою тетрадь и решительно перечеркнул раздел «Болезни».
— Больше не актуально, — резюмировал он. — Все болезни — это просто фонетическая ошибка организма.


Эпизод 16. Тектонический сдвиг в институте брака



Марат в ЗАГСе — это не просто визит, это тектонический сдвиг в институте брака. Он надел свой самый чистый китель (тот, где пятно от борща напоминало очертания Австралии) и ворвался в зал торжественных регистраций с решимостью человека, знающего, где у Амура кнопка «выкл».
Там как раз готовились сочетаться браком двое молодых: жених в тесном костюме и невеста, чье платье было настолько пышным, что в нем могла бы спрятаться небольшая диверсионная группа.
— Стоять! — Марат вскинул руку, прерывая марш Мендельсона на самой пафосной ноте. — Вы что творите? Вы же совершаете несанкционированное слияние биополей без предварительной сверки индексов!
Регистраторша, дама в очках и с голосом, отточенным на тысячах «согласны ли вы», поперхнулась речью.
— Мужчина, вы кто? Родственник со стороны свидетелей?
— Я — эксперт по семантической совместимости, — Марат подошел к паре, доставая свой флакон «Шипра». — Любовь, граждане — это не штамп в паспорте. Это когда ваши кармические испарения входят в резонанс, а не в конфронтацию.
Он бесцеремонно подошел к жениху и сделал глубокий вдох.
— Так... Чувствую запах страха и... утреннего бутерброда с колбасой. Это алЫчный фон.
Затем он повернулся к невесте.
— А тут у нас — избыточный детерминизм ожиданий. Вы же его через два месяца начнете «модерировать» похлеще, чем моя жена меня!
— Послушайте, — возмутился жених, — у нас свадьба!
— У вас — экзистенциальная перипЕтия с непредсказуемым финалом! — отрезал Марат. — Я предлагаю внедрить систему «Ольфакторный замок». Если вы оба не можете вынести запах моего «Шипра» в течение десяти минут — значит, ваша совместимость ниже, чем у кошки с пылесосом.
Он щедро плеснул одеколоном на ковровую дорожку. В зале повисла такая густая атмосфера, что даже искусственные цветы на стенах, казалось, начали терять сознание.
— Вот! — торжествовал Марат. — Видите? Невеста сморщилась — это её духовный фильтр протестует против истины. А жених затаил дыхание — это типичная инфантилизация ответственности. Как вы собираетесь делить ипотеку, если у вас нет единого вибрационного базиса?
Регистраторша начала судорожно махать папкой, пытаясь разогнать «аромат истины».
— Охрана! Выведите этого... философа!
— Не надо охраны! — Марат величественно отступил к дверям. — Я ухожу. Но помните: без ферментизированной верности и понимания «психологии хвоста» ваш брак — это просто дискредитация пространства на двенадцати квадратных метрах кухни!
Мы вышли на крыльцо. Жених и невеста внутри, кажется, начали спорить о том, кто позвал «этого сумасшедшего», что Марат расценил как первый успех.
— Видал, Айрат? — Марат довольно потер руки. — Я посеял в них зерно сомнения. А сомнение — это мать интеллектуального суверенитета. Завтра они придут ко мне на пост, чтобы я им рассчитал график благоприятного зачатия по фазам луны и расписанию электричек.
Он открыл свою тетрадь на последней странице.
— Всё, Айрат. Мир проинспектирован. Остался только один объект, требующий моего вмешательства.
— Какой, Марат?
— Администрация президента, — он серьезно посмотрел на меня. — Чую, там без моего «взгляда кобры» вообще ничего не решается. Пора выводить «ветряную дипломатию» на межгалактический уровень.
Я посмотрел на Марата, который уже начал сворачивать свою тетрадь с таким видом, будто это был секретный ядерный чемоданчик, и понял: надо действовать тонко. Если этот «интеллектуальный монолит» сейчас двинется на Москву, столица рискует захлебнуться в «Шипре» еще на подступах к кольцевой.
— Марат, постой, — я осторожно коснулся его плеча. — Ты же понимает, что сейчас — самый неудачный момент для трансцендентного десанта.
Марат замер, его рука, уже тянувшаяся за авоськой с ферментированной гречей, остановилась.
— Это еще почему? Ты что, Айрат, не веришь в мой биомагнитный авторитет?
— Напротив, Марат! — я сделал максимально серьезное лицо. — Я боюсь, что Администрация к тебе просто не готова. У них там сейчас, понимаешь, период институциональной акклиматизации. Если ты явишься туда со своей «ветряной дипломатией» прямо сейчас, у них случится такой когнитивный передоз, что вся вертикаль власти войдет в состояние «перипетии». Страна просто перестанет управляться от восторга!
Марат нахмурился, обдумывая мои слова.
— Ты хочешь сказать, — медленно произнес он, — что мой интеллект может вызвать структурный коллапс из-за неподготовленности их рецепторов?
— Именно! — подхватил я. — Это как дать младенцу сырую гречу на минералке. Вкусно? Да. Полезно? Безусловно. Но зубы-то еще не выросли! Им нужно время, чтобы дорасти до твоего словаря. Если ты сейчас применишь «взгляд кобры» к министрам, они же все разом уйдут в монастырь или в «мышечную медитацию». Кто тогда будет за шлагбаумом в масштабах страны следить?
Марат тяжело вздохнул и присел на край бетонного парапета ЗАГСа.
— Логично, — пробормотал он. — Ты прав, Айрат. Народ — он же как пластилин, а я — как... как микроволновка. Если сразу на максимум — всё потечет. Нужна постепенная термическая обработка сознания.
Он посмотрел на меня с глубокой, почти государственной тревогой в глазах.
— Но учти: повременить — не значит забыть. Это нужно обязательно, Айрат. Ради процветания. Ради того, чтобы каждый гражданин знал разницу между алЫчностью и амби-валет-ностью. Если я не внедрю «ветряную дипломатию» в ближайшие пару лет, нас сожрет атмосферный вакуум бездуховности. Я это делаю не для себя, я — лишь инструмент в руках мировой субстанции.
— Конечно, Марат. Мы просто подождем, пока они накопят достаточно джоулей тепла.
— Ладно, — Марат решительно встал и поправил кепку. — Пойду тогда пока на Шарике потренирую методику удаленного внушения. А администрация... пусть пока живут в неведении. Но пусть знают: Марат бдит. Марат — это статический гарант, который всегда на посту.
Он величественно зашагал в сторону нашей будки, оставляя за собой шлейф «Шипра» и незыблемой уверенности в том, что судьба страны сейчас находится в надежном режиме «ожидания».


Эпизод 17. Карта Ментальных Угроз



На следующее дежурство Марат превзошел сам себя. Прямо перед будкой, на единственном ровном пятачке асфальта, он развернул полевой штаб. Мелом, позаимствованным в школе («в счет будущих консультаций»), он расчертил землю на сектора, а сверху набросал обрывки газет, прижав их камнями, чтобы «враждебные вихри» не нарушили геометрию замысла.
— Не наступай на сорок пятую квартиру! — гаркнул он, когда я подошел. — Там сейчас зона повышенной сейсмической алЫчности.
— Что это, Марат? Генплан захвата ЖЭКа?
— Это Карта Ментальных Угроз (КМУ-1), — Марат вытер вспотевший лоб, оставив на нем белую полосу мела, похожую на боевой окрас команчей. — Я провел ревизию нашего локального пространства. Мир, Айрат, — это не только березы и шлагбаум. Это сеть психотропных воронкообразований.
Он ткнул пальцем в обрывок газеты с заголовком «Цены на ЖКХ вырастут».
— Вот здесь, у подъезда номер два, я обнаружил депрессивный разлом. Видишь, как голубь пролетает это место по дуге? Это потому, что там баба Люба вчера обсуждала свои болезни с соседкой. Они создали такое облако экзистенциального пессимизма, что у любого прохожего уровень тестостерона падает до нуля за три секунды.
— И как ты с этим борешься? — спросил я, разглядывая странные стрелочки, ведущие от мусорных баков к трансформаторной будке.
— Я выстраиваю лингвистические редуты, — Марат победно сверкнул глазами. — В центре каждого разлома я мысленно произношу слово «эпистемология». Оно, Айрат, работает как антивирус. У него такие острые согласные, что они протыкают пузырь уныния.
Он подвел меня к стрелочке, указывающей на гаражи.
— А здесь у нас — зона фантомной агрессии. Мужики там чинят «Жигули» и ругаются матом. Это загрязняет эфир. Я решил применить там методику «акустического замещения». Я им вчера через форточку полчаса читал перечень слов на букву «П» из моего словаря. Они так обалдели от слова «пассионарность», что забыли, куда ключ на тринадцать положили. Тишина стояла — хоть гимн записывай!
Марат выпрямился, окинул взглядом свою карту и вдруг замер, прислушиваясь к шороху в кустах.
— Слышишь? Это вибрационный диссонанс. Кажется, со стороны детской площадки надвигается фронт инфантильного хаоса. Дети, Айрат, — это маленькие генераторы неконтролируемой энергии. Если их не заземлить через осознание «теоремы катетов», они нам всю карту затопчут.
Он схватил мелок и быстро дорисовал в углу жирный крест.
— Всё. Я поставил там ментальный блок. Теперь любой ребенок, который захочет там закричать, почувствует внезапное желание почитать Достоевского. Это и есть административный ресурс духа.
Марат захлопнул тетрадь и посмотрел на небо, где медленно плыло одинокое облако.
— Пока Администрация Президента спит, я здесь, в отдельно взятом дворе, создаю модель идеального сосуществования материи и мысли. ПонЯл?
— ПонЯл, Марат. Ты — наш локальный архитектор реальности.
— Именно, — самодовольно крякнул он. — Ладно, Айрат, иди. Мне еще нужно синхронизировать фазы забора с циклом «взгляда кобры». А то, я чувствую, забор сегодня как-то амби-ВАЛЕТ-но поскрипывает...



Эпизод 18. «Сонный патруль»



Марат ждал меня у входа в свою «цитадель», вооружившись огромным планшетом из куска фанеры, на котором кнопкой был приколот чистый лист формата А4. Вид у него был такой, будто он только что вернулся из разведки в глубокое подсознание всего микрорайона.
— Айрат, — прошептал он, едва я переступил незримую черту его «ментального блока», — мы на пороге великого разоблачения. Я начал инвентаризацию сновидений.
— Марат, — я постарался придать голосу оттенок здорового скепсиса, — ты что, теперь еще и в чужие сны без визы проникаешь? Это же нарушение суверенитета подушки!
— Это не нарушение, это профилактическая цензура образов, — Марат наставительно поднял карандаш. — Я заметил, что жильцы по утрам выходят из подъезда подозрительно помятые. Один зевает с подтекстом, другой оглядывается с явной амби-ВАЛЕТ-ностью в зрачках. Это значит что? Это значит, что ночью их мозг посещают агенты хаоса.
Он подвел меня к списку фамилий, напротив которых стояли странные пометки: «Зебра», «Шлагбаум в огне», «Падение в вакуум».
— Вот взять соседа из двенадцатой, — Марат ткнул пальцем в бумагу. — Я его сегодня у подъезда «взял в оборот». Спрашиваю: «Что видел в объятиях Морфея?». А он мне: «Да ерунда какая-то, Марат, будто я на гигантском пельмене через океан плыву».
— И какой диагноз?
— Гастрономический эскапизм в острой фазе! — Марат торжествующе хлопнул ладонью по фанере. — Человек не хочет решать проблемы реальности, он прячется в тесте! Это же скрытый саботаж нашей стабильности. Если все начнут летать на пельменях, кто будет верить в «ветряную дипломатию»?
Марат заговорщицки понизил голос:
— Я разработал систему «Сонный патруль». Перед тем как лечь, каждый жилец должен прочитать мой аффирмационный вкладыш: «Я — часть субстанции, мой сон — это вклад в ВВП страны». Это создает фильтр для кошмаров. Если тебе снится что-то не по уставу — например, что ты уволился и уехал на Бали — мой вкладыш должен вызвать у тебя во сне резкий запах «Шипра». Это как холодный душ для совести.
— А если им снишься ты, Марат?
Он на секунду замер, и на его лице отразилась борьба между скромностью и осознанием собственного величия.
— Если им снюсь я, Айрат, значит, их подсознание ищет вертикаль опоры. Это высшая форма доверия к модератору. Я в таких снах обычно являюсь в образе светящегося охранника с золотым ключом от всех истин. Это нормально. Это укрепляет психологическую монолитность нашего двора.
Марат аккуратно свернул свой список.
— Сегодня ночью проведу контрольный замер. Включу в будке радио на частоте «белого шума» — это поможет мне войти в резонанс с коллективным бессознательным. Если учую, что кто-то видит сны с зарубежным уклоном — завтра же выпишу ему штрафную порцию сырой гречи. Для заземления.
Он посмотрел на свои часы, которые всегда спешили на пятнадцать минут («чтобы опережать детерминизм времени»).
— Пора, — сказал он. — Иди домой, Айрат. И помни: если увидишь во сне огромный шлагбаум, преграждающий путь в бездну — не пугайся. Это я тебя страхую.



Эпизод 19. «ВЕРХОВНЫЙ МОДЕРАТОР РЕАЛЬНОСТИ»



Утро во дворе началось не с кофе, а с резкого свиста. Марат стоял в центре своей меловой карты, облаченный в парадный китель, и держал в руках кухонный таймер. На его груди, рядом с флаконом «Шипра», теперь красовался бейдж, вырезанный из коробки от обуви: «ВЕРХОВНЫЙ МОДЕРАТОР РЕАЛЬНОСТИ».
— Так, просыпаемся, жертвы сонного либерализма! — выкрикнул он, когда из подъезда показались первые жильцы. — Проходим на аура-контроль!
Жильцы, еще не успевшие вбросить в себя утреннюю дозу кофеина, жались к стенам. Первым под раздачу попал интеллигентного вида мужчина из шестнадцатой квартиры, которого Марат называл «носителем избыточной рефлексии».
— Стоять, Савельич! — Марат преградил ему путь своим планшетом. — Смотреть мне в переносицу. Будем вычислять твой индекс ночной лояльности. Что видел? Признавайся добровольно, пока я не применил дедуктивный захват.
Савельич, моргая опухшими глазами, пробормотал:
— Марат, ну имей совесть... Теща снилась. Будто она на меня с веником охотится по всему огороду.
Марат мгновенно сделал пометку в журнале:
— Так и запишем: «Подсознательный мазохизм на почве аграрного детерминизма». Теща в твоем сне, Савельич — это символ карающей десницы ЖЭКа. Ты чувствуешь вину за неоплаченный вывоз мусора, и твоя совесть трансформировала её в веник. Пройди к скамейке, подыши парами «Шипра» три минуты. Тебе нужно смыть этот позор с эфирного тела.
Следующей была баба Люба. Она шла к магазину, решительно настроенная игнорировать любые метафизические преграды.
— Любовь свет-Никитична! — Марат загородил ей дорогу, приняв позу «интеллектуального шлагбаума». — Ваша аура сегодня подозрительно розовая. Это явный признак инфантильного оптимизма. Неужели опять снились скидки на сахар?
— Тьфу на тебя, Маратка! — баба Люба замахнулась сумкой. — Снилось мне, что я тебя в этой будке заколотила и сверху гречей засыпала, чтоб не вылез!
Марат даже не шелохнулся. Он торжествующе посмотрел на меня:
— Видал, Айрат? Это же апофеоз коллективной защиты! Её мозг пытается изолировать источник истины, чтобы продолжать жить в вакууме неведения. Это называется «сонный сепаратизм». Классический случай.
Он повернулся к опешившей бабе Любе:
— Вы, Любовь свет-Никитична, сейчас находитесь в состоянии агрессивной ферментизации. Идите, но помните: я заколочен только в вашем воображении. В реальности я — незыблемый монолит, который видит ваши сны даже сквозь кирпичную кладку!
Когда поток жильцов схлынул, Марат устало присел на свой складной стул.
— Тяжело, Айрат. Народ зашлакован образами. У одного пельмени, у другой веники... Нет в них геополитического масштаба. Никто не видел во сне реформу ООН или хотя бы новый вид морозостойкого кабачка.
Он посмотрел на свою карту, уже изрядно подзатертую подошвами сонных жильцов.
— Придется усиливать сигнал. Ночью поставлю в будке старую катушку от электроплитки. Буду транслировать им в сны коротковолновые импульсы галантности. Пусть привыкают к высокому штилю, даже когда пускают слюни в подушку.
Марат достал карандаш и жирно написал в тетради: «ПАРАД ПРОСНУВШИХСЯ — процедура отделения честных мечтателей от латентных саботажников».
— Ну что, — он подмигнул мне, — пойдем проверим мусорные баки? Чую, там ночью произошла антропологическая диверсия — кто-то выбросил упаковку от импортного йогурта. Это же прямой вызов нашему атмосферному суверенитету!


Эпизод 20. Анализ бытовых отходов



Марат стоял у контейнеров с таким видом, будто проводил раскопки в Долине Царей, только вместо золотых масок его интересовали улики потребительского коллаборационизма. В руках он сжимал длинный медицинский пинцет, выпрошенный у той самой терапевта под предлогом «извлечения заноз из тела реальности».
— Смотри, Айрат, — Марат брезгливо подцепил пинцетом яркую баночку из-под греческого йогурта. — Видишь этот глянцевый дизайн? Это же троянский конь глобализма. Кто-то в нашем дворе тайно питается продуктами, не прошедшими нашу внутреннюю ферментацию.
— Марат, это просто завтрак из супермаркета, — вздохнул я. — Люди хотят разнообразия.
— Разнообразие — это эстетическая ловушка для слабых духом! — Марат поднес баночку к глазам, словно пытался разглядеть на ней отпечатки пальцев рептилоидов. — Сегодня ты ешь йогурт с кусочками маракуйи, а завтра просыпаешься с желанием пересмотреть границы нашего ТСЖ. Это диверсия на уровне микрофлоры.
Он аккуратно разложил свои находки на чистом куске картона, формируя нечто вроде «алтаря обличений».

Мусорная аналитика Марата


Улика
Категория угрозы
Вердикт Гроссмейстера
Упаковка от импортного сыра
Экономический гедонизм
Попытка подкупа вкусовых рецепторов в обход совести.
Пустая коробка из-под пиццы
Углеводный хаос
Сигнал о лени и нежелании варить идеологически верную гречу.
Чек из магазина косметики
Парфюмерная конкуренция
Попытка перебить аромат «Шипра» посторонними эссенциями.


— Вот он, эпицентр заразы! — Марат указал пинцетом на чек. — Кто-то купил духи с запахом «Вербены и лаванды». Это же ольфакторный террор! Они хотят дезориентировать мой «взгляд кобры» нежными цветочными нотами. Но мой нос, Айрат, настроен на частоту истины. Я вычислю владельца по амби-Валет-ному шлейфу.
Он вдруг замер и принюхался к воздуху, как старый гончий пес.
— Чувствуешь? Со стороны пятого подъезда тянет жареным луком. Но это не простой лук... в нем слышится нотка социального протеста. Кто-то явно готовит заговор под прикрытием котлет.
Марат схватил свою тетрадь и начал быстро чертить в ней схему, напоминающую график радиоактивного заражения.
— Я составлю карту бытовой неблагонадежности. Мы сопоставим состав мусора с индексом ночных снов. Если человек видел во сне пельмень, а в мусоре у него коробка от пиццы — значит, он находится в состоянии глубокого когнитивного раскола. Его нужно немедленно пригласить в будку на сеанс «галантной дезориентации».
Он подобрал еще одну бумажку — обрывок рекламного буклета.
— «Увеличение губ со скидкой»... — прочитал он и горько усмехнулся. — Зачем увеличивать губы, когда нужно расширять горизонт планирования атмосферных потоков? Люди тратят энергию на фасад, пока их внутренний фундамент разъедает алЫчность.
Марат сложил свой пинцет и торжественно посмотрел на меня.
— Всё, Айрат. Улики собраны. Вечером устрою очную ставку с подозреваемыми. Буду подходить к каждому и невзначай спрашивать: «Как поживает ваша вербена в условиях детерминизма?». Кто покраснеет — тот и агент хаоса.


Эпизод 21. Вечернее патрулирование с Маратом


Вечер накрыл двор густыми сумерками, но для Марата это было лишь время обострения «сенсорной бдительности». Он накинул поверх кителя старый плащ, который, по его словам, обладал свойством «визуального поглощения», делая его невидимым для нечистой совести (на деле же он просто делал его похожим на подозрительный стог сена).
— Включаем режим тихого патрулирования, — прошептал Марат, пряча пинцет в рукав. — Наша задача — выявить носителей вербены и любителей заморских сыров методом внезапного семантического удара.
Мы двинулись к скамейкам у третьего подъезда. Там сидел Савельич и читал газету при свете тусклого фонаря. Марат материализовался перед ним так внезапно, что Савельич едва не проглотил очки.
— Савельич, — вкрадчиво начал Марат, наклоняясь к самому уху соседа, — скажите как на духу: не чувствуете ли вы сегодня в себе легкую фрактальную тягу к пармезану? Или, быть может, ваша кожа источает ароматы французского Прованса вопреки детерминизму нашего ЖЭКа?
Савельич медленно снял очки и посмотрел на Марата.
— Марат, какой пармезан? Я кефир пью. Доктор сказал — для микрофлоры полезно.
Марат мгновенно выпрямился и победно посмотрел на меня.
— Слышал, Айрат? «Микрофлора»! Кодовое слово. Он признает, что его внутренний мир заселен посторонними организмами. Это же биологический либерализм в чистом виде!
Мы двинулись дальше. У песочницы курила молодая дама из сорок пятой — та самая, чей чек Марат нашел в мусоре. Марат замер, раздул ноздри и начал медленно описывать вокруг неё круги, словно акула, почуявшая запах элитного парфюма.
— Мадам, — произнес он, остановившись в метре от неё, — я чувствую, что ваше присутствие в этом дворе вступает в острый конфликт с моим ольфакторным суверенитетом. От вас пахнет вербеной, а это, как известно из секретных протоколов, первый признак латентного несогласия с атмосферными потоками.
Девушка удивленно подняла бровь.
— Мужчина, вы о чем? Это духи, мне их муж подарил.
— Муж? — Марат сокрушенно покачал головкой. — Значит, у нас тут целое семейное гнездо дезориентации. Передайте супругу: когда аромат вербены встречается с мощью «Шипра», происходит аннигиляция логики. Вечером у него может случиться внезапный приступ экзистенциальной икоты. Пусть переходит на дегтярное мыло — оно укрепляет связь с почвой.
Девушка поспешила ретироваться, а Марат удовлетворенно пометил что-то в своей тетради.
— Всё, Айрат. Карта угроз подтверждена. Весь пятый подъезд заражен идеями комфорта и приятных запахов. Это серьезно. Если мы сейчас не организуем очистительный выброс «Шипра» через вентиляцию, к утру они потребуют заменить наш шлагбаум на автоматические ворота с датчиком улыбки.
Он остановился посреди двора и посмотрел на темные окна домов.
— Пора применять крайнюю меру, — торжественно объявил он. — Завтра я установлю на крыше своей будки «Генератор Смыслов». Буду через старый мегафон транслировать им в окна звуки ферментации гречи и цитаты из Конфуция в моем переводе. Мы выкурим эту вербену из их душ!


Эпизод 22. Минималистичный террор разума, или
вакуум самопознания


Я осторожно придержал Марата за рукав его «плаща-невидимки», когда он уже начал пристраивать на крышу будки старый жестяной рупор, подозрительно похожий на ведро без дна.
— Марат, постой! — я перешел на доверительный шепот. — Ты действуешь слишком прямолинейно. Ты подумал о психоакустическом рикошете?
Марат замер с мегафоном в руках.
— О чем? Айрат, не путай меня терминами, которые я еще не внес в реестр.
— О гражданской обороне, Марат! — я округлил глаза. — Твои звуки ферментации гречи — это же низкочастотный гул с элементами побулькивания. Если жильцы услышат это в пять утра из мегафона, их подсознание, отравленное вербеной, выдаст ложную интерпретацию. Они решат, что это сирена, возвещающая о начале глобального затора атмосферных потоков!
Марат нахмурился, прикладывая рупор к уху, словно пытаясь услышать в нем голос судьбы.
— Ты хочешь сказать, что они примут мой «Генератор Смыслов» за сигнал к эвакуации?
— Именно! Начнется паника, Марат. Баба Люба схватит документы и мешок сахара, Савельич выбежит в одних кальсонах, спасая подшивку «Науки и жизни», а молодежь начнет прыгать из окон, думая, что это штурм инопланетных коллекторов. Вместо просветления мы получим массовую дезинтеграцию быта. Шлагбаум просто снесут в порыве коллективного ужаса!
Марат медленно опустил мегафон. Лицо его выражало глубокую работу мысли — шестерни «интеллектуального монолита» вращались с видимым усилием.
— Хм... Индуцированный психоз на почве звуковой интерпретации... — пробормотал он, явно смакуя новую конструкцию. — Это аргумент, Айрат. Мы не можем допустить, чтобы объект пострадал от собственной тяги к истине. Если они разнесут шлагбаум, я потеряю точку опоры для своего детерминизма.
Он со вздохом положил рупор на порог будки.
— Ладно. План «Голос Истины» переводим в спящий режим. Нельзя давать им чистый звук, пока их уши не закалены тишиной. Но что тогда? Мы не можем оставить вербену безнаказанной!
— А давай действовать через визуальную суггестию? — предложил я. — Вместо звука будем использовать символы. Напишем на асфальте у каждого подъезда одно слово: «Осознай». Коротко, таинственно и никакой паники. Пусть сами додумывают в меру своей испорченности.
Марат просиял. Он схватил мелок и с любовью посмотрел на меня.
— Айрат! Это же гениально! Это минималистичный террор разума. Человек выходит, видит «Осознай» и весь день мучается: что именно? Свои грехи? Цену на масло? Или почему у него в мусоре упаковка от йогурта? Это создаст внутри них вакуум самопознания, который я потом заполню нужными смыслами.
Он решительно двинулся к первому подъезду, пригибаясь, как партизан.
— Иди отдыхай, Айрат. Сегодня ночью я буду работать мелком. К утру наш двор превратится в философский лабиринт. А если кто спросит — скажем, что это следы работы тайного комитета по проверке когнитивной готовности.



Эпизод 23. Стрелочный детерминизм


Ночь прошла в режиме «стелс-философии». Марат, вооружившись мелком и неиссякаемым запасом мистического рвения, ползал по двору, оставляя свои метки. К утру двор напоминал место проведения тайного съезда аскетов-рационализаторов.
Когда рассвело, я вышел во двор и обнаружил, что Марат не ограничился одним словом. Возле каждого слова «ОСОЗНАЙ» теперь красовалась жирная, агрессивная стрелка, которая, изгибаясь под немыслимыми углами и огибая лужи, неизменно указывала в одну точку — на будку охранника.
На самой будке Марат приклеил плакат, нарисованный на обороте старых обоев:

«ЦЕНТР ВЫДАЧИ ГОТОВЫХ СМЫСЛОВ. РАБОТАЕМ БЕЗ ВЫХОДНЫХ И АМБИВАЛЕНТНОСТИ».

— Марат, — позвал я, заглядывая в окошко. — Ты зачем весь двор в указатель превратил? Это же похоже на квест «Найди своего гуру или умри от стыда».
Марат, с лицом, серым от меловой пыли и бессонницы, но со взором горящим, поднял палец:
— Это навигатор спасения, Айрат! Человек — существо ленивое. Ты ему скажешь «Осознай», а он пойдет и осознает покупку пива. Мои стрелки — это векторы дисциплины. Они ведут его туда, где его мозг будет подвергнут профессиональной дефрагментации.
Первым из подъезда вышел Савельич. Он уткнулся взглядом в надпись, проследил за стрелкой, которая вела через бордюр прямо к Марату, и тяжело вздохнул.
— Марат, — крикнул он, не двигаясь с места. — Я осознал!
— Что именно? — высунулся Марат из будки, вперив в него «взгляд кобры».
— Что ты, Марат, окончательно перешел в жидкое состояние рассудка! Я из-за твоих стрелок чуть в клумбу не наступил.
Следом появилась баба Люба. Она замерла перед надписью, как перед иконой, но быстро пришла в себя.
— «Осознай»... — прочитала она вслух. — Это что, опять цены на капремонт подняли? Маратка, признавайся, ирод, это ты предупреждаешь?
— Любовь свет-Никитична! — провозгласил Марат, выходя на крыльцо. — Это призыв к духовной инвентаризации! Стрелка указывает на источник ответов. Подойдите, я замеряю ваш индекс сопротивления реальности.
— Я тебе сейчас костылем индекс замерю! — рявкнула баба Люба, но всё же остановилась и подозрительно посмотрела на стрелку. — А чего она кривая такая?
— Это путь познания, — пояснил Марат. — Он не бывает прямым, как рельса. На нем есть изгибы сомнений и ямы невежества. Но ведет он неизменно ко мне — к стабилизатору смыслов.
В этот момент к будке потянулась та самая девушка с «вербеной». Она шла, уткнувшись в телефон, споткнулась о стрелку и подняла глаза на плакат.
— О, «Центр смыслов»? — усмехнулась она. — А у вас есть смысл, почему у меня интернет в пятом подъезде тормозит?
Марат посмотрел на неё с глубоким сожалением, как на человека, пытающегося измерить бесконечность линейкой.
— Ваш интернет тормозит, потому что ваше информационное поле перегружено образами потребления. Переходите на аналоговое созерцание шлагбаума. Двадцать минут медитации на металлическую штангу — и ваша внутренняя скорость вырастет до сверхсветового озарения.
Девушка покрутила пальцем у виска и ушла, но я заметил, что Савельич всё-таки подошел к надписи и задумчиво поскреб затылок.
— Видал, Айрат? — прошептал Марат, возвращаясь в будку. — Процесс пошел. Они сопротивляются, они ругаются, но они задействованы. Их мозг зацепился за крючок. Теперь они не просто жильцы, они — участники моего глобального эксперимента по осознанному существованию в условиях ограниченного пространства.
Он взял мел и решительно провел на полу будки черту.
— Здесь — граница между миром хаоса и зоной смысла. Кто переступит эту черту с вопросом — выйдет отсюда с ферментизированной правдой.


Эпизод 24. РЕЗЕРВ СУБСТАНЦИИ


Савельич, поддавшись магии стрелок и общей атмосфере таинственности, всё же переступил порог будки. Он выглядел как человек, который пришел за солью, но случайно попал на прием к оракулу в отставке.
— Ладно, Марат, — вздохнул сосед, присаживаясь на край табуретки. — Давай свой смысл. Но учти: если это опять про «атмосферные потоки», я уйду и заберу с собой твой запас газет для растопки.
Марат принял позу «интеллектуального сфинкса», медленно открутил крышечку «Шипра», чтобы создать необходимый ольфакторный фон, и вперился в Савельича своим фирменным взглядом.
— Твой первый смысл, Савельич, прост, как угол в девяносто градусов, — начал он низким, вибрирующим голосом. — Ты пьешь кефир с сахаром, пытаясь подсластить горечь бытия. Но сахар — это энергетический фальсификат. Он создает иллюзию сытости там, где должна быть интеллектуальная жажда.
Марат взял обрывок обоев и быстро набросал схему «Духовного метаболизма Савельича».
— Смотри сюда, — Марат ткнул карандашом в центр схемы. — Твой смысл в том, что комфорт — это мягкая форма капитуляции. Каждый раз, когда ты выбираешь мягкое кресло вместо твердого раздумья о судьбе шлагбаума, ты теряешь один джоуль душевного тепла. Твой кефир — это бегство. А смысл в том, чтобы не бежать, а стоять.
— Стоять? И всё? — Савельич недоуменно поднял брови.
— Не просто стоять, а быть неподвижным центром вращающегося безумия! — провозгласил Марат. — Осознай: мир вокруг тебя суетится, дорожает, вербенится и переходит на цифру. А ты стоишь здесь, в этом дворе, между гаражами и песочницей, и ты — константа. Если ты перестанешь суетиться вслед за миром, мир начнет вращаться вокруг тебя. Ты станешь не потребителем кефира, а модератором собственного пространства.
Савельич замолчал. В воздухе повис запах одеколона и какой-то странной, тяжелой правды.
— То есть, ты хочешь сказать, — медленно произнес сосед, — что если я перестану ныть про цены и тещу, а просто буду... ну, как ты, стоять на посту своей жизни, то я стану свободным?
— Ты станешь ферментизированным, Савельич! — Марат торжественно кивнул. — Ты перейдешь из состояния «скисшего продукта» в состояние «выдержанного эликсира». Это и есть твой смысл на сегодня. Иди и неси его как хрустальную вазу мимо бабы Любы.
Савельич вышел из будки с таким выражением лица, будто ему только что открыли секретный код от сейфа с вечностью. Он даже забыл поправить очки.
— Видал, Айрат? — Марат повернулся ко мне, и в его глазах блеснула слеза истинного педагога. — Проняло. Я видел, как у него в голове провернулся шестереночный механизм осознания. Первый адепт готов.
Он решительно вычеркнул имя Савельича из списка «агентов хаоса» и вписал его в новый столбец: «РЕЗЕРВ СУБСТАНЦИИ».
— Теперь, — сказал Марат, потирая руки, — надо подготовить смысл для бабы Любы. Но там нужно что-то более... монументальное. Что-то, связанное с метафизикой очереди и вечностью пенсионного фонда.


Эпизод 25. “Мадленка Пруста”, или ольфакторный ключ к экзистенции


Марат медленно, с почти ритуальной торжественностью, открутил крышечку «Шипра». По каморке поплыл густой, бескомпромиссный аромат, который в приличном обществе сочли бы химической атакой, но здесь он служил проводником в чертоги разума.
— Чувствуешь, Савельич? — Марат зажмурился, втягивая ноздрями едкий спиртовой туман. — Это не просто одеколон. Это, если хочешь, наша локальная «мадленка Пруста». Только у француза была булочка, размякшая в липовом чае, — символ изнеженной буржуазной памяти. А у нас — концентрированный дух парикмахерской «Свежесть» 1984 года. Это запах стабильности, застывшей в янтаре.
Савельич невольно качнулся вперед, завороженный этим ольфакторным гипнозом. Марат замер, приняв позу «интеллектуального сфинкса»: спина прямая, как шлагбаум в зените, руки на коленях, подбородок чуть приподнят, словно он принюхивается к вибрациям будущего.
— Пруст искал утраченное время, Савельич, — Марат вперился в соседа своим фирменным взглядом, в котором «взгляд кобры» смешивался с отеческой укоризной. — А я его нашел. Оно здесь. В этой будке. Пока ты пьешь свой кефир с сахаром, ты пытаешься убежать от хроноса. Сахар — это углеводная попытка обмануть вечность. Ты думаешь, что тебе сладко, а на самом деле ты просто инфантилизируешь свой жизненный вектор.
Савельич открыл было рот, чтобы возразить, но Марат пресек попытку деликатным, но властным жестом.
— Смысл, который я тебе выдаю, Савельич, заключен в этой «мадленке». Осознай: всё, что тебе нужно для счастья, уже произошло. Ты — не жертва цен на капремонт. Ты — хранитель резонанса. Каждый раз, когда ты вдыхаешь этот «Шипр», ты должен понимать: пока мы стоим на посту, пока пахнет этой хвоей и спиртом, детерминизм хаоса бессилен. Твой смысл — быть свидетелем моей непоколебимости. Ты — мой тыл в войне с вербеной.
Савельич замер. В его глазах отразился не то ужас, не то внезапное озарение. Казалось, он действительно почувствовал, как время вокруг будки превратилось в густой кисель, в котором завязли и его теща, и нехватка денег, и даже скисший кефир.
— Марат... — прошептал он. — А ведь и правда... 1984-й. Я тогда еще в НИИ работал. Запах точно такой же был.
— Вот видишь! — Марат торжествующе закрутил крышечку, обрывая сеанс связи с прошлым. — Ты вошел в резонанс с субстанцией. Иди, Савельич. Теперь ты не просто пенсионер. Ты — оператор исторической памяти. И забудь про сахар. От него аура липнет к подкладке кителя.
Савельич вышел из каморки нетвердой походкой человека, который только что узнал, что он — атлант, держащий на плечах небо нашего двора.
Марат повернулся ко мне, самодовольно поправляя бейдж «Верховного модератора».
— Видал, Айрат? Пруст отдыхает. У него — романы, а у меня — конкретная инъекция смысла в неподготовленный мозг. Теперь Савельич за наш шлагбаум жизнь отдаст. А всё почему? Потому что я правильно подобрал ольфакторный ключ к его экзистенции.


Эпизод 26. Викарный оператор смыслов, или архивариус атмосферных истин


Марат медленно перевел взгляд с тетради на меня. В его глазах зажегся огонек того самого фанатичного миссионерства, который обычно предшествует великим и болезненным открытиям.
— Айрат, друг мой, — начал он, и голос его стал бархатным, как у искушенного искусителя из привокзального буфета. — Я ведь вижу: ты стоишь рядом, ты наблюдаешь, ты даже фиксируешь мои триумфы... но ты всё еще вне системы. В твоем смысле жизни, брат, зияет пустота. В нем нет стержня, нет... дегтярной терпкости.
Он взял флакон «Шипра» так, словно это была чаша с причастием, и сделал шаг в мою сторону.
— Ты слишком стерилен, Айрат. Твое восприятие реальности — это рафинированный продукт, лишенный первородного хаоса. Чтобы понять бабу Любу, чтобы осознать бездну пенсионного фонда, ты должен сбросить свою ментальную кожу. Тебе нужна инъекция ольфакторного брутализма.
— Марат, — я попятился к выходу, — мой смысл жизни вполне обходится без спиртовых ожогов слизистой. Мне хватает чая и свежего воздуха.
— Свежий воздух — это иллюзия свободы! — отрезал Марат, перекрывая мне путь своим мощным плечом. — Это газообразная амбивалентность! А «Шипр» — это жидкая истина. Он пахнет как мужская раздевалка после штурма Зимнего. Он пахнет как дисциплина, переходящая в экстаз.
Он резко открутил крышечку и, прежде чем я успел закрыть нос, мазнул мне по лацкану куртки, а затем — щедро — по собственным вискам.
— Вдыхай! — приказал он. — Впускай в себя этот хвойный детерминизм. Чувствуешь, как деготь начинает разъедать твой скепсис? Это просыпается твоя внутренняя вертикаль. Теперь ты не просто Айрат, ты — мой викарный оператор смыслов. Теперь мы можем идти к бабе Любе.
В голове у меня немного помутилось. Запах был настолько плотным, что его, казалось, можно было жевать. Мир вокруг качнулся и приобрел отчетливый оттенок советского парикмахерского кресла.
— Вот! — Марат торжествующе хлопнул меня по плечу. — Взгляд затуманился — значит, рациональные фильтры пали. Теперь ты готов к встрече с Монолитом.
Он решительно распахнул дверь будки и вывел меня во двор, где у подъезда уже дежурила баба Люба. Она стояла, опираясь на костыль, как древнее божество, ожидающее жертвоприношения в виде свежих новостей или жалоб.
— Любовь свет-Никитична! — пробасил Марат, направляясь к ней с грацией ледокола. — Сегодня великий день. Мы с моим ассистентом Айратом подготовили для вас персональную метафизическую квитанцию. Мы раскроем вам тайну очереди, которая не кончается, и пенсионного фонда, который есть ни что иное, как хранилище нереализованной вечности.
Баба Люба прищурилась, потянула носом воздух и вдруг попятилась.
— Маратка... Ирод... Вы чего, в одеколоне утонули? От вас разит, как от целой роты дембелей! Какая квитанция? Опять за лифт платить заставите?!
Марат невозмутимо остановился в двух шагах от неё, создавая вокруг нас плотное «облако Шипра».
— Это запах трансцендентной чистоты, Любовь свет-Никитична. Оставьте земные расчеты. Мы пришли поговорить о вашей очереди в вечность.


Эпизод 27. Стационарный ангел двора


Марат сделал глубокий вдох, и я почувствовал, как «Шипр» на моих лацканах вошел в химическую реакцию с морозным воздухом, создавая вокруг нас защитный купол, сквозь который не могла прорваться ни одна здравая мысль. Мой мозг, оглушенный этой дегтярной атакой, послушно перешел в режим «викарного созерцания».
— Слушайте и осознавайте, Любовь свет-Никитична! — провозгласил Марат, возвышаясь над бабой Любой, как гранитный утес над бушующей рассадой. — Вы годами жалуетесь на очереди. В поликлинике, в Сберкассе, на почте... Вы видите в этом бюрократический ад. Но это — оптическая иллюзия вашего недовольства!
Баба Люба открыла было рот, чтобы вставить свое веское слово про пенсионную реформу, но Марат применил «взгляд кобры», усиленный ольфакторным напором.
— Очередь — это не ожидание! — отрезал он. — Это процесс синхронизации с вечностью. Пока вы стоите за квитанциями, ваше физическое тело заземляется, а ментальное — накапливает кармический стаж. Сберкасса — это чистилище, где через ожидание выжигается ваша алЫчность к мирской суете. Пенсионный фонд не платит вам деньги, он выдает вам дивиденды за терпение в валюте мироздания.
Он обернулся ко мне, призывая в свидетели:
— Скажи ей, Айрат! Подтверди своим терпким, прошипрованным сознанием: что есть наша жизнь, если не стояние в одной бесконечной очереди к великому Шлагбауму Истины?
Я почувствовал, как деготь в моей крови требует слова.
— Любовь свет-Никитична, — произнес я голосом, который показался мне неожиданно глубоким и резонирующим, — осознайте: чем длиннее очередь, тем выше ваша ферментизация. Когда вы стоите в хвосте — вы ученик. Когда вы у заветного окошка — вы магистр. Каждая минута ожидания — это кирпич в фундамент вашего бессмертия.
Баба Люба замерла. Её глаза, привыкшие искать подвох в каждой бумажке, вдруг подернулись дымкой глубокого, почти космического раздумья.
— Это что же... — прошептала она, — значит, когда я вчера три часа в «Моих документах» просидела, я не просто время теряла, а... фундамент строила?
— Вы возводили небоскреб духа! — торжествующе подтвердил Марат. — Ваша пенсия — это всего лишь земной кешбэк за то, что вы удерживаете этот мир от развала своей неподвижностью. Вы — стационарный ангел нашего двора.
Баба Люба медленно выдохнула. Её плечи, привыкшие нести груз обид, расправились. Она посмотрела на свой костыль не как на опору для больной ноги, а как на жезл властителя очередей.
— Иди ты, Маратка... — уже беззлобно сказала она. — Но про «дивиденды» ты красиво завернул. Пойду-ка я на почту. Там сегодня как раз завоз пенсий и, говорят, очередь до самого гастронома. Пойду... синхронизируюсь.
Она величественно зашагала прочь, и в её походке появилось нечто триумфальное, будто она шла не за деньгами, а на инаугурацию.
Марат повернулся ко мне, его лицо светилось мягким, почти лунным светом педагогической победы.
— Видал, Айрат? — прошептал он, и слеза, пробившаяся сквозь пары одеколона, наконец скатилась по его щеке. — Мы дали ей смысл. Мы превратили её страдание в ритуал. Теперь она — наш самый мощный союзник. Она будет держать очередь на почте так, что враг не пройдет.
Он достал тетрадь и решительно перенес фамилию бабы Любы в столбец «ГВАРДИЯ СУБСТАНЦИИ».
— Ну что, напарник, — он подмигнул мне, — дегтярная терпкость в голове прояснилась? Теперь ты видишь мир не как хаос, а как структурированную систему ожиданий. Пойдем, у меня там в будке еще полпузырька осталось... надо закрепить твой новый статус архивариуса атмосферных истин.


Эпизод 28. Гвардия Субстанции


Мы прибыли к почтовому отделению как раз в тот момент, когда «Гвардия Субстанции» переходила в фазу активного развертывания. Зрелище было монументальное.
Баба Люба не просто стояла в очереди — она её модерировала. Опираясь на костыль, как на скипетр, она замерла у входа в зал, а за её спиной, в плотном строю, стояли Савельич и еще двое пенсионеров, чьи лица светились суровым спокойствием людей, познавших тайну мироздания.
— Тише, граждане! Не суетитесь! — гремела баба Люба на весь зал. — Вы здесь не за переводами стоите, а за очищением совести! Кто дернется вне графика — тот нарушит амби-ВАЛЕТ-ность потока!
Марат, завидев это, расплылся в улыбке триумфатора.
— Видал, Айрат? Моя школа. Она внедрила систему «вертикального ожидания».
Мы протиснулись внутрь. Воздух в отделении был наэлектризован. Молодой человек в наушниках попытался было пролезть «только спросить», но Савельич преградил ему путь взглядом, в котором читалось всё: от битвы при Бородино до вчерашнего сеанса с «Шипром».
— Юноша, — произнес Савельич с пугающей вежливостью, — ваше «только спросить» — это инфантильный прорыв в вакуум. Встаньте в хвост и осознайте свою ничтожность перед лицом Вечного Бланка. Ощутите, как время стекает по вашим плечам, превращаясь в опыт.
Молодой человек побледнел и медленно, пятясь, занял место за женщиной с тремя посылками.
Марат подошел к бабе Любе и доверительно шепнул:
— Как идет синхронизация, Любовь свет-Никитична?
— Хорошо идет, Маратка! — бодро отозвалась она. — Почтальонша-то сначала лаяться начала, а я ей говорю: «Милая, ты не марки лижешь, ты печати на судьбы ставишь! Ты — оператор нашего перехода в вечность!». Она как это услышала — замолчала, перекрестилась и теперь выдает пенсии с такой скоростью, будто боится спугнуть благодать.
В этот момент открылось второе окошко. Толпа привычно рванулась было вперед, создавая хаос, но баба Люба вскинула костыль:
— Стоять! Переход к другому оператору должен быть гармоничным! Сначала идут те, у кого в душе мир, а уж потом те, у кого в сумках вербена!
Марат обернулся ко мне, и я увидел, как пары дегтярного одеколона в его глазах кристаллизуются в чистый экстаз.
— Айрат, фиксируй: мы захватили стратегический объект без единого выстрела. Почта России стала филиалом нашей будки. Здесь больше нет жалоб, здесь есть только акустическая медитация на скрип половиц.
Он подошел к стойке, достал из кармана флакон «Шипра» и, пока никто не видел, брызнул на стопку бланков для телеграмм.
— Пусть их вести пахнут детерминизмом, — прошептал он. — Пусть каждое письмо несет в себе частицу нашей дегтярной правды.
Мы вышли на крыльцо под мерный, ритмичный гул очереди, которая теперь напоминала не толпу озлобленных людей, а хор монахов, ожидающих откровения.
— Ну что, напарник, — Марат похлопал меня по плечу, — Гвардия на посту. Теперь нам нужно решить: расширяем ли мы зону влияния до районной налоговой или пойдем проверим, не нуждается ли наш шлагбаум в ритуальном подкрашивании?


Эпизод 29. КОДЕКС ЧЕСТИ ХРАНИТЕЛЯ ШЛАГБАУМА

Марат воспринял идею создания «Кодекса» с таким благоговением, будто я предложил ему заново переписать скрижали завета. Мы вернулись в будку, которая теперь, после успеха на почте, казалась нам не просто постом охраны, а «Центром управления Глобальным Резонансом».
— Кодекс — это база, Айрат! — провозгласил Марат, вырывая из тетради чистый лист. — Это юридическая броня нашего духа.
Но не успел он вывести заголовок, как дверь будки распахнулась, и внутрь ввалился человек, чей вид вступал в жесткое противоречие с аскетичным миром Марата. На нем была кожаная куртка, пахнущая не «Шипром», а дорогим бензином и надеждой на легкую наживу, а в руках он держал огромный арбуз и коробку с сомнительным логотипом «Электро-Чудо».
— Марат-абзый! Исянмесез! Хяллярегез ничек? — (Дядя Марат! Живы ли вы? Как ваши дела?) — жизнерадостно бросил вошедший. — Я слышу, вы тут весь район в транс ввели? Почта стоит, бабки молятся на квитанции! Красавчег, вы, Марат-абзый!
Марат замер, карандаш дрогнул в его руке.
— Шухрат? — выдохнул он. — Балам... бастард рыночных отношений. Что ты тут делаешь, носитель избыточной предприимчивости? Это мой племянник, Айрат, — обернулся ко мне визави.
Шухрат, не дожидаясь приглашения, грохнул арбуз на стол прямо поверх «Карты Ментальных Угров».
— Абзый, я к вам с темой! Вы тут смыслы людям дарите бесплатно, а я вам привез инструмент. Смотрите — «Био-резонансный Ионизатор Совести»! — Он вытащил из коробки нечто, подозрительно похожее на старый фен с примотанными синими светодиодами. — Мы его поставим на ваш шлагбаум. Машина подъезжает, ионизатор мигает, вы зачитываете типа какого-нибудь «Кодекса» — и всё, клиент готов! С каждого проезда — по пятихатке за «энергетическую чистку лобового стекла».
Марат медленно поднялся, и я увидел, как его «взгляд кобры» скрестился со «взглядом бастарда рыночных отношений» Шухрата.
— Шухрат, балам, — произнес Марат с ледяным спокойствием, — ты пытаешься монетизировать неизреченное? Ты хочешь превратить наш шлагбаум в терминал алЫчности? Этот прибор — кусок пластмассового детерминизма! В нем нет ни капли «Шипра», ни грамма ферментизированной правды!
— Абзый, нигэ болай тупас? (Дядя, зачем так грубо?) — Шухрат подмигнул мне. — Айрат-абый, скажите ему! Миру нужны инвестиции. Мы ваш «Кодекс-подекс» напечатаем на чеках! «Пункт 1: Осознай. Пункт 2: Оплати за осознание». Это же бизнес-модель будущего!
Марат повернулся ко мне, и в его глазах я прочитал немой призыв.
— Видал, Айрат? Вот он — главный агент хаоса. Родная кровь, а в голове — сплошной капиталистический вакуум.
Он решительно взял лист бумаги и написал первые строки Кодекса, демонстративно игнорируя Шухрата и его «фен»:

«КОДЕКС ЧЕСТИ ХРАНИТЕЛЯ ШЛАГБАУМА»

Пункт №1. Шлагбаум есть граница между миром суеты и зоной смысла.
Пункт №2. Хранитель не пропускает алЫчность, даже если она на «Мерседесе».
Пункт №3. Любая попытка монетизации духа приравнивается к ольфакторному предательству.

— Шухрат, балам, — Марат указал на дверь, — твой ионизатор вступает в диссонанс с нашей аурой. Либо ты садишься и переписываешь со мной Пункт №4 про «недопустимость коммерческого шума», либо ты идешь продавать свой арбуз бабе Любе. Но учти: она теперь — Гвардия Субстанции. Она твой арбуз заставит стоять в очереди на съедение три дня!
Шухрат примирительно поднял руки:
— Всё, всё, абзый! Понял. Никакого бизнеса. Только чистое искусство. Давайте сюда свой Кодекс, я его... это... отредактирую с точки зрения маркетинга вечности.
Марат медленно кивнул, принимая поправку к своему статусу, но взгляд его оставался суровым. Он понял: Шухрат — это испытание, ниспосланное ему для проверки крепости «Кодекса».
— Шухрат, — произнес Марат, медленно отвинчивая крышку заветного флакона, — ты пришел сюда с духом базара, но уйдешь с печатью дегтярного покаяния. Твой «маркетинг» — это ржавчина на броне нашего дела.
— Марат-абзый, ну зачем такие крайности? — Шухрат попытался сделать шаг назад, но я уже стоял у двери, блокируя путь своим «прошипрованным» авторитетом. — Я же просто хотел добавить немного динамики в вашу статику!
— Динамика без вектора — это суета! — отрезал Марат. — Айрат, держи его за плечи. Сейчас мы проведем экзорцизм прибыли.
Я крепко взял Шухрата за куртку. Марат подошел вплотную и, зачерпнув пальцем густую жидкость прямо из горлышка, резким движением начертил на лбу племянника жирную букву «О» — символ Осознания. Затем он щедро плеснул «Шипра» на ладони и начал энергично растирать их прямо перед носом Шухрата, создавая концентрированный вихрь дегтярных паров.
— Дыши, Шухрат! Дыши, балам! — командовал Марат. — Впитывай аромат бескорыстия! Пусть этот деготь выжжет из твоих синапсов мысли о кэшбэке и ионизаторах! Почувствуй, как твоя «бизнес-модель» рассыпается перед лицом абсолютного детерминизма!
Шухрат закашлялся, зажмурился, и его лицо приобрело оттенок человека, который внезапно осознал, что мир состоит не из денег, а из очень едкого хвойного спирта.
— Ой, абзый... — простонал он, слабея. — Хватит... Кажется, у меня... маржа падает... перед глазами всё плывет...
— Это не плывет, это кристаллизуется истина! — Марат отступил, удовлетворенно оглядывая племянника. — Айрат, отпускай. Дух наживы изгнан. Посмотри в его зрачки — там больше нет ценников, там только вакуум смирения.
Шухрат тяжело опустился на табуретку Савельича. Арбуз на столе выглядел теперь не как товар, а как подношение высшим силам.
— Теперь, — Марат снова взял карандаш, — мы внедрим твой «маркетинг», Шухрат. Но это будет маркетинг вечности. Записывай в Кодекс, Айрат, пункт номер пять:

«5. ЛЮБАЯ ВЫГОДА ОТ ШЛАГБАУМА ЕСТЬ ИНВЕСТИЦИЯ В ОТСУТСТВИЕ СУЕТЫ. ЕДИНСТВЕННАЯ ВАЛЮТА, ПРИНИМАЕМАЯ К ОПЛАТЕ — МИНУТЫ ТИШИНЫ И ГРАММЫ ОСОЗНАННОСТИ».

— И припиши мелким шрифтом, — добавил Марат, косо взглянув на притихшего племянника, — «Попытка подкупа Хранителя йогуртом или ионизатором карается суточным стоянием в очереди за бабой Любой».
Шухрат медленно поднял голову. Глаза его слезились от одеколона, но в них появилось новое, странное мерцание.
— Марат-абзый... — прошептал он. — А если мы... если мы будем выдавать эти «минуты тишины» в красивой упаковке? Ну, чтобы люди чувствовали, что они что-то получили?
Марат задумался.
— В упаковке из старых газет с цитатами Пруста? Это... это может сработать. Это будет материализация нематериального.
Марат-абзый, услышав замечание, выпрямился и поправил кепку с таким видом, будто он лично проектировал башню Сююмбике как гигантскую антенну для трансляции смыслов.
— Казань, Айрат, — это не просто город, это перекресток ольфакторных цивилизаций! — провозгласил он. — Здесь каждый кирпич пропитан историей, а каждый шлагбаум — это страж между Западом и Востоком. Шухрат, — он строго взглянул на племянника, — ты понимаешь, какая на нас ответственность? Мы в Казани! Здесь нельзя просто продавать «фены». Здесь даже торговля должна быть метафизическим актом.
Шухрат, всё еще потирая лоб с начертанной буквой «О», закивал:
— Марат-абзый, я всё осознал! Казань — это бренд. Тишина из нашего двора — это же элитный продукт! Мы её назовем «Казанское Безмолвие». Упакуем в обертки с видами Кремля и будем раздавать тем, кто прошел твой фильтр.
Марат-абзый на секунду задумался, принюхиваясь к «мадленке Пруста», витающей в воздухе.
— «Казанское Безмолвие»... Звучит как акустический детерминизм. Ладно, Шухрат, твоя предпринимательская жилка начинает резонировать с моей вертикалью. Но прежде чем мы начнем упаковку, ты выучишь «Кодекс Хранителя».
Марат усадил Шухрата на табурет, направил на него настольную лампу, создавая эффект допроса в казанском отделении духовной полиции, и начал сеанс «взгляда кобры».
— Пункт первый, Шухрат! — гремел Марат. — Читай громко, чтобы баба Люба на другом конце двора почувствовала твое исправление!
Шухрат, под прицелом глаз дяди и густым облаком дегтярного одеколона, начал читать, запинаясь на сложных терминах:
— Шлагбаум... есть... граница между... суетой и зоной смысла...
Марат перевел свой тяжелый, пропитанный «Шипром» взгляд с бедолаги-Шухрата на меня. Теперь, когда он признал во мне своего викарного оператора и полноправного напарника, его философские монологи стали приобретать всё более интимный и семейно-эпический характер.
— Вот видишь, Айрат, — Марат устало откинулся на спинку скрипучего стула, не снимая, впрочем, своего «взгляда кобры» с племянника. — В этом мире всё начинается с имени. Имя — это же звуковой код судьбы, её первый и самый важный детерминизм.
Он потянулся к флакону, чтобы обновить ольфакторный фон, и вдруг горько усмехнулся, глядя на Шухрата, который в этот момент пытался осознать пункт о «недопустимости коммерческого шума».
— И зачем тебя, балам, назвали этим узбекским именем, Шухратом, ума не приложу… — произнес он вслух, словно обращаясь к самой истории казанских окраин. — Славное имя, «Слава» по-ихнему, «Известность». Но слава — это же чистейшая амби-ВАЛЕТ-ность! Сегодня она есть, а завтра ты уже продаешь фены под видом ионизаторов совести.
Марат повернулся ко мне, ища сочувствия.
— Говорил же я Альфие… Это сестра моя, Айрат. Говорил ей: назови сына Муратом, а коли дочь будет - Венерой. На худой конец, Чулпан. «Мурат» — это цель, это желание, это твердость! Но она мне тогда сказала: «Марата в нашем роду достаточно, хватит нам одного философа на ставке охранника». Сказала: «Будет так, как муж решил». А муж у неё… ох, Айрат, там такой детерминизм был, что не переспоришь. Вот и назвали его Шухратом.
Он снова посмотрел на племянника, который под воздействием дегтярных паров уже начал напоминать человека, готового отказаться от прибыли ради вечности.
— Нет, я не спорю, имя славное, — продолжал Марат, понизив голос до доверительного баса. — Но у нас ведь здесь, в Казани, так мальчиков не называют. Мы же люди северные, нам нужна структура, нам нужен базальт в основе! А «Шухрат» — это как южный ветер, приносящий запахи базара и избыточных обещаний. Как говорится, Nomen est omen — имя есть знак. С таким именем ты просто обречен был попытаться монетизировать мой шлагбаум.
Шухрат поднял голову, в глазах его отразилось робкое покаяние.
— Марат-абзый, я же не специально… Оно само как-то… маркетингово вышло.
— В том-то и дело! — Марат назидательно поднял палец. — Твое имя само генерирует импульсы наживы. Но мы это исправим. Мы наложим на твоего «Шухрата» мощную печать нашего Кодекса. Теперь твое имя будет служить не славе кошелька, а славе бескомпромиссного Безмолвия.
Он решительно пододвинул к себе газету «Казанские ведомости» за прошлый месяц.
— Айрат, бери клей. Будем делать упаковки для Тишины. А ты, Шухрат, балам, читай дальше. Пункт шестой: «Об изгнании духа перекупщика через многократное произнесение слова «Трансцендентность».


Эпизод 30. Эталон Плотности Мысли


Шухрат, почувствовав, что Марат-абзый затронул сакральную тему его имени, вдруг выпрямился. Дегтярные пары, вместо того чтобы окончательно подавить его волю, кажется, стимулировали в нём дремавшие гены изворотливости.
— Марат-абзый, — начал он, придав голосу оттенок исторической достоверности, — а вот тут вы не совсем правы! Вы говорите — узбекское, вы говорите — базарное... А я в Гугле читал, когда на заправке стоял, что корень-то у нас один!
Марат замер с клеем в руках. «Взгляд кобры» сузился до опасных щелочек.
— Ты вздумал спорить с этимологическим детерминизмом, балам?
— Нет-нет, что вы! — Шухрат замахал руками. — Просто смотрите: Шухрат — это ведь не только «слава». В наших краях, в Казани, если присмотреться сквозь призму... как вы сказали? Амби-чего-то-там? Так вот, это имя означает «Хранитель Изобилия»! А арбуз — это символ этого самого изобилия. Я не перекупщик, абзый, а тем более не бастард рыночных отношений, я — Агро-Архивариус! Я привез этот арбуз не на продажу, а как наглядное пособие по круглой форме совершенства. Это же идеальная геометрическая модель вашего Безмолвия: внутри всё красное, сочное, но снаружи — тишина и полосатая дисциплина!
Марат медленно повернулся к Айрату. В его глазах боролись гнев и невольное восхищение наглостью племянника.
— Слышишь, Айрат? — прошептал он. — Агро-Архивариус... Какая виртуозная софистика! Какая гибкость позвоночника перед лицом истины! Он пытается оправдать свою тягу к арбузам через геометрию духа.
Марат снова посмотрел на Шухрата.
— То есть ты хочешь сказать, балам, что твоя сущность — это не погоня за рублем, а охрана полосатых границ совершенства?
— Именно, Марат-абзый! — Шухрат схватил арбуз и бережно, как реликвию, прижал к кожаной куртке. — Я буду стоять у шлагбаума и показывать людям этот арбуз. Пусть они видят: снаружи — твердость и корка, как наш Кодекс, а внутри — сладкая награда для тех, кто осознал! Это же лучшая упаковка для тишины, которую создала природа!
Марат-абзый долго молчал. Он взял газету «Казанские ведомости», сложил из неё аккуратный треугольник — казанский «эчпочмак смысла» — и надел его на макушку арбуза.
— Nomen est omen, Айрат... — вздохнул он. — Даже если мы его прошипруем до самых костей, он всё равно найдет способ превратить философию в натюрморт. Ладно, «Агро-Архивариус», пусть будет так. Но арбуз мы резать не будем. Он будет лежать на посту как Эталон Плотности Мысли.
Он резко обернулся к Шухрату:
— А теперь — пункт седьмой! «О вреде избыточного красноречия при исполнении обязанностей Хранителя». Читай, Шухрат, пока я не вспомнил, что Альфия хотела назвать тебя Муратом!
Марат-абзый на секунду запнулся, и я увидел, как в его глазах промелькнула редкая искра осознания собственной ошибки в генеалогическом детерминизме. Он потер переносицу, густо пахнущую «Шипром», и поправил свой бумажный «эчпочмак» на арбузе.
— Виноват, Айрат, — буркнул он, не глядя на меня. — Оговорился. Это же я, я настаивал на Мурате! Это я Альфие все уши прожужжал, что мальчику нужен вектор, нужна цель. А она… — он махнул рукой в сторону Шухрата, — она стояла на своем, как этот шлагбаум в мороз. «Марата достаточно», говорит, и точка.
Он снова навис над племянником, возвращая себе статус верховного судьи.
— Так вот, Шухрат, балам, читай, пока я не вспомнил, как твоя мать, сестра моя Альфия, перечеркнула моё желание видеть в тебе Мурата и обрекла тебя на это имя! Имя, которое теперь заставляет тебя искать лазейки даже в арбузной корке. Читай седьмой пункт, и помни: Альфия дала тебе имя, а я даю тебе сущность!
Шухрат, поняв, что дядя признал свою оплошность, но не собирается смягчать режим, поспешно уткнулся в Кодекс.
— «Пункт седьмой (Пункт №7)...» — начал он, стараясь придать голосу ту самую «дегтярную терпкость», которой от него требовали. — «Хранитель обязан... э-э... купировать избыточные речевые потоки, дабы не засорять эфир двора суетными смыслами. Слово есть шум, если оно не несет в себе частоту «Шипра»...»
В этот момент в дверь будки постучали. Это был Савельич. Он выглядел как человек, который уже начал переваривать «мадленку Пруста» и теперь пришел за добавкой или, по крайней мере, за разъяснением новой надписи на асфальте.
Марат мгновенно преобразился. Он выхватил арбуз с бумажным треугольником на макушке и выставил его перед собой, как щит или сакральный артефакт.
— Айрат, — шепнул он мне, — готовь упаковки. Начинаем первый полевой тест «Агро-Архиварии». Шухрат, молчи! Твой «Шухрат» сейчас должен уйти в глубокое подполье.
Марат открыл дверь. Савельич замер на пороге, глядя на арбуз в газете.
— Марат, — осторожно начал он, — я осознал... частично. Но вот это... это что, новая форма квитанции за воду? Или вы с Айратом решили открыть отделение бахчевых культур при ЖЭКе?
Марат сделал знак Шухрату оставаться в тени, а сам выступил вперед, торжественно неся арбуз, увенчанный газетным «эчпочмаком», как корону на подушечке.
— Савельич, — произнес он голосом настолько густым, что тот, казалось, мог осесть пылью на лацканах соседа. — Вода течет, квитанции тлеют, а Плотность Смысла остается. Ты спрашиваешь про арбуз? Это не ягода. Это — Сферический Резонатор Тишины.
Он кивнул мне, и я профессионально подхватил игру. Я протянул Савельичу первый «бумажный эчпочмак», аккуратно склеенный из «Казанских ведомостей». Внутри было пусто, но запечатан он был так плотно, будто там хранился обогащенный уран.
— Держите, Савельич, — сказал я, стараясь выдерживать ту самую «дегтярную терпкость» в интонации. — Это ваша персональная порция вакуумного Безмолвия.
Савельич осторожно принял треугольник двумя пальцами, словно боялся, что тот взорвется откровением.
— И что мне с этим делать, Айрат? Развернуть?
— Ни в коем случае! — Марат предостерегающе поднял палец. — Развернешь — и тишина испарится, смешается с городским шумом и запахом выхлопных газов. Ты должен положить этот конверт под подушку. Внутри — семена твоей будущей осознанности, законсервированные в типографской краске и моих раздумьях.
Шухрат из-за спины дяди не выдержал и добавил шепотом:
— Бесплатная демо-версия, Савельич! Акция от Агро-Архивариуса!
Марат-абзый наградил племянника таким взглядом, что тот мгновенно прикусил язык, едва не проглотив остатки «маркетинга».
— Это дар, Савельич, — продолжал Марат. — Пока этот конверт цел, твоя связь со шлагбаумом неразрывна. Ты больше не просто пенсионер. Ты — носитель герметичного смысла. Иди, и помни: тишина внутри конверта тяжелее, чем кажется.
Савельич, прижимая бумажный треугольник к груди, попятился к своему подъезду. Он выглядел так, будто только что получил секретный приказ из центра Галактики.
Марат удовлетворенно закрыл дверь и повернулся к нам.
— Первый пошел, Айрат. Видал? Он понес «тишину» домой. Завтра он скажет, что спал как убитый, потому что вакуум в конверте всосал все его тревоги про кефир и тещу. Это и есть прикладной детерминизм в казанских условиях.
Он посмотрел на Шухрата, который с восхищением глядел на пустую корзину из-под газет.
— Ну что, Шухрат, балам? Понял теперь, как работает «упаковка»? Мы продаем людям не вещи, мы продаем им отсутствие лишнего.


Эпизод 31. Индивидуальные стабилизаторы реальности


Марат вошел в раж. Он расчистил стол, отодвинув арбуз в сторону, и разложил перед нами стопку «Казанских ведомостей». Вид у него был как у генерала, готовящего план решающего наступления на бытовую суету города.
— Айрат, нарезай! — скомандовал он. — Нам нужны идеальные равносторонние треугольники. «Эчпочмак смысла» не терпит асимметрии. Если один угол будет тупее другого, тишина из него вытечет, как бульон из плохо залепленного пирожка.
Я взял линейку и начал размечать газетные листы. Шухрат, поняв, что на «Агро-Архивариуса» пока спроса нет, вызвался быть главным по клею.
— Марат-абзый, — Шухрат мазнул кисточкой по краю газеты, — а может, мы для Гвардии Субстанции сделаем «эчпочмаки» с разным наполнением? Бабе Любе — «Безмолвие Почтовое», повышенной плотности, чтобы её в очередях не качало. А Савельичу — «Вакуум Кефирный», чтобы сахар в сознании не кристаллизовался?
Марат на секунду замер, оценивая глубину предложения.
— В тебе просыпается истинный казанец, Шухрат, — одобрительно хмыкнул он. — Способность классифицировать пустоту — это признак высшего разума. Давай так. Для бабы Любы клеим из раздела «Криминальная хроника». Пусть её внутренняя бдительность питается энергией подавленного хаоса. Для остальных гвардейцев берем «Прогноз погоды» и «ТВ-программу». Пусть осознают изменчивость атмосферных фронтов и тщетность ожидания сериалов.
Мы работали в шесть рук под мерное тиканье кухонного таймера и густой, почти осязаемый аромат «Шипра». К полудню на столе высилась гора бумажных треугольников. Каждый был пронумерован и запечатан лично Маратом с помощью капли свечного воска.
— Айрат, — Марат торжественно поднял над головой самый большой конверт, — это для Монолита, для бабы Любы. Чувствуешь, какой он тяжелый? Это потому, что я вложил туда мысль о непоколебимости пенсионного стажа.
Он обернулся к Шухрату:
— Теперь бери корзину, Агро-Архивариус. Пойдем совершать транзакцию покоя. И помни: если кто-то предложит деньги — плюнь через левое плечо и скажи: «Трансцендентность не разменивается на медь!».
Мы вышли во двор. Гвардия Субстанции уже подтянулась к скамейкам, почуяв, что в Центре Выдачи Смыслов началось шевеление.
— Гвардия, стройся! — пробасил Марат. — Начинаем раздачу индивидуальных стабилизаторов реальности!
Марат замер с «эчпочмаком» в руке, когда за забором двора раздался визг тормозов старой «Лады», из которой, как из клоунской машины, начали вываливаться личности одна колоритнее другой.
— Айрат, — прошептал Марат, и его «взгляд кобры» стал опасно пульсировать. — Кажется, маркетинговая диверсия приобретает масштабы стихийного бедствия. Шухрат! Это еще что за когнитивные кочевники?


Эпизод 32. Когнитивные кочевники


К нам, вальяжно поправляя кепки, шли трое. Первый — высокий и тощий, с лицом человека, который может продать снег эскимосам, но только в рассрочку. Звали его Нурат. Второй, Вирта, был в кожаном жилете, с глазами, светящимися цифровым азартом (он явно отвечал за «криптовалютную составляющую» их афер). Третий, Кудрат, — коренастый крепыш, чьи кулаки были единственным весомым аргументом в их «бизнес-планах». Замыкала шествие девушка невероятной красоты и такой же невероятной дерзости. Как оказалось позже, то была Эльвира, возлюбленная Шухрата. Она шла на шпильках прямо по надписи «ОСОЗНАЙ», и каждый её шаг вбивал каблук в сердце философского детерминизма Марата.
Марат медленно обвел взглядом прибывшую делегацию. В воздухе повисло тяжелое предчувствие грандиозного столкновения казанской метафизики с рыночным энтузиазмом.
— Шухрат! Джаным! — Эльвира вспорхнула к племяннику, обдав его ароматом дорогих духов, которые в этой будке прозвучали как святотатство против «Шипра». — Шухрат, душа моя! Ты только посмотри, какое освещение! Этот шлагбаум в лучах заката — это же чистый визуал для сторис. Мы назовем это «Эстетика Ограничения».
Шухрат засиял, но, поймав взгляд дяди, тут же попытался придать лицу серьезность.
— Эльвира, подожди... — пробормотал он. — Тут всё строго. Это зона детерминизма.
Марат сделал шаг вперед. Его фигура в дверях будки казалась высеченной из того же бетона, что и окрестные хрущевки.
— Вират, Нурат, Кудрат... — произнес Марат, чеканя каждое имя. — Значит, вы пришли сюда масштабировать тишину? Вират, ты, я вижу, уже и токены приготовил? В твоем имени — сила, балам, но тратишь ты её на цифровую пыль.
Вират, высокий и подтянутый, невозмутимо поправил очки.
— Марат-абзый, мы просто хотим осовременить процесс. Традиции — это хорошо, но с блокчейном осознанность будет расти в геометрической прогрессии.
Марат повернулся к Нурату, который уже примеривался взглядом к арбузу, и к Кудрату, стоявшему за ними как безмолвная гора.
— А ты, Нурат, уже прикинул, сколько стоит метр нашего покоя? — Марат усмехнулся. — Айрат, подай-ка мне тот флакон. Самый терпкий.
Я протянул ему «Шипр». Марат не спеша открыл крышку.
— Эльвира, балам, — мягко сказал он, обращаясь к девушке, — ты ищешь визуал? Сейчас я покажу тебе настоящую глубину кадра. Вдыхай. Это не сторис, это — вечность в одном флаконе.
Он мазнул одеколоном по воздуху перед Эльвирой. Та смешно сморщила носик, но не отстранилась — в «Шипре» Марата было что-то гипнотическое, ломающее волю к гламуру.
— А теперь, господа инвесторы, — Марат снова стал жестким. — Прежде чем вы начнете транслировать наш двор на всю Казань, вы пройдете через ольфакторный ценз. Кудрат, иди сюда первым. Будем проверять твою готовность защищать не прибыль, а незыблемость шлагбаума.
Марат наставил на Кудрата указательный палец:
— Айрат, фиксируй. Мы начинаем операцию «Чистое Имя». Эльвира, садись на арбуз — он теперь твой трон. А вы трое... Вират, Нурат и Кудрат... приготовьтесь. Мы будем вытравливать из вас жажду наживы до тех пор, пока вы не начнете различать в скрипе этого шлагбаума музыку небесных сфер.



Эпизод 33. Ольфакторный заслон



Марат решил не выбирать. Он обвёл флаконом «Шипра» широкую дугу, словно очерчивал магический круг, внутри которого рыночные законы Казани переставали действовать.
— Разницы нет, Айрат, — холодно произнес Марат. — В хаосе все элементы равнозначны, пока не упорядочены. Кудрат, Нурат, Вират — для детерминизма вы сейчас просто три агрегатных состояния одной и той же суеты.
Он подозвал их поближе. Кудрат хмурился, Нурат нервно потирал ладони, а Вират всё ещё пытался найти на телефоне сеть, чтобы проверить курс своего токена.
Марат подошел к Кудрату. Тот стоял, широко расставив ноги, готовый к любому физическому вызову, но не к метафизической атаке.
— Ты силен, Кудрат. Но твоя сила — это просто масса, умноженная на ускорение. А нам нужна масса, умноженная на смысл.
Марат внезапно приложил ладонь, смоченную одеколоном, к груди Кудрата, прямо в область сердца.
— Чувствуешь? Это деготь проникает в твои бицепсы. Теперь ты не вышибала. Ты — Живой Рубеж. Твоя задача — не пускать во двор тех, кто не может произнести «трансцендентность» без запинки.
Затем Марат переключился на Нурата.
— Твои глаза ищут выгоду даже в ржавчине на заборе. Айрат, дай ему конверт с «криминальной хроникой».
Марат всучил Нурату пустой газетный эчпочмак.
— Это твой новый актив. Если через час ты не почувствуешь, что он бесценен именно потому, что в нем ничего нет — ты проиграл этот раунд.
Наконец, он замер перед Виратом.
— Цифровой кочевник... Вират, балам. Твой блокчейн — это попытка записать вечность на дискету. Но вечность пахнет хвоей и спиртом, а не электричеством.
Марат мазнул Вирата по очкам каплей «Шипра», так что мир для того мгновенно стал туманным и хвойным.
— Теперь твое зрение настроено на правильную частоту. Никаких графиков. Только линейная логика шлагбаума.
В это время Эльвира действительно пристроилась на арбузе, который Шухрат заботливо придерживал, чтобы тот не укатился под тяжестью её амбиций.
— Шухрат, джаным! — капризно воскликнула она, обмахиваясь ладошкой. — Тут слишком сильно пахнет... дедушкиным сундуком. Мои подписчики не поймут этот «вайб». Где здесь обещанный люкс?
Марат обернулся к ней, и его голос зазвучал с вкрадчивой нежностью:
— Эльвира, дочка. Люкс — это когда тебе не нужно ничего доказывать. Твои подписчики живут в мире картинок, а ты сейчас сидишь на Геометрическом Идеале. Этот арбуз — единственная честная вещь в этом дворе. Шухрат, душа моя, объясни своей музе, что селфи на фоне вечности не требует фильтров.
Шухрат, разрываясь между обожанием к Эльвире и священным трепетом перед дядей, только и смог выдавить:
— Она привыкнет, Марат-абзый. Ей просто нужно... синхронизироваться с атмосферой.
Марат вытер руки ветошью и посмотрел на меня.
— Ну что, Айрат, троица притихла. Кудрат принюхивается к себе, Нурат пытается взвесить пустоту, а Вират протирает линзы от «истины». Команда укомплектована.
Он поднял голову к небу, где над казанскими крышами зажигались первые звезды.
— Теперь, когда у нас есть Сила, Расчет и Интеллект, мы можем приступить к главной части нашего «Кодекса». Айрат, пиши восьмой пункт (Пункт №8): «Коллективная ответственность за сохранность Тишины в радиусе трех кварталов».



Эпизод 34. #ШипрНашДом, или грозный патруль в Казани



Марат медленно повернул голову к Нурату. Взгляд его был тяжелым, как чугунная гиря, которой подпирали дверь в будку.
— Рекламу? Внутри Безмолвия? — переспросил Марат таким тоном, будто Нурат предложил торговать семечками в мавзолее. — Нурат, балам, ты путаешь пространство и пустоту. Реклама — это шум. Это шелуха, которая забивает поры сознания.
Нурат, однако, не сдавался. Он уже развернул один из пустых «эчпочмаков» и тыкал пальцем в серые колонки объявлений.
— Марат-абзый, вы не понимаете! — горячился он. — Мы не будем рекламировать пылесосы. Мы будем продавать «Паузу». Человек открывает конверт, а там написано мелким шрифтом: «Здесь могла быть ваша суета, но вы выбрали покой. Спонсор вашего спокойствия — ИП Нурат». Это же нативный маркетинг! Это виральный охват!
Марат посмотрел на меня.
— Видишь, Айрат? Вирус алЫчности мутирует. Он готов мимикрировать под философию, лишь бы остаться в деле.
— Нурат, — Марат шагнул к нему, — если я еще раз услышу слово «охват», я охвачу твою голову этим самым «эчпочмаком» и запечатаю сургучом. Твоя задача — не продавать тишину, а хранить её. Айрат, запиши дополнение к восьмому пункту: «Любая попытка монетизировать вакуум карается внеочередным чтением Словаря от корки до корки».
Нурат побледнел и попятился, прижимая пустую газету к груди.

Пост №1: Гвардия и Монолит

— Ладно, — Марат обернулся к Кудрату, который всё это время стоял неподвижно, вдыхая дегтярные пары со своей футболки. — Пора переходить к полевым испытаниям. Кудрат, твой час настал.
Он подвел Кудрата к выходу из будки и указал на скамейку у третьего подъезда, где, подобно гранитной статуе, восседала баба Люба.
— Видишь Монолит? — шепнул Марат. — Это наш главный стратегический объект. Баба Люба — это не просто пенсионерка, это Детектор Истины. Она знает всё: кто зашел с алЫчностью в сердце, кто вынес мусор без осознанности, а кто купил колбасу, в которой мяса меньше, чем правды в новостях.
Кудрат кивнул, его кулаки непроизвольно сжались.
— Твоя задача, Кудрат, — продолжал Марат, — стать её Силовым Полем. Ты идешь на дежурство к бабе Любе. Ты не разговариваешь, ты просто стоишь за её спиной. Если кто-то попытается нарушить её покой или, упаси детерминизм, оспорить её право на владение информацией — ты просто делай глубокий вдох. Пусть они чувствуют запах «Шипра» и твою кинетическую готовность к защите Субстанции.
Кудрат, чеканя шаг, направился к скамейке. Баба Люба сначала подозрительно прищурилась, глядя на приближающегося гиганта, но когда до неё долетел знакомый аромат одеколона, она величественно кивнула.
— Наш? — коротко спросила она, не поворачивая головы.
— Гвардеец, — басовито отозвался Кудрат и встал за её спиной, скрестив руки на груди.
Двор замер. Даже Эльвира на своем арбузе перестала проверять уведомления. Картина была эпическая: маленькая сухая старушка в платочке и огромный коренастый боец, возвышающийся над ней, как башня Сююмбике над Казанским кремлем.

Трансцендентный шлагбаум


Марат удовлетворенно потер ладони.
— Работает, Айрат. Видишь, как пространство уплотняется? Савельич вон даже из подъезда выйти боится — чувствует, что плотность смысла на квадратный метр превысила допустимые нормы.
Он посмотрел на Вирата, который всё ещё протирал очки, ставшие мутными от «Шипра».
— А теперь ты, Вират. Садись за пульт шлагбаума. Твой «блокчейн» теперь — это фиксация каждого проехавшего кадра. Если машина пахнет дешевым бензином и спешкой — не открывай. Пусть постоят, подышат, осознают тщетность своего маршрута.
Шухрат стоял рядом с Эльвирой и, кажется, начал понимать, что его «бизнес-группа» превратилась в личный орден Марата-абзыя.
— Айрат-абый, — тихо позвал меня Шухрат, — а вы не думаете, что Марат-абзый строит здесь какую-то... автономную республику? У нас уже есть армия, идеология и даже трон.
В этот момент Эльвира спрыгнула с арбуза.
— Марат-абзый! — звонко крикнула она. — Раз Кудрат на посту, а парни при деле, может, мы устроим... презентацию? Я уже придумала хештег: #ШипрНашДом.
Марат посмотрел на неё, потом на арбуз, потом на небо.
— Презентацию... — пробормотал он. — Ладно, Эльвира. Но только если это будет презентация Казанского Безмолвия. Айрат, готовь тетрадь. Кажется, нам пора вводить понятие «Маркетинг Пустоты».



Эпизод 35. Первая победа Операторов Тишины



В этот момент тишину двора, едва установленную Кудратом и бабой Любой, прорезал дерзкий, захлебывающийся рев мотора. К шлагбауму, визжа тормозами, подкатила заниженная «Приора», из окон которой бухало что-то настолько энергичное и бессмысленное, что у Марата даже дернулся глаз.
— Вират, балам, — негромко произнес Марат, не оборачиваясь. — Твой выход. Покажи нам силу линейной логики.
Вират, чьи очки всё еще сохраняли легкий хвойный налет «Шипра», решительно подошел к пульту. Из «Приоры» высунулся парень в кепке набекрень.
— Слышь, командир, подними палку! Я к Ибрагиму из четвертого подъезда, на пять минут!
Вират посмотрел на него сквозь затуманенные линзы. В его голове сейчас бились не курсы валют, а чеканные формулы Марата.
— Ибрагим из четвертого подъезда — это переменная, — сухо ответил Вират. — А твой визит — это несанкционированный запрос в блокчейн нашего двора. Твой «басс» нарушает экологию Безмолвия.
— Чё? — водитель опешил. — Ты чё несешь? Открывай давай!
Марат подошел ближе, заложив руки за спину. Он кивнул Кудрату, и тот, отделившись от бабы Любы, медленно пошел к машине. Каждый шаг Кудрата отзывался в асфальте глухим эхом.
— Парень, — вкрадчиво начал Марат, наклоняясь к окну. — Ты сейчас находишься в зоне высокого смыслового давления. Твоя машина пахнет дешевым аНдреналином и алЫчностью к скорости. Вират прав: ты — шум. А шум не проходит через фильтр детерминизма.
— Да вы чё тут, секту открыли? — парень попытался дать газу на месте, но тут к переднему крылу подошел Кудрат и просто положил на него свою мозолистую ладонь. «Приора» заметно просела.
— Кудрат, не жми сильно, — посоветовал Марат. — Нам не нужен металлолом, нам нужно покаяние. Айрат, доставай протокол. Будем фиксировать акт первичной синхронизации.
Нурат, почуяв момент, выскочил из-за спины Марата с чистым «эчпочмаком» в руках.
— Слушай, друг! — зашептал он водителю. — Есть уникальное предложение. Абонемент на проезд «Без суеты». Первый взнос — выключить музыку и признать, что ты — корень из нуля. Наличными или переводом!
— Нурат! — рявкнул Марат. — Опять за старое?
Эльвира грациозно подошла к машине, поправляя зеркальце.
— Молодой человек, — произнесла она, глядя на отражение водителя. — Ваш «вайб» совершенно не подходит к цвету этого шлагбаума. Либо вы перекрашиваете ауру в «глубокий индиго», либо Шухрат скормит вам этот арбуз целиком. Вместе с коркой.
Шухрат послушно поднял тяжелый плод, демонстрируя его как карающий снаряд. Водитель «Приоры» посмотрел на философствующего охранника, на великана, придавившего его машину к земле, на парня с пустой газетой и на девушку с арбузным троном.
Музыка в машине внезапно смолкла.
— Ладно, ладно... — пробормотал парень. — Я... я осознал. Я пешком дойду.
— Видишь, Айрат? — Марат победно посмотрел на меня. — Слово, запах и немного Кудрата делают с людьми то, чего не добьется ни один штраф. Вират, заноси в реестр: первый «алЫчный» объект успешно нейтрализован путем ментального прессинга.



Эпизод 36. Проверка на алЫчность



Марат выждал паузу, пока эхо от рыка «Приоры» окончательно не растворилось в кирпичных стенах. Он подозвал Нурата, который всё ещё с вожделением поглядывал на кошельки прохожих.
— Нурат, балам, — мягко произнес Марат, — пришло время твоего «экзамена на чистоту». Ты хочешь продавать? Ты хочешь охватов? Хорошо. Сегодня ты будешь продавать жильцам нашего дома «Акции Нулевого Цикла».
Нурат мгновенно подобрался, в глазах зажегся привычный огонек дельца.
— Что впариваем, Марат-абзый? Страховку от скрипа? Платный проезд через вечность?
— Ты так ничего и не понял, — вздохнул Марат, поправляя кепку. — Впаривают на базаре. А мы здесь проводим сепарацию душ. Твой товар — Отсутствие. Ты пройдешь по квартирам и предложишь им купить «Право на Несовершение Покупки».
Нурат замер с открытым ртом.
— Это как?
— А вот так. Айрат, выдай ему чистые квитанции из нашей каморки. Нурат, ты будешь предлагать людям заплатить символические пятьдесят рублей за то, чтобы сегодня они НЕ покупали ничего лишнего. Ни пятой пачки чипсов, ни десятой помады, ни очередного «чудо-пылесоса». Это налог на алЫчность. Если человек платит тебе — значит, он признает свою слабость и покупает себе шанс на исцеление.
Нурат почесал затылок.
— Марат-абзый, они же меня с лестницы спустят. Кто ж платит за то, чтобы НЕ покупать?
— В этом и фокус! — Марат победно воздел палец. — Если не купят «право» — значит, они рабы своих желаний. Если купят — значит, сделали первый шаг к детерминизму. Кудрат пойдет с тобой. Для весомости аргументации.
Через пятнадцать минут Нурат и Кудрат уже стояли перед дверью Савельича. Кудрат заполнил собой почти весь лестничный пролет, источая мощный аромат «Шипра», который просачивался сквозь щели в дверях быстрее, чем газ.
Нурат, подбадриваемый суровым сопением гиганта за спиной, позвонил.
— Добрый вечер, Савельич! — затараторил он, когда дверь приоткрылась. — Мы из Гвардии Субстанции. Проводим подписку на «Духовный Гомеостаз». Всего за пятьдесят рублей вы получаете официальное освобождение от алЫчных порывов на ближайшие сутки. Вот квитанция, Айрат лично подписывал!
Савельич посмотрел на Нурата, потом перевел взгляд вверх — на Кудрата, чья голова почти упиралась в потолок.
— Пятьдесят рублей? — переспросил Савельич. — И чё, я реально могу после этого в магазин не ходить за этой хренью, которую мне жена заказывает?
— Именно! — Нурат вошел в раж. — Это юридический щит против маркетинга! Вы скажете: «Я уже инвестировал в Покой, извини, дорогая, бюджет исчерпан».
Савельич, не долго думая, выгреб мелочь.
— Давай свою бумажку. Марату передай — идея дельная. А то я вчера чуть второй перфоратор не купил по акции, бес попутал.
Когда через час Нурат вернулся в будку, он выглядел ошарашенным. В его руках была пачка смятых купюр, а в глазах — странное, незнакомое ему раньше выражение.
— Марат-абзый... — прошептал он. — Они плОтят. Они реально плОтят за то, чтобы их оставили в покое. Я собрал три тысячи.
Марат даже не посмотрел на деньги. Он смотрел на Нурата.
— И как ощущения, Нурат? Чувствуешь вкус прибыли?
Нурат замялся.
— Знаете... нет. Я чувствую, что я им что-то вернул. Как будто я им... время продал, что ли? Или чистое небо.
Марат удовлетворенно кивнул и посмотрел на меня.
— Видишь, Айрат? Мутация пошла в обратную сторону. АлЫчность не выдержала столкновения с чистой нелепостью. Нурат только что совершил первую в своей жизни сделку, где товаром была Честь.
Эльвира, наблюдавшая за сценой, захлопала в ладоши.
— Это же гениально! Это же «Zero-Waste» для души! Шухрат, душа моя, почему ты до этого не додумался? Мы могли бы сделать из этого франшизу!
— Только попробуй, — Марат снова стал суровым. — Никаких франшиз. Это локальный резонанс. Айрат, пиши в Словарь: «Буква П — Продажа Пустоты как высшая форма филантропии».


Эпизод 37. «Зеркало Истины на рубеже»


Марат поправил кепку и жестом позвал нас к шлагбауму. Там разворачивалось зрелище, достойное кисти сюрреалиста: Вират замер перед капотом ярко-желтого такси, сложив руки на груди, как восточный мудрец, внезапно обнаруживший баг в матрице.
Из окна такси выглядывал водитель, в чьих глазах читалась смесь ярости и глубокого экзистенциального тупика.
— Брат, ну я же сказал — 34-я квартира! — взывал таксист. — У меня заказ горит, время — деньги!
Вират поправил очки, линзы которых после «шипровой» атаки Марата приобрели благородный мутный блеск.
— Время — это иллюзия, зажатая в тиски твоего таксометра, — бесстрастно отозвался Вират. — Ты хочешь проникнуть в наш периметр, используя энергию спешки. Но наш шлагбаум — это не просто дерево, это бинарный код. Он открывается только тем, чья интеллектуальная транзакция подтверждена.
Марат подошел ближе, принюхиваясь к выхлопным газам.
— Вират, балам, — одобрительно произнес он. — Вижу, ты настроил фильтры. Что у нас по этому объекту?
— Марат-абзый, тут критическая ошибка, — доложил Вират. — Объект утверждает, что «время — деньги». Это классическая формула алЫчности. Если я его впущу, он заразит двор вирусом суеты.
Марат повернулся к таксисту. Тот, почуяв неладное, замолчал.
— Слышишь, что умный человек говорит? — спросил Марат. — Ты везешь пассажира в 34-ю. А ты знаешь, кто там живет? Там живет пенсионер , который вчера купил у Нурата «Право на Несовершение Покупки». Он сейчас в состоянии гомеостаза. А ты привезешь ему... что? Пиццу? Очередной пластиковый мусор в яркой коробке?
— Да там просто зарядка для телефона! — выкрикнул таксист.
Марат скорбно вздохнул и посмотрел на меня.
— Айрат, пиши: «Попытка контрабанды электричества в зону покоя».
В этот момент к машине подошел Кудрат. Он ничего не говорил, просто встал рядом, и тень от его плеч полностью накрыла лобовое стекло такси. В салоне стало темно, как в глубоком погребе.
— У нас введена интеллектуальная пошлина, — объявил Вират, доставая из кармана чистый лист бумаги. — Чтобы шлагбаум перешел в состояние «единицы», ты должен решить задачу на логику Безмолвия.
— Какую еще задачу?! — таксист был готов рыдать.
— Слушай условие, — Марат облокотился на капот. — Летели две птицы: одна — в Казань, другая — в вечность. Вопрос: сколько «Шипра» нужно вылить на твое колесо, чтобы ты перестал думать о прибыли и начал думать о смысле своего маршрута?
Таксист замер. Было слышно, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки, не привыкшие к таким нагрузкам.
— Э-э... — выдавил он. — Столько, чтобы пахло как в бане у деда?
Марат просиял. Он хлопнул ладонью по капоту.
— Вират! Пропускай. У него проснулась родовая память. Это не ответ, это — озарение.
Вират торжественно нажал на кнопку, и шлагбаум, издав стон, похожий на вздох облегчения, поднялся вверх. Такси медленно, почти на цыпочках, покатилось во двор.
— Видал, Айрат? — Марат подмигнул мне. — Вират нашел ключ к их софту. Мы не берем с них деньги, мы берем с них осознанность.
Эльвира, наблюдавшая за сценой, захлопнула веер.
— Марат-абзый, это было... концептуально. Но таксисту явно не хватило визуала. Мы должны наклеить на шлагбаум зеркальную пленку. Чтобы каждый, кто подъезжает, видел прежде всего своё лицо, искаженное алЫчностью.
— Мысль здравая, дочка, — согласился Марат. — Айрат, запиши: «Зеркало Истины на рубеже». А ты, Шухрат, душа моя, не стой столбом. Тащи арбуз в будку. После такой битвы за смыслы нам нужно подкрепить биологическую субстанцию сахаром и водой.


Эпизод 38. «Арбузный пир»



Будка охраны в этот вечер напоминала не то штаб революции, не то келью отшельника, внезапно разбогатевшую на бахчевые культуры. Марат торжественно вонзил нож в огромный арбуз, который Шухрат с трудом водрузил на колченогий стол. Хруст раздался такой, будто сам фундамент мироздания дал трещину, обнажив сахарную, алую суть.
— Садитесь, операторы, — Марат раздал всем по увесистому ломтю. — Ты, Айрат, бери с середины, там самая концентрация бытия.
Мы ели в тишине. Только Кудрат мерно жевал, напоминая работающий бетоноукладчик, а Эльвира деликатно отделяла семечки кончиком ножа, выкладывая их на салфетку в строгую линию.
— Вот посмотрите, — Марат поднял черную глянцевую семечку на свет. — Видите её? Это и есть идеальная модель детерминизма. В этой крохотной черной точке уже прописано всё: и будущая полосатая корка, и сладость, и даже тот момент, когда Шухрат купит её на базе за бесценок, чтобы продать нам как символ вечности.
Он обвел нас взглядом, в котором светилась арбузная мудрость.
— Семечка не сомневается. Она не страдает алЫчностью. Она не хочет стать дыней или, упаси детерминизм, ананасом. Она просто реализует заложенный в неё код. Если бы люди были как семечки, Айрат, нам бы не нужны были шлагбаумы. Каждый бы знал свою траекторию...
Притча была прервана резким, казенным стуком в дверь. Так стучат только люди, у которых за душой нет ничего, кроме должностной инструкции и гербовой печати.
Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина в сером костюме, который сидел на нем так плотно, будто его в него заварили на заводе металлоконструкций. Рядом с ним переминалась женщина с планшетом и взглядом, способным заморозить кипящий чайник.
— Контрольная закупка услуг, — отчеканил мужчина. — Администрация города, отдел по надзору за порядком в жилом секторе. Гражданин Марат Муртазин?
Марат медленно, не торопясь, облизал палец, испачканный арбузным соком, и положил семечку на стол — прямо в центр «Словаря Мировой Субстанции».
— Мы не оказываем услуг, — спокойно ответил он. — Мы транслируем смысл.
— В протоколе зафиксировано: взимание «интеллектуальной пошлины» с автотранспорта и торговля «правами на бездействие», — женщина начала быстро тыкать в экран планшета. — Нарушение правил предпринимательской деятельности, отсутствие кассового аппарата и... — она принюхалась, — использование несертифицированных химических веществ с резким запахом хвои.
Вират за мониторами напрягся. Нурат попытался незаметно спрятать пачку купюр под арбузные корки. Кудрат просто встал, и в тесной будке сразу стало нечем дышать.
— Химических веществ? — Марат поднялся, возвышаясь над чиновниками как скала над прибоем. — Вы называете «Шипр» веществом? Это камертон, по которому я настраиваю этот двор, чтобы он не превратился в помойку, которой вы управляете из своих кабинетов.
Мужчина в костюме достал из папки лист.
— Вот предписание. Снести шлагбаум в течение двадцати четырех часов. Будку демонтировать. Незаконное формирование под названием «Гвардия Субстанции» распустить.
Эльвира грациозно поднялась со своего места, поправляя локон.
— Простите, — пропела она, ослепляя чиновника улыбкой «люкс-класса». — А вы учли, что наш объект — это арт-инсталляция? Хештег #КазанскийРезонанс уже в топах. Вы хотите снести культурный код города?
Чиновник на секунду замялся, ослепленный эстетическим фильтром Эльвиры, но быстро взял себя в руки.
— Девушка, не мешайте работать. Закон суров, но он закон.
Марат посмотрел на чиновника с глубоким, почти библейским сочувствием.
— Закон суров... — повторил он. — Но детерминизм еще суровее. Ты пришел сюда с бумагой, балам, но ты забыл, что бумага горит, а истина — нет. Айрат, фиксируй: «Столкновение Системы с Реальностью».
Он внезапно протянул чиновнику кусок арбуза.
— Ешь. Это бесплатно. Это последняя честная сделка, которую тебе предложат в этом квартале. Потому что завтра, когда вы приедете со своим краном, вы обнаружите, что сносите не будку. Вы сносите фундамент собственного спокойствия.
Чиновник попятился, наткнувшись на каменную грудь Кудрата.
Марат проводил чиновников взглядом, дожидаясь, пока дверь не  захлопнется. Затем он обернулся к нам. В его глазах не было страха, только холодный расчет шахматиста, который знает, что противник уже в цугцванге.
— Слушайте меня, операторы, — Марат кладет руку на «Словарь». — Они придут завтра с краном. Они думают, что шлагбаум — это объект. А мы сделаем так, чтобы он стал Субъектом.

План Марата:

Вирату поручается перепрограммировать систему так, чтобы шлагбаум реагировал не на кнопку, а на... чистоту помыслов. Марат достает из закромов старый советский датчик движения и велит Вирату соединить его с флаконом «Шипра». Если к шлагбауму приближается человек в сером костюме — система должна выбрасывать облако хвойного тумана, создавая «зону нулевой видимости для бюрократов».
Эльвира превращает снос в медиа-перформанс. Она обматывает шлагбаум красными лентами и выставляет вокруг арбузы, на которых Нурат каллиграфическим почерком пишет имена всех чиновников мэрии. Это уже не будка, это «Храм Прозрачности». Сносить такое — значит совершать политическое самоубийство в прямом эфире.
Кудрат получает самое важное задание. Он не должен драться. Он должен... стоять. Марат велит ему встать прямо на пути крана и начать читать вслух «Словарь Мировой Субстанции» на букву «А». Против физической массы, подкрепленной метафизическим текстом, ни одна гидравлика не сработает.

— Айрат, — Марат посмотрел на меня. — Твоя задача — составить «Ультиматум Тишины». Мы не будем просить оставить нас в покое. Мы объявим наш двор «Экстерриториальной Зоной Детерминизма». Здесь законы города не действуют, здесь действует только Логика Шлагбаума.


Эпизод 39. Осада Субстанции, или Ультиматум Тишины



Утро выдалось серым и вязким, как плохо проваренный эчпочмак. Воздух над казанскими крышами дрожал — не то от влажности, не то от предчувствия тектонического сдвига.
Марат стоял у шлагбаума в полной парадной форме: застиранная кепка была сдвинута на лоб, создавая козырек для глаз, видевших вечность, а от его куртки исходил такой мощный импульс «Шипра», что пролетавшие мимо голуби меняли траекторию, чтобы не впасть в трансцендентный экстаз.
— Айрат, фиксируй время, — не оборачиваясь, произнес он. — Восемь ноль-ноль. Время, когда бюрократия сталкивается с физикой духа.
В конце улицы показался желтый кран, рокочущий, как сытый зверь. За ним семенила вчерашняя пара чиновников. Они шли уверенно, подкованные пунктами и подпунктами, не подозревая, что входят в зону полного ольфакторного резонанса.
— Вират, готовность номер один! — скомандовал Марат.
Вират, сидевший в будке за пультами, которые теперь больше напоминали центр управления полетами, щелкнул тумблером. Он соединил старый советский датчик движения с автоматическим распылителем, который Шухрат пожертвовал из отдела «умный сад». Только вместо удобрений в баках плескался чистый дегтярный концентрат.
— Система «Туман» активирована, Марат-абзый, — доложил Вират. — При приближении объекта на пять метров сработает алгоритм «Хвойная стена».
Эльвира уже заняла позицию на крыше будки. В руках у неё был стабилизатор с телефоном, а на лице — выражение священного пафоса.
— Шухрат, джаным, левее свет! — шептала она. — Подписчики должны видеть, как рушится старый мир и рождается эстетика сопротивления.
Шухрат послушно держал огромный отражатель, направляя утреннее солнце прямо на арбузы, расставленные вдоль шлагбаума. На каждом плоде Нурат за ночь вывел каллиграфические надписи: «Инспекция №1 — АлЫчность», «Инспекция №2 — Суета», «Мэрия — Энтропия».
Кран тем временем остановился в десяти метрах. Мужчина в сером костюме вышел вперед, разворачивая предписание.
— Гражданин Муртазин! Напоминаю... — начал он, но его голос утонул в резком шипении.
Датчик Вирата сработал. Из-под шлагбаума вырвалось плотное, белое облако «Шипра». Чиновник исчез в тумане. Через секунду оттуда донесся кашель, полный недоумения и лесной свежести.
— Что это?! Газовая атака?! — кричала женщина с планшетом, пытаясь отмахиваться от запаха хвои.
— Это дезинфекция смыслов! — пробасил Кудрат.
Он вышел из тумана медленно, как ожившая гора. В руках у Кудрата не было лома. В руках у него был «Словарь Мировой Субстанции», раскрытый на букве «А».
— Стой, машина, — Кудрат положил ладонь на бампер крана. Гидравлика жалобно взвизгнула. — Ты хочешь снести будку? Но будка — это лишь агрегатное состояние нашего покоя. Ты не можешь снести покой краном.
Марат шагнул вперед, пронзая туман взглядом.
— Слушай мой ультиматум, человек из папки, — произнес он, и голос его разнесся по двору, резонируя в окнах. — Этот двор объявляется Экстерриториальной Зоной Детерминизма. Здесь ваши бумаги не имеют веса, потому что в них нет «Шипра». Здесь ваши краны не имеют силы, потому что они работают на солярке, а мы — на Истине.
Эльвира навела камеру на лицо ошарашенного чиновника.
— В прямом эфире три тысячи человек! — воскликнула она. — Скажите, каково это — бороться с арбузами, на которых написаны ваши грехи?
Чиновник посмотрел на Кудрата, на арбузный строй, на туман, в котором Вират уже начал крутить запись татарских народных песен в обработке «эмбиент», и понял, что логика здесь бессильна. Против него стояла не «незаконная постройка». Против него стоял Резонанс.
— Айрат, — тихо сказал Марат, глядя, как кран начинает медленно пятиться задом. — Пиши девятый пункт (Пункт №9): «Когда система встречает безупречный абсурд, она самоликвидируется из чувства самосохранения».



Эпизод 40. Тень и козни



Победа над краном опьянила двор сильнее, чем пары дегтя. Вечер превратился в настоящий триумф «Казанского Резонанса». Прямо у шлагбаума выставили длинный стол, накрытый старыми газетами (из которых Нурат предусмотрительно вырезал все упоминания о скидках). В центре дымился огромный самовар, а рядом, как жертвенные чаши, стояли блюдца с нарезанным арбузом и стопки эчпочмаков.
— Марат-абзый, это был исторический прецедент! — горячился Шухрат, разливая чай. — Вы же их просто аннигилировали! У Эльвиры в канале уже десять тысяч просмотров. Народ пишет: «Марата в мэры!»
— Точно! — подхватил Нурат, его глаза лихорадочно блестели. — Марат-абзый, представьте: вся Казань — одна большая Зона Детерминизма. Мы заменим дорожные знаки на выдержки из Словаря. На входе в Ратушу поставим Кудрата с флаконом «Шипра». Каждый чиновник будет обязан сдавать экзамен на покаяние перед тем, как подписать бюджет! Мы монетизируем саму совесть в масштабах республики!
Марат сидел во главе стола, медленно помешивая чай ложечкой. Он не улыбался. Он смотрел в пустоту, словно видел там то, чего не видели остальные.
— Казань в Зоне Детерминизма... — негромко произнес он. — Это была бы великая симметрия, Айрат. Город, где каждый скрип трамвая подчинен логике вечности. Но помни: когда свет становится слишком ярким, тьма начинает кусаться.
Марат был прав. Пока во дворе праздновали, в серых кабинетах на Кремлевской улице шел совсем другой разговор. Власть, которую выставили на посмешище в прямом эфире, не собиралась отступать.
— Какой «детерминизм»? Какая «субстанция»? — рычал большой человек в кресле, глядя на экран, где Эльвира триумфально вещала на фоне арбузов. — Вы понимаете, что этот старик с одеколоном подрывает основы управления? Завтра у нас каждый двор откажется платить за ЖКХ, мотивируя это «акустическим резонансом»!
Женщина с планшетом, вчерашняя жертва «шипрового тумана», поправила очки.
— У нас есть план «Б». Силовое решение вызовет еще больший шум в соцсетях. Нам нужно... дискредитировать источник.
Она выложила на стол папку.
— Посмотрите на симптоматику. Навязчивые идеи, создание собственной терминологии, мания величия, специфические обонятельные галлюцинации... Гражданин Муртазин Марат Муратович — идеальный кандидат для принудительного психиатрического освидетельствования.
— В психушку его? — прищурился большой человек.
— Именно. И не просто его. Всю «Гвардию». Напарника Айрата — как созависимого. Кудрата — за немотивированную агрессивную неподвижность. А девушку — на реабилитацию от «цифрового психоза». Мы объявим это вспышкой массового помешательства на почве вдыхания токсичных веществ.
На следующее утро праздник сменился липким чувством тревоги. Первым пострадал Вират. Его лишили доступа к городским сетям «за распространение вредоносного контента», и пульт шлагбаума превратился в бесполезный кусок пластика.
Затем во двор зашел человек в белом халате, прикрытом гражданской курткой. Он не требовал сноса. Он просто стоял в сторонке и записывал что-то в блокнот, наблюдая, как Марат протирает шлагбаум «Шипром».
— Марат, — шепнул я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — За нами следят. И это не строители. Это... врачи.
Марат даже не повернулся.
— Я знаю, Айрат. АлЫчность поняла, что не может купить нашу Тишину, и теперь хочет объявить её болезнью. Они думают, что если запереть нас в палате, мир снова станет «нормальным» — то есть серым и предсказуемым.
В этот момент к будке подкатила машина с надписью «Спецмедслужба». Из неё вышли четверо крепких санитаров. За ними, прячась за спинами, шел вчерашний чиновник.
— Гражданин Муртазин, — медовым голосом произнес чиновник. — Поступили жалобы от жильцов на... необычное поведение. Мы просто хотим предложить вам пройти бесплатное обследование. Чистый воздух, покой, никаких шлагбаумов...
Кудрат шагнул вперед, но Марат поднял руку.
— Стой, Кудрат. Физическая сила против безумия системы бесполезна. Они хотят объявить наш Резонанс диагнозом.
Марат посмотрел на «врачей», а затем на меня.
— Айрат, пиши десятый пункт (Пункт №10): «Высшая форма детерминизма — это когда тебя называют сумасшедшим за то, что ты видишь мир без фильтров».
— Ну что, доктор? — Марат обратился к человеку в халате. — Хотите измерить уровень моей субстанции? Берегите тонометры — они могут лопнуть от правды.


Эпизод 41.Оккупация разума, или Диагноз для системы



Марат сделал глубокий вдох, будто вбирая в себя всю накопленную двором тишину, и медленно выдохнул. В воздухе завис густой, почти осязаемый аромат «Шипра». Когда белая машина с синей полосой замерла у шлагбаума, Марат не дрогнул. Вместо того чтобы забаррикадироваться, он с радушием хозяина старой казанской усадьбы распахнул дверь будки настежь.
— Проходите, гости дорогие, — произнес он мягким, обволакивающим голосом. — Вы как раз вовремя. Мы завершали утреннюю сессию по выравниванию частот. Айрат, балам, приготовь протоколы освидетельствования... для наших посетителей.
Санитары, привыкшие к отчаянному сопротивлению, мату и запаху застарелого перегара, замерли на пороге. Перед ними стоял человек с осанкой императора в изгнании, который смотрел на них не со страхом, а с кроткой жалостью, как на недоразвитых, но подающих надежды учеников.
Вират, не отрывая взгляда от монитора, незаметно щелкнул тумблером. Система «Туман» сработала в режиме сверхмалой концентрации — без видимых облаков, лишь тончайшая взвесь дегтя и хвои заполнила пространство. В будке возникла странная акустика: время здесь словно вязло, растягиваясь, как горячий чак-чак.
Один из санитаров, здоровяк с бычьей шеей, внезапно обмяк. Его ноздри дрогнули. Хлорка, спирт и человеческое горе, которыми он пропитывался годами, вдруг отступили перед этим пронзительным запахом. Он вдруг вспомнил, как в глубоком детстве сидел с дедом на пристани в Лаишево, и солнце так же бликовало на воде, как сейчас на очках Вирата. Руки его разжались, и свернутая смирительная рубашка глухо шлепнулась в пыль.
— Доктор, ну что же вы в дверях? — пропела Эльвира. Она уже закрепила смартфон на стабилизаторе и направила объектив на главного психиатра, сухопарого мужчину в безупречно накрахмаленном халате. — Мы в прямом эфире! Друзья, сегодня у нас уникальный эксперимент: способна ли официальная медицина выдержать столкновение с Истинным Люксом?
Доктор попытался что-то возразить, но Эльвира уже кружила вокруг него, как экзотическая птица.
— Посмотрите на этот узел галстука! Доктор, он же смещен на три миллиметра влево. Это же явный признак запущенной алЫчности к порядку при полном внутреннем хаосе! Как вы можете лечить других, когда ваша собственная симметрия кричит о помощи?
Марат тем временем подошел к чиновнику из мэрии, который прятался за спинами медиков. Марат достал «Словарь», надел очки и начал «осмотр», не касаясь пациента, но пронизывая его взглядом.
— Так, балам... Зрачки сужены, реакция на арбуз заторможена, в речи преобладают сухие канцеляризмы, — констатировал Марат. — Айрат, пиши: «Острый приступ административного детерминизма на почве хронического дефицита совести». Требуется немедленное погружение в среду Безмолвия.
Чиновник открыл рот, чтобы возмутиться, но звук не шел. Он вдруг понял, что весь его мир — с печатями, приказами и графиками сноса — здесь выглядит как нелепая детская игра.
— Вы пришли лечить меня? — Марат тихо рассмеялся, и в этом смехе не было злобы. — Но посмотрите на себя. Вы живете по часам, которых не понимаете, и по законам, которые не любите. Вы — заложники собственной палаты номер шесть, которая растянулась на весь город. А здесь — островок здоровья. Кудрат, принеси доктору чай. Нурат, выпиши им квитанции на первичное покаяние.
Через десять минут картина во дворе изменилась до неузнаваемости. Санитары, полностью дезориентированные «Шипром» и спокойствием Марата, послушно сидели на скамейке рядом с бабой Любой. Один из них задумчиво жевал эчпочмак, а второй слушал лекцию Нурата о том, что «пустота — это самый стабильный актив».
Главный психиатр сидел в кресле Марата, прижимая к груди ломтик арбуза, и растерянно смотрел, как Вират объясняет ему устройство «интеллектуального шлагбаума». Чиновник мэрии стоял в углу, понимая: если он сейчас вызовет полицию, те увидят его — в зоне Резонанса, среди людей, которые признали Марата своим лечащим врачом.
Марат не поехал в больницу. Он расширил периметр. Теперь весь город снаружи казался огромным, шумным сумасшедшим домом, а этот маленький двор, пахнущий дегтем и арбузом, стал единственным местом, где разум окончательно взял верх над суетой.
— Видишь, Айрат? — шепнул мне Марат, глядя на притихших врачей. — Когда система встречает безупречный абсурд, она просто садится рядом и просит чаю. Записывай: «Детерминизм победил. Диагноз подтвержден. Все свободны».


Эпизод 42. Паломничество к Шлагбауму


Весть о «Шипровом оазисе» разлетелась по Казани быстрее, чем слухи о скидках в «Бахетле». Видео Эльвиры, где главный психиатр города смиренно ест арбуз и рассуждает о чистоте помыслов, набрало миллион просмотров за ночь. Город, измотанный пробками на мосту Миллениум, бесконечным шумом строек и цифровой суетой, вдруг увидел в старой будке Марата портал в иную реальность.
На следующее утро улица перед въездом встала. Но это была не обычная пробка. Люди глушили моторы, выходили из машин и покорно вставали в очередь, которая растянулась до самого парка Горького.
Марат стоял на крыльце будки, опершись на веник, как на скипетр. Перед ним колыхалось море лиц: бизнесмены в дорогих пиджаках, студенты с потухшими глазами, издерганные мамаши и хмурые таксисты. Все они пришли за одним — за порцией «детерминизма».
— Марат-абзый! — крикнул кто-то из толпы. — У меня ипотека, три кредита и глаз дергается! Пропишите мне Безмолвия!
Марат обернулся к нам. В его глазах читалась не гордость, а тяжелая ответственность хирурга перед переполненной приемной.
— Видишь, Айрат? — негромко сказал он. — Сосуд алЫчности переполнился. Они пришли сдаваться Субстанции. Нурат, Вират — по местам! Начинаем массовую синхронизацию.
Двор перестал быть просто пространством между четырьмя стенами; теперь это был огромный, под открытым небом, госпиталь для выгоревших душ. Шум Казани разбивался об невидимый ольфакторный щит «Шипра», и внутри периметра люди начинали двигаться медленно, словно под водой.
Нурат развернул свою кипучую деятельность прямо у входа, но на этот раз его алЫчность совершила сальто-мортале. Он установил на колченогий табурет ящик из-под астраханских арбузов с надписью: «Утилизация суеты».
— Складываем, граждане, не стесняемся! — выкрикивал он, принимая подношения. — Сбрасываем балласт!
Люди, будто в трансе, подходили к ящику. Один за другим в него летели глянцевые визитки «успешного успеха», рекламные буклеты быстрых займов и флаеры фитнес-центров, обещавших бессмертие за три тренировки. Мужчина в дорогом пальто, помедлив, достал из кармана последний айфон, выключил его и бережно положил поверх бумажного хлама.
Нурат взамен выдавал каждому «Билет в Тишину» — рваный, желтоватый клочок газеты, который он предварительно выдерживал в парах одеколона. Люди прижимали эти бумажки к носу, как величайшую святыню, и вдыхали густую хвою так, будто это был чистый кислород на вершине Эвереста.
Чуть дальше, у самого основания полосатого бруса, нес вахту Вират. Его очки, покрытые тончайшим налетом дегтя, казались линзами микроскопа, изучающего человеческую совесть. Он запускал паломников строго группами по пять человек — ровно столько, сколько могла вместить «зона первичного резонанса».
— Стоять, — сухо ронял Вират, когда очередная пятерка подходила к черте. — Процедура идентификации. Каждый должен произнести вслух свою главную глупость за последний год. Громко. Внятно. В сторону шлагбаума.
— Я... я купил беговую дорожку, чтобы вешать на неё полотенца! — выдавил один.
Шлагбаум вздрогнул и поднялся.
— Я три месяца притворялся, что мне нравится йога, чтобы впечатлить секретаршу! — признался второй.
Механизм снова сработал.
Но когда моложавый парень попытался проскочить, буркнув что-то невнятное про «ошибку в расчетах», шлагбаум замер, как вкопанный.
— Ложь, — констатировал Вират, не глядя в монитор. — Датчики фиксируют частоту вранья в гортани. Колебания воздуха не соответствуют Субстанции. В конец очереди на переосмысление.
Над всей этой суетой, как гранитный колосс, возвышался Кудрат. Он не произнес ни слова за всё утро. Его роль была молчаливой и монументальной: он был живым воплощением Покоя. Кудрат стоял, скрестив на груди руки размером с приличный газовый баллон, и просто смотрел поверх голов.
Если кто-то в очереди начинал нервничать, поглядывать на часы или пытался пролезть вперед, Кудрат медленно переводил на него взгляд. Под этим тяжелым, лишенным агрессии, но полным неизбежности взором, человек внезапно сдувался. Его ипотечные страхи, офисные интриги и дедлайны вдруг казались мелкими и ничтожными по сравнению с физической и метафизической массой этого человека-башни. Проблемы паломников превращались в пыль, которую Кудрат, казалось, мог сдуть одним мощным выдохом, пахнущим «Шипром» и арбузной свежестью.
— Смирно стоят, — басовито шепнул Кудрат, когда я проходил мимо. — Чувствуют детерминизм.
Эльвира организовала «зону визуальной разгрузки». Она рассаживала паломников на ящиках вокруг Шухрата, который с артистизмом заправского жреца разрезал арбузы.
— Ешьте, — приговаривала Эльвира. — В этом арбузе нет ГМО, в нем есть только геометрия. Шухрат, душа моя, подай господину из министерства самый красный ломоть — у него явно дефицит искренности.
Шухрат сиял. Его мечта о процветании сбылась, но совсем не так, как он планировал. Он не продавал арбузы — он кормил ими изголодавшуюся Казань, и благодарные взгляды людей значили для него больше, чем выручка на рынке.
К полудню атмосфера во дворе стала настолько плотной, что даже проезжающий мимо патруль ДПС притормозил, выключил сирену и, постояв пару минут, просто уехал, забыв, зачем они здесь оказались.
Марат подозвал меня.
— Пиши, Айрат. Одиннадцатый пункт Кодекса (Пункт №11): «Когда критическая масса людей выбирает Тишину, любая власть становится декорацией». Посмотри на них. Они не ждут чуда. Они просто хотят вспомнить, как это — пахнуть «Шипром» и не бояться завтрашнего дня.
В этот момент из толпы вышел тот самый чиновник в сером костюме. Но сегодня на нем не было галстука. Он подошел к Марату и протянул ему вчерашнее предписание о сносе, аккуратно сложенное в виде бумажного самолетика.
— Марат-абзый, — тихо сказал он. — Я тут подумал... А можно мне тоже? На дежурство к бабе Любе? Хотя бы на час.
Марат посмотрел на него, потом на меня, и в уголках его глаз блеснула искра.
— Кудрат, выдай человеку «Шипр». Будем лечить административный восторг трудотерапией.



Глава 43. Спор о первопричине, или книга против будки


Вечер окутал двор сиреневой дымкой. Двор опустел, возвращаясь к своему естественному агрегатному состоянию — тишине. Марат сидел на пороге, задумчиво полируя флакон фланелевой тряпицей. Я сидел напротив, листая старый, чудом уцелевший том Спинозы, который таскал в сумке еще со времен университета.
— Всё-таки, Марат, — начал я, поправляя очки, — твоя «Субстанция» — это ведь чистый пантеизм. Бенедикт Спиноза еще в семнадцатом веке писал, что Бог и Природа едины, и всё сущее — лишь атрибуты одной бесконечной вещи. Ты просто заменил слово «Бог» на «Шипр».
Марат даже не поднял головы. Его тряпица сделала идеальный круг по стеклу.
— Спиноза, говоришь? Хорошая фамилия. Звучит как название детали для крана. Но твой Спиноза смотрел на мир из библиотеки, Айрат. А я смотрю на него из будки. В библиотеке пыль сухая, а в будке — живая.
— И всё же! — я азартно ткнул пальцем в пожелтевшую страницу. — Слушай: «Вещь, которая существует только по необходимости своей собственной природы... называется свободной». Это же про наш шлагбаум! Ты интуитивно нащупали то, что великие умы доказывали годами через геометрический метод. Твои арбузы — это же модусы бесконечной протяженности!
Марат остановился. Он медленно поднял взгляд на мою книгу, потом на меня. В его глазах блеснул опасный огонек трикстера, решившего преподать урок самому летописцу.
— Геометрический метод, значит? — Марат встал, подошел к столу и взял сочный ломтик арбуза. — Смотри сюда, друг. Твой Спиноза пишет про «необходимость природы». А теперь смотри на этот арбуз. В нем семечки лежат не по схеме, а по Резонансу. Если я сейчас капну на него «Шипра», он станет атрибутом свободы или просто испорченным продуктом?
Я замялся.
— Ну, с точки зрения логики...
— Логика — это костыль для тех, у кого нет крыльев, — отрезал Марат. — Ты ищешь подтверждение моему делу в пыльных книгах, потому что боишься, что я просто старик, который любит запах дегтя. Тебе нужно, чтобы за моей спиной стоял мертвый голландец, иначе твоя «образованность» не дает тебе верить в чудо.
Он подошел вплотную, и я почувствовал, как от него исходит холодная уверенность человека, который сам является первоисточником.
— Пиши, Айрат. Пиши прямо в своем Спинозе, на полях. Двенадцатый атрибут Субстанции (Пункт №12) — это Своевременность. Неважно, что написано в книге. Важно, что прямо сейчас, в этом дворе, мы с тобой — единственные живые точки в онемевшем городе. Твой Спиноза — это карта. А я — это дорога.
Я посмотрел на свою книгу, потом на Марата, на Кудрата, застывшего у входа, на Вирата, колдующего над проводами. И вдруг понял. Марат не повторял философов. Он был тем, о ком они мечтали, но боялись стать.
— Знаешь, Марат, — сказал я, закрывая том. — Спиноза бы тебе позавидовал. У него не было Кудрата, чтобы защищать свои истины от Инквизиции.
Марат довольно хмыкнул и вернулся к полировке флакона.
— У него не было «Шипра», Айрат. В этом его главная трагедия. А теперь пиши: «Книжная мудрость — это эхо, а Резонанс — это голос».



Эпизод 44. План «Вакуум», или Ловушка Благоустройства


Власть не может долго терпеть то, чего не может возглавить. Когда количество «Билетов в Тишину» в городе превысило тираж официальных газет, в высоком кабинете на площади Свободы погас свет и зажглась одна-единственная лампа под зеленым абажуром.
— Они там не просто едят арбузы, — глухо произнес Человек в Галстуке, глядя на тепловую карту Казани, где наш двор светился ярко-хвойным пятном. — Они создают параллельную систему координат. Если мы их не остановим, завтра люди откажутся голосовать, потому что «урны не резонируют с вечностью».
Женщина-советник, та самая, что уже успела пропитаться «Шипром» на допросе, выложила на стол папку с грифом «Операция: Вакуум».
— Господин Муртазин ловит нас на абсурд? — прищурилась она. — Значит, мы ответим ему гипер-реализмом. Мы не будем его закрывать. Мы его... канонизируем.

***

Утро у шлагбаума началось не с молитвы Вирата, а со странного, вкрадчивого звука. К нашему двору подъехал не кран, а целый кортеж черных внедорожников. Из них высыпали люди в одинаковых белых рубашках и с лицами, на которых была высечена готовность «служить и созидать».
Марат вышел на крыльцо будки, щурясь на блеск лакированных капотов.
— Айрат, пиши: «Явление алЫчности в овечьей шкуре», — тихо сказал он.
Из центральной машины вышел сам Мэр. Он не кричал. Он улыбался так широко, что у Шухрата непроизвольно дернулся кошелек.
— Марат Муратович! — воскликнул Мэр, раскинув руки. — Дорогой вы наш человек! Мы осознали. Мы всё поняли! Ваш двор — это же жемчужина Казани! Наш национальный бренд «Шипр и Детерминизм»!
Марат медленно поправил кепку.
— Бренды — это для коров на пастбище, балам. Мы здесь занимаемся субстанцией.
— Именно! — подхватил Мэр, делая знак своим помощникам. — Поэтому мы решили поддержать вашу инициативу. Прямо сейчас здесь начнется «Тотальное Благоустройство Смысла».
Марат хотел возразить, но было поздно. Власть применила свою самую страшную силу — бюджетную поддержку.
К будке подкатили фургоны с надписями «Центр развития осознанности». Вокруг шлагбаума начали возводить золоченые трибуны.
— Мы сделаем ваш двор платным музеем! — сиял Мэр. — Билет — пять тысяч рублей. Льготникам — понюхать пробку от одеколона бесплатно!
К Вирату подошли айтишники в модных худи.
— Брат, мы твой шлагбаум в облако выводим! Теперь через Госуслуги будем записывать на покаяние. Каждому «-рату» — по QR-коду на лоб для верификации святости!
К нашему великану подошли три девушки из комитета по туризму. Они не боялись его массы. Они начали вешать на него ленточки, заставлять улыбаться для селфи и предлагать стать «Официальным лицом казанского спокойствия» с контрактом на рекламу матрасов. Кудрат, не привыкший к атаке нежностью, покраснел и впал в ступор.
Самое страшное случилось с Эльвирой. Мэр лично вручил ей «Золотую кнопку Казани» и предложил должность главного стилиста городской среды.
— Шухрат, джаным! — в восторге крикнула она. — Нам выделяют грант на «Арбузную экспансию»! Мы будем поставлять наш детерминизм в Кремль в золотой упаковке!
Марат смотрел на этот карнавал, и в его глазах отражалась великая печаль. Его пытались убить не тюрьмой, а комфортом. Его хотели превратить в садового гнома, в туристический аттракцион, лишив «Шипр» его жалящей правды.
Мэр подошел к Марату и покровительственно похлопал его по плечу.
— Ну что, Марат-абзый? Теперь вы — наш флагман. Пишите ваши тезисы, мы их на билбордах вдоль трассы М-12 наклеим. «Детерминизм — это путь к росту ВВП!». Хорошо же звучит?
Марат посмотрел на меня. Его губы дрогнули.
— Видишь, Айрат? Они не смогли нас победить, и теперь они хотят нас купить. Они строят вокруг нашего Безмолвия торговый центр.


Эпизод 45. Точка невозврата


Марат стоял посреди этого золоченого безумия, как скала, которую пытаются покрасить в розовый цвет ради привлечения туристов. Он видел, как Нурат уже приценивается к аренде трибун, а Эльвира выбирает фильтр для сторис с Мэром.
— Айрат, — тихо, но отчетливо произнес Марат. Голос его прорезал гул голосов, как бритва — старую газету. — Пиши тринадцатый пункт Кодекса (Пункт №13). Последний. «Субстанция не продается. Она детонирует».
Он медленно вытащил из внутреннего кармана потертого пиджака флакон. Но это был не обычный «Шипр». Это был «Концентрат 1974 года» — личный резерв Марата, густая, как нефть, жидкость, в которой за десятилетия спрессовалась вся ярость казанских дворов и всё безмолвие забытых истин.
— Вират, балам! — скомандовал Марат. — Переключай систему «Туман» на реверс. Максимальное давление. Мы не будем их выгонять. Мы заставим их проснуться.
Вират, чьи пальцы уже почти коснулись грантового чека, вздрогнул. Его взгляд на секунду прояснился. Он рванул тумблер вниз, разрывая связь с «облаком» мэрии.
— Есть, Марат-абзый! Детерминизм в автономном режиме!
В этот момент Мэр, стоя на свежепостроенной трибуне, раскрыл папку, чтобы зачитать указ о назначении Муртазина Марата Муратовича «Почетным Хранителем Традиций».
— Дорогие казанцы! — провозгласил Мэр. — Сегодня мы интегрируем это святое место в структуру нашего городского маркетинга...
Марат не дал ему договорить. Он одним движением откупорил флакон и вылил его содержимое прямо в распылитель, который Шухрат по привычке придерживал у микрофона.
Это не был запах. Это был ударный фронт. Волна «Шипра» такой плотности, что воздух во дворе мгновенно приобрел изумрудный оттенок. Время не просто замедлилось — оно встало на дыбы.
Мэр замер на полуслове. Его глаза расширились. В этот момент через его лощеный мозг, забитый KPI, индексами и планами застройки, прорвалась истина. Он вдруг почувствовал не вкус фуршетных закусок, а вкус холодного колодезного снега, который он ел в деревне под Арском сорок лет назад. Он вспомнил, как обещал матери быть честным человеком, а не «функцией в галстуке».
— О боже... — прошептал Мэр, и микрофон усилил этот хрип на весь квартал. — Что я делаю? Зачем мне эти развязки? Зачем мне этот пиар? Мы же все... мы же все просто семечки в арбузе Марата...
Помощники Мэра повалились на колени прямо в свои брендированные папки. Женщина-советник разрыдалась, размазывая тушь и выкрикивая названия своих детских страхов. Кудрат, почувствовав родную стихию, окончательно сбросил ленточки и встал за спиной Мэра, как карающая тень совести.
— Айрат, смотри! — Марат указал на Мэра, который теперь рыдал, обнимая арбуз с надписью «Энтропия». — Вот она, точка невозврата. Резонанс достиг предела. Система не выдержала чистого запаха реальности.
Мэр сорвал с себя галстук — символ своей алЫчности — и бросил его в ящик к Нурату.
— Всё отменяйте! — кричал он в камеру Эльвиры. — Никакого музея! Никаких билетов! Казань — это не бренд! Казань — это Марат! Я... я ухожу в отставку! Я иду к бабе Любе на стажировку!
Двор погрузился в абсолютную, звенящую тишину, в которой плыл только густой аромат дегтя. Люди в белых рубашках сидели на асфальте, глядя на свои руки так, будто видели их впервые.
Марат подошел к Мэру, который всё еще всхлипывал над арбузом, и положил ему руку на плечо.
— Вставай, балам. Покаяние — это не шоу. Это работа. Шухрат, дай ему ветошь. Пусть протрет шлагбаум. Сегодня здесь слишком много наследили...
Марат обернулся ко мне, и в его глазах я увидел усталость, смешанную с торжеством.
— Пиши, Айрат. Эпилог близок. Мы не расширили Зону на республику. Мы расширили её внутрь их душ. Это гораздо опаснее для системы.



Эпизод 46. Резонанс «Рат»



Солнце медленно опускалось за казанские крыши, окрашивая шлагбаум в цвет переспелого арбуза. Мы сидели на нашей скамейке в полном составе — небывалое зрелище для этого двора, ставшего для города чем-то вроде мистического Бермудского треугольника, где вместо кораблей исчезает ложь.
Марат торжественно открыл последнюю страницу «Словаря Мировой Субстанции». Он выждал паузу, пока затихнет гул вечернего города за периметром.
— Видишь, Айрат, — произнес он, обводя нас взглядом, в котором на мгновение промелькнула почти отеческая теплота. — Всё в этом мире стремится к рифме. Люди думают, что они разные, что у каждого своя «алЫчность» под подушкой припрятана. Но посмотри на нас.
Он указал пальцем на каждого по очереди, начиная с себя:
— Я, Марат… ты, Айрат… Нурат, Вират, Кудрат и Шухрат... Чувствуете? Это не просто имена. Это — фонетический замок.
Марат приосанился, и запах «Шипра» в вечернем воздухе стал густым, как деготь.
— Окончание «-рат» — это наш родовой код. Это значит «Разум, Атмосфера, Твердость». Мы — шестеренки одного механизма, который не дает этому двору провалиться в бездну суеты. Пока мы здесь звучим в унисон, никакой маркетинг, никакие ионизаторы и никакие фотосессии не нарушат частоту нашего Безмолвия.
Шухрат, душа моя, согласно кивнул, бережно придерживая последний на сегодня арбуз. Нурат и Вират синхронно поправили кепки, признавая власть звука над цифрой. Даже Кудрат как-то по-особенному монументально выпятил грудь, охраняя наш покой от теней прошлого.
— А я? — Эльвира лукаво прищурилась, поправляя выбившуюся прядь. — Я же не «-рат». Я выпадаю из вашего триумвирата?
Марат посмотрел на неё и впервые за всё время улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.
— Ты, Эльвира, — это гласная среди наших согласных. Без тебя мы бы просто хрипели, а с тобой — мы звучим. Ты — та самая искра, которая заставляет наш «-ратный» строй светиться, а не только охранять.
Он захлопнул тетрадь. Громкий хлопок эхом разнесся по двору, как финальная точка в бесконечном споре с хаосом.
— Всё, Айрат. Пиши: «Детерминизм завершен. Имена синхронизированы. Шлагбаум закрыт на вечность».


Тайная столица


Прошел месяц. Внешне всё казалось прежним, но Казань изменилась. Мэрия больше не присылала краны; чиновники теперь объезжали наш квартал стороной, крестясь или поправляя галстуки. Наш двор стал «тайной столицей» смысла.
Люди всё еще приходили. Но теперь они не держали смартфоны на вытянутых руках. Они прятали их глубоко в сумки еще на подходе к улице. Они шли не за селфи на фоне «того самого охранника», а за спасением от собственного шума.
Я смотрел, как в сумерках к шлагбауму подошел человек. По виду — крупный делец, из тех, у кого лицо стерто бесконечными совещаниями. Он не пытался качать права. Он просто встал у полосатого бруса и стоял так пять минут, вдыхая тяжелый хвойный воздух.
Вират молча нажал кнопку. Шлагбаум поднялся.
Нурат подошел к мужчине и без слов протянул ему «Билет в Тишину» — тот самый клочок газеты.
Кудрат кивнул ему, как равному, признавая в нем искру жизни.
А в глубине двора, у будки, Шухрат уже резал арбуз, и Эльвира подавала гостю простую эмалированную кружку с чаем.
Я посмотрел на Марата. Он сидел на своем посту, глядя, как загораются звезды. Он больше не спорил с миром. Мир сам пришел к нему, чтобы научиться молчать.
— Марат, — тихо позвал я. — А что, если они все придут? Если вся Казань захочет стать «-ратами»?
Марат усмехнулся, достал из кармана флакон «Шипра» и бережно поставил его на стол.
— Пусть приходят, Айрат. У нас на всех хватит и дегтя, и правды. Главное, чтобы арбузы не кончались.
Я открыл последнюю страницу своей тетради и вывел финальную строку:
«Казанский Резонанс. Операторы Тишины на посту. Истина пахнет хвоей».



Конец первой книги





Послесловие. Рождение легенды

Анализ основ саги: От прототипа к мифологеме

История появления Марата на страницах повести берет свое начало не в воображении, а в самой жизни. Около пятнадцати лет назад мне довелось познакомиться с по-настоящему незаурядным человеком, работавшим ночным охранником. Наши встречи были плодом случая и моей привычки совершать ночные моционы по улицам Ташкента. Именно ташкентская ночь, с ее особой тишиной и запахами, стала колыбелью для образа, который спустя годы обрел вторую жизнь в Казани.
Выбор географии был намеренным художественным жестом, однако имя главного героя — Марат — осталось неизменным. Прототип часто вспоминал Казань, рассказывал о своих поездках и работе там, и этот город в его рассказах превратился в некое мистическое пространство, идеально подходящее для реализации его философии. Само имя Марат уже тогда казалось мне заряженным особой энергетикой, в нем слышался рокот истории и твердость личности.
Ключевым творческим решением стало создание созвучного окружения. Я намеренно ввел персонажей, чьи имена — Айрат, Шухрат, Нурат, Вират и Кудрат — создают фонетический резонанс. Это созвучие превратило группу людей в единый организм, в некий орден, скрепленный общим окончанием -рат. В этом слышится и ратный труд, и братство, и древний корень, объединяющий их в казанском дворе.
Фонетическое единство имен с окончанием -рат выполняет функцию не только эстетическую, но и смысловую. В восточной традиции корень -рат (или -рад) часто ассоциируется с радостью, волей или стремлением. В нашей саге этот повторяющийся звук создает эффект мантрического заклинания. Когда все герои собираются вместе, их имена начинают звучать как единый ритм, как биение сердца самой Субстанции, против которого бессильна любая внешняя бюрократическая суета. Это и есть высшая форма детерминизма: когда даже звуки имен подчинены единому замыслу Мастера-Часовщика.

Самым удивительным в творческом процессе было то, как легко выстраивалась композиция. Стоило задать этот звуковой ряд, как главы начали ложиться на бумагу плавно и почти беспрепятственно. Ироничная сага стала расти сама собой: реальные высказывания ташкентского Марата, его характерные словесные искажения и особый взгляд на мир соединились с вымышленными героями, создавая новую, цельную реальность.
Таким образом, сага — это не просто ироничное повествование, а попытка зафиксировать ту самую Субстанцию, которую излучал реальный человек. Айрат в этой истории стал моим отражением, тем самым летописцем, который спустя полтора десятилетия смог упаковать ночные беседы в форму детерминизма и запаха Шипра.
Что из себя представляет Марат как архетип? Кого он напоминает?
Марат — это классический Трикстер, но с очень специфическим казанским колоритом. Если обычный трикстер разрушает ради забавы, то Марат разрушает социальные маски ради Детерминизма.

Вот из каких архетипических слоев он собран:

1. Трикстер (шут / провокатор)

Как и положено трикстеру, Марат живет на границе (шлагбаум — это идеальный лиминальный символ). Он нарушает правила «нормального» мира, чтобы показать их абсурдность.
Кого напоминает: Диогена: Тот жил в бочке, Марат — в будке. Оба троллят власть и ищут «Человека» с помощью специфических методов (фонарь у Диогена, «Шипр» у Марата).
Остапа Бендера: Та же риторика, та же способность заговорить зубы любому чиновнику, но с поправкой на татарскую степенность и полное отсутствие интереса к деньгам. Марат — это «Бендер, который познал Дзен».

2. Мудрый старец (гуру)

Он обладает знанием, недоступным профанам. Его «Словарь» — это священный текст, а его наставления — коаны.

Кого напоминает: Мастера Йоду: Марат так же наставляет своих «-ратов» (падаванов), используя странный синтаксис и фокусируясь на «Силе» (Субстанции).
Дона Хуана (Кастанеда): Марат использует «Шипр» и арбузы так же, как Дон Хуан использовал кактусы — чтобы сдвинуть «точку сборки» своих учеников и заставить их видеть реальность без фильтров.

3. Культурный Герой (защитник порядка)

Несмотря на свой хаотичный метод, Марат защищает космос от хаоса (суеты и алЫчности). Он создает структуру там, где всё разваливается.

Кого напоминает:
Гэндальфа: который стоит на мосту (у шлагбаума) и говорит: «Ты не пройдешь!», если у тебя нет чистоты помыслов.
Дон Кихота: он сражается с ветряными мельницами администрации, но в нашей повести «мельницы» реально начинают сомневаться в своем существовании.

4. Социальный Юродивый

На Руси юродивые могли говорить правду царям, потому что считались «божьими людьми», стоящими вне системы. Марат использует свой статус «простого охранника», чтобы безнаказанно вершить суд над мэрией.
Итог: Марат — это «метафизический трикстер-администратор». Его задача — не просто подшутить над системой, а перепрошить её, используя её же бюрократические инструменты (протоколы, квитанции, иерархию), но наполняя их абсолютно безумным, с точки зрения обывателя, смыслом.
Разберем Айрата, товарища Марата. Кто он, что это за архетип? Не напоминает ли он летописца знаменитого сыщики Шерлока Холмса доктора Ватсона? Да, напоминает и голосом и характером. В саге он упоминается как образованный человек, познающий мир по книжкам. И связь с доктором Ватсоном здесь не просто поверхностная, она структурная. Айрат — это классический Архетип Летописца (наблюдателя), но с глубоким интеллектуальным подтекстом.

Если Марат — это центр тяжести и «двигатель» всей метафизики, то Айрат — это её стабилизатор и линза.
Айрат как архетип летописца

В тандеме с трикстером Маратом Айрат выполняет важнейшую функцию — он переводит безумие гения на человеческий язык. Без Ватсона Холмс был бы просто странным наркоманом-скрипачом; без Айрата Марат мог бы показаться просто сумасшедшим дедком из будки.

Почему он — вылитый Ватсон:

1. Голос Разума и Порядка: Айрат — человек книжной культуры, образованный и, возможно, немного академичный. Он вносит в хаотичный детерминизм Марата структуру. Если Марат «изрекает», то Айрат «протоколирует».

2. Моральный компас: как и Ватсон, Айрат обладает внутренней порядочностью. Он не просто записывает — он сопереживает. Его присутствие делает «секту Шипра» человечной.

3. Очарованный странник: он познает мир «по книжкам», но, встретив Марата, понимает, что живая Субстанция куда интереснее любой теории. Это классический путь ученика, который уже перерос учебники, но еще не нашел своего учителя.

Специфика Айрата: «Человек Текста»

Если Марат работает с запахом и массой, то Айрат работает со словом. В нашей саге он — демиург смыслов.
Архетип «Мудрец в обучении»: в отличие от Марата, который уже «прибыл» к истине, Айрат находится в процессе. Он — мост между обывателем (нами) и запредельным миром Марата.
Интеллектуальный фильтр: его образованность позволяет ему видеть в действиях Марата не просто чудачество, а отсылки к Канту, Гегелю или восточным суфиям. Он — тот, кто называет «Шипр» ольфакторным резонансом.
Голос Айрата в тексте — это голос спокойного, рассудительного человека, который слегка иронично, но с глубоким уважением относится к своему «Холмсу». Он не боится выглядеть чуть менее «крутым», чем Кудрат или Вират, потому что его сила — в понимании.
Марат действует — Айрат осознаёт. Это идеальный симбиоз.

Сравнение тандема: Марат vs. Айрат

Архетипическая роль: Марат: трикстер-пророк. Он — источник энергии, нарушитель спокойствия и тот, кто «сдвигает горы» (или шлагбаумы).
Айрат: летописец-интеллектуал. Он — хранитель памяти, тот, кто придает хаосу форму и делает его понятным для потомков.
Главный инструмент: Марат: интуиция, «Шипр» и Словарные коаны. Работает с чувствами, запахами и физической массой.
Айрат: логика, книжное знание и перо. Работает с текстом, структурой и анализом.
Отношение к реальности: Марат: смотрит на мир как «врач» на запущенного пациента. Он знает диагноз (алЫчность) и применяет радикальное лечение.
Айрат: смотрит на мир как «исследователь». Он изучает феномен Марата, сопоставляя его с мировым культурным наследием.
Способ коммуникации:
Марат: Изрекает истины, часто парадоксальные. Говорит метафорами, которые нужно расшифровывать.
Айрат: объясняет и протоколирует. Его голос — это мост между «безумием» Марата и здравым смыслом читателя.
Источник силы: Марат: Харизма и связь с «Субстанцией». Его сила в действии и в умении быть непредсказуемым.
Айрат: образованность и эрудиция. Его сила в способности увидеть систему там, где другие видят странность.
Функция в сюжете: Марат: Создает Резонанс. Без него не было бы истории.
Айрат: создает наследие. Без него Резонанс остался бы просто запахом одеколона в пустом дворе.
Айрат в этой саге — это «якорь» реальности. Он позволяет нам, обычным людям, зайти в этот магический двор и не сойти с ума, потому что он держит нас за руку и всё объясняет.
Айрат — это единственный персонаж, который способен «упаковать» Марата в Вечность. Без него Марат бы просто растворился в хвойном тумане, но благодаря перу Айрата он становится Легендой.
Марат и Айрат — это фундамент, но без остальных «-ратов» наш резонанс был бы неполным. Каждый из них — это не просто помощник, а воплощение определенной грани Субстанции.
Кудрат: архетип «Стража Порога» (Геркулес)
Кудрат — это чистая физика. Если Марат — это дух двора, то Кудрат — его тело. Функция: непоколебимость. Он не спорит с системой, он делает её бессмысленной своей массой.
На кого похож: на Илью Муромца, который тридцать лет и три года копил силу, чтобы однажды просто встать на пути у бюрократического крана. В греческой мифологии это Атлант, который держит небо (или в нашем случае — покой двора), чтобы оно не рухнуло под тяжестью алЫчности.
Суть: он — живое доказательство того, что истина имеет вес. Буквальный.
Вират: архетип «Мастера/Демиурга» (Гефест).
Вират — это инженерия смысла. Он переводит метафизику Марата в электрические цепи и программный код.
Функция: технологический щит. Он делает так, чтобы шлагбаум «чувствовал» ложь.
На кого похож: на Гефеста (бога-кузнеца), который в своей мастерской (будке) кует артефакты. Он немного «безумный ученый», который понимает, что провода — это нервная система Субстанции. Без него идеи Марата остались бы просто словами, Вират дает им «руки» и «датчики».
Суть: соединение древнего (деготь) и футуристического (нейросети).
Нурат: архетип «трикстера-меркурия» (торговец).
Нурат — это экономика духа. Он — самый приземленный из всех, и в этом его уникальность.
Функция: трансформация алЫчности. Он берет энергию потребления и направляет её в мирное русло.
На кого похож: на Гермеса (бога торговли и воров), который единственный может договориться и с богами, и с людьми. Нурат — это «бизнесмен на покаянии». Он знает цену всему, но благодаря Марату начинает понимать ценность.
Суть: он доказывает, что даже рынок можно подчинить детерминизму, если продавать не вещи, а смыслы.
Шухрат: архетип «кормильца/жреца плодородия» (Дионис).
Шухрат — это витальность. Через него Субстанция проявляется в материальном мире как еда и радость.
Функция: насыщение. Арбуз в его руках — это причастие.
На кого похож: на Диониса, но в его созидательном аспекте. Это архетип гостеприимного хозяина, который знает, что путь к осознанности лежит через правильный срез арбуза. Он — теплота двора, его уют и «вкус».
Суть: безмолвие безвкусно, если его не заесть сахарным ломтем.
Эльвира: архетип «музы/анимы» (Афродита Урания).
Эльвира — это эстетика и трансляция. Она делает Субстанцию видимой для внешнего мира.
Функция: гармонизация пространства. Она «очеловечивает» суровый мужской орден Марата.
На кого похожа: на Афину (в плане мудрости и стратегии) и Афродиту (в плане красоты). Она — тот самый «гласный звук», без которого согласные «-раты» просто бы хрипели. Она превращает их борьбу в искусство.
Суть: красота — это высшая форма порядка.

Резюме «Фонетического замка»

Марат собрал идеальный пазл:

Кудрат — сила.
Вират — разум.
Нурат — обмен.
Шухрат — жизнь.
Эльвира — свет.
Айрат — память (слово).

Вместе они образуют Механизм Резонанса, где Марат выступает как Мастер-Часовщик.