Как мещанскую девку замуж выдавали

Жила-была мещанская дочь Акулина, сирота при тетке. Шел Акулине уже девятнадцатый год, пора бы и замуж, а все женихи как-то мимо обходили. Не то чтобы некрасива была — кровь с молоком, коса до пояса, а характером тихая, рукодельница. Но приданое у ней было скудное: сундук с бельем домашней выделки, да пара сарафанов праздничных, да образок медный в углу. Тетка та ее, Авдотья Семеновна, женщина суровая была, уж и тужила, и вздыхала: «Засиделась-та ты, Акулинушка, в девках! Век по мне кормить стану, че ли?»

И вот, на масленой неделе, когда молодежь на улице в горелки играла, а старики по гостям ходили, зашла к ним в горницу сваха, Устинья Карповна, женщина речистая, голосистая, знающая все окольные обычаи и родни. Вошла, на образ перекрестилась, на лавку присела.

«Здравствуй, Авдотья Семеновна! Племянницу-то твою, Акулинку, в жены просят!»

Сердце у Акулины в пятки ушло. А тетка, делая вид, что спокойна, отвечает: «Сказывай, Устинья, какой такой жених-удалец на примете есть?»

«Жених не последний, — зачастила сваха. — Сын лавочника Сухова с Базарной площади, Степаном звать. Парень видный, в отце не последний, грамоте учен. Лавка у них с красным товаром, мылом, свечами… Дело твердое. Живут небогато, но в достатке. Степан-то на твою Акулину еще на прошлых заговеньях заглядывался, да робел».

Тетка насторожилась. Лавочник — это уже не крестьянин, дело почетное. «А что про приданое слышно? Каков их обычай?»

«Обычай как у всех честных людей, — отмахнулась Устинья Карповна. — Сначала смотрины, потом рукобитье, а там и к венцу. Девку посмотрят, хворобы какой нет ли, рукоделию обучена ли. А приданое… знают, что ты не боярыня! Главное — девка работящая да смирная».

На том и порешили. Назначили смотрины на первое воскресенье поста. Дни стояли еще зимние, морозные. Избу свою Авдотья Семеновна вычистила до блеска, половики новые постлала. Акулину нарядила в сарафан кумачовый, волосы убрала под повойник шелковый. Сама же, в темном платье и платке, села в красный угол, под образа, важная такая, хозяйка.

Пришли жених с отцом, лавочником Терентием Петровичем, мужчиной дородным, с окладистой бородой. Степан, парень и правда статный, в поддевке новой, за отцом шел, глаза потупив. Поздоровались чинно, за стол сели. Авдотья Семеновна стала угощать чаем да пирогом с калиной.

Главное действо началось после. «Ну-ка, Акулина, — сказала тетка, — покажи-ка, на что способна». Девка, краснея и бледнея, вышла на середину горницы. Показала свое рукоделие: платки, шитые крестиком, полотенца с браными концами. Потом подала гостям чашки — руки не дрожали. Молчала, как и положено, лишь изредка на Степана украдкой взглядывала. А тот на нее смотрел пристально, но без нахальства.

Потом жениха с отцом в сени вывели «посоветоваться», а Устинья Карповна зашептала тетке: «Ну что? Приглянулась твоя племянница?» Вернувшись, Терентий Петрович обтер усы и произнес: «Девка пригожая, скромная. Руки рабочие. Думаем, для нашего Степана под стать будет».

Вот тогда и начался торг. Не о деньгах, а о порядке. Назначили день рукобитья — на Красную Горку, после Пасхи. Решили, какое приданое тетка даст, и что со стороны жениха будет: какая одежда, сколько денег на обзаведение. Говорили долго, с присловьями да прибаутками, но каждый стоял на своем, как на базаре.

Акулина в это время сидела на лавке в девьей, сердце замирало. Ее судьбу решали, а она, как вещь немая, только и могла, что ждать приговора.

Пришел день рукобитья. Собрались в той же горнице, но уже теснее, веселее. Пришел Степан с дружками, принес гостинцев: пряников барнаульских, орехов. Отцы, вернее, тетка и Терентий Петрович, ударили по рукам, скрепив слово. Вынесли брагу и чарку вина. Выпили, закусили пирогом. Степану поднесли чарку, он отпил и передал Акулине. Та, красная как маков цвет, отпила немного, глаза опустив. Это был их первый, робкий знак.

После этого Акулина считалась «сговоренкой». Жизнь ее переменилась. Теперь она целыми днями сидела над приданым, а подруги приходили к ней на «посиделки», песни пели грустные, про девичью волю, скоротечную. Плакала с ними и Акулина, прощаясь со своей девичьей жизнью:

Матушка, что во поле пыльно?
Что во поле пыльно, пыльно?
Пыльно, пыльно, пыльно...
Ай, пылится мой слезный поезд!
Пылится мой слезный поезд...

Государыня моя матушка,
Что же ты, моя родная,
Рано, рано меня, младу, будила,
На чужих людей смотрети выдавала?

Выдала ты меня, младу, далече,
На чужую дальню сторонушку,
За чужого, за мужика злодеюшку.

Он злодей, он злодей, сударь, бьет, мучит,
Бьет, мучит, во сыру землю вколачивает,
Во сыру землю вколачивает,
Со бела лица румяна сгоняет.

Не шуми, мати, зеленая дубравушка,
Не мешай, дубравушка, добру молодцу думать!
Как мне, молодцу, думушку не думати,
Как мне, молодцу, на чужих людей смотрети?

Тетка стала к ней мягче, наказывала, как жить в новой семье: «Свекровь слушайся, как родную мать. Мужу будь покорна, без его слова не шагу. Работай не ленись, чтобы худой славы не было».

Наконец, наступил день венца. С утра началась суматоха. Приехали «поезжане» — родня жениха, в нарядных повозках. Акулину, облаченную в лучший сарафан, усадили в середине горницы и стали расплетать ее девичью косу под причеты и плач подруг. Это был обряд «прощания с красотой» — с девичьей волей. Потом косу заплели уже по-бабьи, в две, и укрыли голову молодым платком — повойником. Из девушки она превращалась в жену.

Поезд тронулся к церкви Вознесения, что на площади стояла. Венчание прошло как в тумане. Акулина только и помнила холодный пол храма под коленями, тяжелое Евангелие на голове и серьезное лицо Степана рядом.

После венца — пир на весь мир, в доме Терентия Петровича. Гуляли долго, пели песни «молодую корили», а молодые сидели во главе стола, молчаливые и важные. Потом их повели на «подклет», в особую горницу, где было приготовлено брачное ложе.

Наутро пришли будить молодых, чтобы испытать на целомудрии невесты. Авдотья Семеновна с замиранием сердца ждала у дверей. Дверь отворилась, Степан вынес рубаху, и все увидели на ней следы девственной крови. Общий вздох облегчения вырвался у родни. Тетка прослезилась. Честь их рода была спасена.

Вывели Акулину, уже молодую жену. Лицо у нее было усталое, но спокойное. На нее смотрели уже не как на «мещанскую девку», а как на молодуху, полноправную члену новой семьи. Ей подали метлу и велели мести пол. Она смела монеты и сор — к богатству. Потом она одарила новую родню подарками, что сама наготовила, — платочками, поясами.

Так и вошла Акулина в новую жизнь. Не по любви, а по обычаю, по расчету старших. Но глядя на своего Степана, который в тот первый утренний час подал ей чарку медовухи и тихо сказал: «Будет все ладно, Акулинушка», — она подумала, что могло бы быть и хуже.

26.11.2025