Размышления об Одиссее и Солнце осени Ирины Беспал

       Наивность? Бесстрашие? Бесшабашность? Доверие? Любовь?
Мысленно, обращаюсь к автору, спрашиваю: что сподвигло маму 12-летней девочки, миниатюрную женщину сесть на велосипед, усадить дочь на другой и рвануть в неизвестность,  когда

пальцы на ногах горели, пятки наливались свинцом, плечи свело, разболелась голова.

И она ответила:

Свобода – единственная вещь, ради которой стоит жить. Моя заветная мечта – жить равной среди таких безумных людей, которые свободу ставят выше собственной жизни.
Красота немыслима без свободы.

На странице 33 в разговоре с отцом о свободе, о поездке-возвращении в Прагу, о подушке в слезах, он задал вопрос:
– Сколько тебе лет, Ирина? –
А исполнилось ей 33. Да, это  возраст Христа — совершенный возраст, в котором был распят Сын Божий. Над православными храмами не более тридцати трёх куполов. Согласно аль-Газали, обитатели рая будут жить вечно в возрасте 33 лет. Да, она знает цену этой Святой жертве.

«Свой крест донёс, теперь будет легче».

Именно в 33 года Фёдор Достоевский вернулся с каторги после 4-х лет заключения. Писатель истово окунулся в работу.

– Я и не ною. Я в ужасе, –

призналась Ирина. Но! На то она и главная героиня: не зная языка, бесстрашно с головой погрузилась в работу, чтобы выжить, чтобы восстановить украденные документы. Чтобы влюбить в себя город, о котором писала Дина Рубина:

Прага одухотворена более, чем любая другая столица Европы, возможно, потому, что населена не только людьми.

И героиня Ирины вспоминает: 

Пришлось улыбаться. Пришлось говорить глазами. Пришлось, спотыкаясь, нестись к словарю – и постепенно это прекрасное переселялось в меня.

Она сравнивала Прагу со своим родным Челябинском:

Прага – 100 шпилей. Челябинск – 100 труб.

В 1902 году Франц  Кафка написал другу и соученику Оскару Поллаку:

«Прага не отпустит нас обоих. У этой мамочки острые когти. Только подпалив её с двух сторон – на Вышеграде и Градчанах, – можно было бы спастись, бежав без оглядки».

Ах, древняя прекрасная Прага, ты подарила ей любовь. – И не только ей!
Прага подарила любовь и её девочке-подростку, не как «гадкому утёнку», а «лебёдушке». Для любой матери это великий дар.
Но, главное, шариковая ручка, как волшебное перо, фиксировало всё, что переживала душа, чего страшилось сердце, что восхищало, волновало, притягивало или отталкивало.
Кафка в письме  Оскару Поллаку в 1904 году написал:

«Книга должна быть топором для замёрзшего в нас моря».

А тов. Борисихин – тот, кто умел звать за горизонт, утверждал:

Для того, чтобы писать хорошо, мы должны каждый день глотать шпаги.

И она писала! И плакала, и шутила, глотая шпаги и разбивая льды и торосы взаимоотношений.
По-чешски «rodina» – семья. Там, где твоя Роди;на, там и твоя Родина.
Ирина возводила и укрепляла свою маленькую Родину.
И всегда её опорой был папа.

  – Ладно, я тебе завтра перезвоню.
Перезвонил буквально через полчаса.   

Ох, папа!

Воспоминания о нём тёплые, уютные, исполненные нежности, любви и веры. Читала и радовалась, читала и гордилась, и завидовала, утверждаясь, что не перевелись на нашей старенькой планете любящие мужчины-отцы, пестующие своих детей до «дней последних донца», как писал Маяковский.

Я отца люблю – это вовсе не то слово. Я его боготворю. Я мучительно переживаю нашу разорванность, и кажущееся огромным расстояние между нами, не только географическое, – но всегда – всегда, стоит мне только попросить, и он оказывается рядом. Всегда! И только он подставит своё плечо. И только он вырвет из когтей, какого угодно ужаса. Только он не даст в обиду ни жизни, ни смерти. И мне уже столько лет, а я всё как малое дитя, и всё, что меня жжет беспрестанно по отношению к нему – это стыд. Стыд.

Злата Прага не отпустила его девочку. Зацепила острым коготком сердце, притянула к себе, заглянула в глаза, приняла и полюбила, одела, обула, накормила, одарила друзьями и возлюбленными. Обидевших её – отняла. А Ирине, её хрупкой героине, по её признанию

…наконец, перестали сниться сны, в которых меня обижают, унижают, убивают. Моя же душа встала на свое место и стоит прочно – я знаю, зачем живу.



Дина Рубина «Концерт по путёвке «Общества книголюбов».

…когда на очередной встрече с учащимися ПТУ мне посоветовали из зала кончать трепаться, а лучше прошвырнуться на сквер вместе выпить пивка, я прозрела. Я поняла, что моя общегородская известность грозит перерасти во всенародную славу. И решила немедленно прекратить это безобразие.

Воспитательно-трудовая колония. Дине 18 лет.
– Молодая пытливая аудитория.
– Товарищ писатель? Сидайте в воронок, товарищ писатель.
– Прозаик – это кто пишет длинными строчками и не в рифму.
– Значить… вот что я скажу… Народ у нас молодой, искусство люблить… Люблить искусство.
Здесь что главное? Главное, ни хрена не бойся. Это как с хищниками: нет куража – хана дело, веники… мой совет. Шпарь не останавливаясь. Пауз не делай. Чтоб они не опомнились… Ну, с Богом!
– Значить, так!! Здесь сейчас выступит… пру… про… заик!! Чтобы было ша!

«Джаз-банд на Карловом мосту»

…Загадочную вольную жизнь ангелов, святых и покровителей церквей и соборов – всех тех, кто венчает пражские крыши, карнизы, порталы, аттики и фасады зданий, – обнаруживаешь не сразу. Эта приветливая компания апостолов и мучеников, дам и галантных кавалеров мушкетёрского вида, таинственных фигур в сутанах и королевских мантиях открывается неожиданно, едва поднимаешь голову к небу на первые капли дождя, чтобы определить – не пора ли доставать зонтик. И тогда над тобою распахивается неведомая и обаятельная жизнь обитателей высот. Они парят  над головами проходящих внизу туристов, – святые Войцехи и Сигизмунды, короли Карлы, Рудольфы, Вацлавы… Их далёкие каменные улыбки, раскинутые крыла, зажатые в кулаках жезлы и шпаги пригласительно и зазывно летят в пространствах разновысоких крыш.

Если бы все они ожили в одночасье, задвигались, заговорили, – о, какая шумная, бурливая жизнь, какие страсти, хохот и стоны, речитатив и торжественный хорал разнеслись бы над крышами!

Вышним голосам этой горней жизни вторили бы улюлюканье, кряхтение, свист и песни причудливой жизни пражских марионеток – всей этой болотной нечисти, развешанной под потолками и на дверях бесчисленных лавок. На Карловом мосту вы пройдете зараз мимо пяти разноумелых ловцов, под музыку магнитофона ведущих в сетях нитей, свисающих с крестовины, шутов, королей, хасидов, крестьян и барышень в шляпках, колдунов и ведьм на мётлах…
тихий стон времен, выдох уставшего Бога, легкое покашливание небес, изошедших пеплом…
на Градчанах, в сувенирной лавке Музея искусств, я купила две книги о Кафке: одну, прекрасно переведённую и элегантно изданную, – Макса Брода, друга и биографа писателя; другую – изданную местным издательством, хозяева которого, очевидно, решили, что из-за близости двух славянских языков текст Гаральда Салфеллнера вообще не нуждается в переводе.

Едва бросив взгляд на глянцевую обложку и прочтя: «Кафка был Прага, и Прага была Кафка. Прага никогда не была собой так совершенно и типично, как при жизни Кафки», – я застонала от восторга и немедленно купила этот дивный сувенир. Он действительно таил внутри много чудес.