ИИ. Генри Миллер -1

Генри Миллер -1


(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)


Мой текстик:

В колесницу вместо лошади впряженный одноглазый пират. Вместе с другими пиратами. Попались, голубчики. Напали на богатых купцов, но это подстава была и их быстро связали. Эти купцы не купцы, а грозные ханы. Такая мафия, что пиратам не снилась. Могут и кожу снять, и живьём закопать, так что колесница - это ещё ничего. Пирату даже понравилось ржать. "Не поржешь - не пожрешь" - учит он жизни новоприбывших. Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец. По берегу моря, по песку в каких-то  средних веках мчит колесница, купец уже слишком тяжёл, чтобы на прогулке ездить верхом...


-------





Пародии ИИ в стиле Генри Миллера

1



Одноглазый Роджер, ставший кобылой. Да, вот так и случается на этом проклятом берегу, где море пахнет тухлой селедкой и спермой, а песок забивается в каждую щель твоего существования, и ты  скрипишь им, как жерновами судьбы. Они впрягли его, кривоглазого дьявола, в эту дурацкую колесницу, утыканную, как павлиний хвост, обломками абордажных сабель. И он тащит  этих упитанных купцов-ханов, богов поддельного шелка и настоящей жестокости, что разлита у них в жире, как ртуть в старом термометре.

Я видел это своими глазами, которые тоже когда-нибудь выколют. Видел, как его спина, покрытая синими татуировками-картами несуществующих островов, взмокла и задымилась, как шкура загнанной лошади. А он – ржет. Громко, раздирая глотку, выплевывая на песок зубы, выбитые еще вчера в честной драке. Этот ржач – его последний пистолет, последний выстрел в морду вселенной. «Не поржешь – не пожрешь!» – орет он новичкам, которых волокут на веревках, и в его крике – вся мудрость этого дерьмового побережья. Чтобы есть, надо сначала стать животным. Чтобы выжить, надо научиться любить ярмо.

А эти ханы… О, эти жирные пауки в шелковых халатах! Они сидят, покачиваются на своих мягких подушках, и от них пахнет корицей, кровью и большими деньгами. Они не купцы. Они – окончательный приговор. Они могут содрать кожу так артистично, что ты будешь наблюдать за процессом, как за работой гравёра. Могут закопать тебя по горло в песок и поливать соленой водой, пока ты не превратишься в маринованный огурец отчаяния. Колесница для них – просто причуда, минутная забава. Они ловят пиратов, как крыс, но не из ненависти. Из скуки. Из желания ощутить, как трепещет жизнь в силках, которые они сплели из золота и страха.

И мы мчимся. Черт возьми, как мы мчимся! По этому бесконежному пляжу Средневековья, которого никогда не было, но которое есть всегда. Песок летит в глаза, ветер свистит в ушах дырой от серьги. Купец-хан на заднем сиденьи так разъелся от власти, что давно уже не ездит верхом – он ездит на судьбах, на спинах, на смехе одноглазого Роджера, который стал единственной правдой в этом карнавале ужаса.

И  это – откровение. Мы все впряжены. Кто-то – в ярмо долга, кто-то – в упряжку страсти, кто-то, как Роджер, – в деревянную дугу колесницы мафии, которую не победить. И весь трюк в том, чтобы научиться ржать. Ржать так, чтобы твой хохот разрывал небо, как парус в шторм. Ржать, чувствуя, как твои мускулы превращаются в мокрые канаты, а душа – в призрака, танцующего на песке.

Потому что засмеешься – может, и поужинаешь куском вонючей солонины под этим апельсиновым солнцем , насмешливой луной и небом. Не засмеешься – станешь просто удобрением для следующего акта этого  бессмысленного цирка на берегу.


2.


Я – Одноглазый Романтик, Повелитель Волн, чей удел теперь – тащить на своей согбенной хребтине тучную плоть какого-то сухопутного царька. Железо наручников впилось в запястья, но это ничто по сравнению с железом в душе. Они думают, что сломали меня? Они лишь сменили декорации к моей вечной опере.

Воздух. Он больше не пахнет солью, грозой и свободой. Он воняет потом, страхом новичков и жирным дыханием того, кто восседает позади, – Хана, этого мешка с костями и золотом. Он тяжел, чертовски тяжел, как грех всего материка. Конь под ним сдох бы за милю, но я – жив. Я – тленное, мычащее судно, втягивающее в легкие пыль былых завоеваний.

«Не поржешь – не пожрешь». Да. Это моя новая истина, высеченная на скрижалях пустого желудка. Я ржу. Я издаю этот животный, рвущий глотку звук, и он смешивается со скрипом осей и шепотом прибоя где-то там, за поворотом сознания. В этом ржании – вся мудрость. Весь абсурд. Ты можешь отнять у меня корабль, глаз, можешь впрячь в эту дурацкую колесницу, но пока я могу ржать в лицо этому жаркому, беспощадному солнцу – я жив. Я бунтую. Кишками, связками, хриплой глоткой.

А эти новички, эти щенки с ободранными локтями… Они плачут. Они еще верят в справедливость, в кодекс, в милосердие. Ха! Пусть посмотрят на меня. На мой единственный глаз, в котором пляшет безумный огонь. Я – их будущее. Я – пророк в упряжи. Мы мчимся по берегу времени, по самому краю, где пена истории слизывает наши следы. Он, этот Хан, этот бог из плоти и страха, ловит нас, как крыс, но сам стал пленником собственной тяжести. Он слишком огромен, чтобы сойти с этой колесницы. Мы – его ноги. Я – его зрячий глаз. И где-то в глубине моего изуродованного естества таится мысль, липкая и сладкая, как перезрелый инжир: а кто кого по-настоящему везет? Кто чей раб?

Песок скрипит на зубах. Колесница скрипит в суставах. Мир скрипит, как старый корабль на мели. А я ржу. Потому что завтра будет бочка воды и горсть протухшего риса. Потому что я все еще дышу. Потому что море – там, за дюнами, и оно никуда не делось. Оно ждет. А эта вся комедия с колесницами и ханами – просто причуда, страница, исписанная дерьмом и потом, в великой, бессмысленной, прекрасной книге забвения. Тащи, одноокий! Тащи! Пока ноги держат тело, а тело – дух, который, черт побери, еще плюнет им всем в жирные, самодовольные лица. Хотя бы – этим своим конским, свободным ржанием.