10. Павел Суровой Госпожа Удача

 Пробежка, вид джипа, таинственный тип — всё это складывается в систему угроз. Новодворский мысленно соединяет факты:сигналы из Москвы о «движении»;теперь — прямое наблюдение за ним.
«Кто;то контролирует ситуацию сверху. И этот кто;то не допускает ошибок. Каждый шаг, каждая улика — проверка, кто двигается в системе», — думает он, поджимая губы.

 Он решает действовать аккуратно: не провоцировать джип, не раскрывать себя, фиксировать каждое движение наблюдаемого человека, постепенно выводя сеть слежки на свет.
 Квартира Новодворского, вечер.
Следователь возвращается, осторожно закрывая за собой задний ход старого дома. На столе — карты города, распечатки звонков, фотографии с мест происшествий, схема связей бандитов и Соколкина.
Он садится, раскрывает блокнот и начинает соединять точки:
 Маршруты Козыря.Звонки и переписки — скрытые, редкие, но значимые.Маршруты «наблюдателя» с набережной и с джипа во дворе.

 Он берёт цветные маркеры и начинает выстраивать первую карту: линии соединяют исчезновения с уликами, звонки с местами, где появлялись бандиты, и точки наблюдения. На отдельной линии он отмечает: «синий джип — связь с мэрией?»

 Новодворский останавливается, прислушивается к ночному гулу города:
«Если соединить все точки… ниточки управления уходят наверх. Не просто в город — в систему мэрии, возможно, в Москву. Кто-то контролирует информацию, кто-то наблюдает, кто-то чистит свидетелей.»

 Он фиксирует:
на складе Козырь исчезает в воротах;синий джип появляется рядом с домом;наблюдатель «контролирует» Новодворского, проверяет реакцию;звонки Соколкина и архивы совпадают с точками слежки.

 Следователь делает паузу. Он видит, как структура системы напоминает сеть паука: центральные узлы — мэрия, возможно московские связи; периферия — бандиты, архивы, скрытые наблюдатели; точки пересечения , исчезновения и звонки.
 Новодворский достаёт телефон, набирает московский канал:
— Слушай, — говорит спокойно, сдерживая напряжение, — есть несколько узлов

 Мэр сидит за  столом . Лампа отбрасывает длинные тени на стены. За окном шумит город, ветер треплет ветви деревьев.
Помощник входит, осторожно закрывает дверь, но голос твёрдый:
— Слушайте, есть вопросы по слежке за следователем Новодворским, — начинает он, садясь на край стола.
Мэр, сжав подбородок, быстро отвечает:
— Я хочу знать всё. Подробно. Каждая деталь. Кто видит, кто двигается, кто за ним следит.

 Помощник кивает, достаёт блокнот:
— Козырь контролирует движение. Джип стоит у дома следователя, наблюдает за ним с набережной. Вчера он подошёл к нему, переговорил, потом ушёл в сторону складов. Другой продолжает наблюдать.

 Мэр сжал кулаки. Его голос стал холоднее, резче:
— И что? Есть ли прямые доказательства, что он что-то вычисляет?
— Пока нет. Но ситуация напряжённая. Он видит больше, чем нам хотелось бы. — Помощник делает паузу. —Козырь держится аккуратно, не выходит за рамки, но следит за следователем постоянно.

 Мэр встаёт, идёт к окну, сжимает край подоконника. Шум города за окном кажется пустым, беззвучным.
— Хорошо, — говорит он медленно, почти шёпотом. — Я хочу знать каждый шаг, каждое движение. И немедленно докладывать. Если он начнёт рваться наружу — мы это почувствуем первыми.

 Помощник кивнул, достаёт телефон:
— Надо сообщить в полицию. Петровичу. Контроль сверху.

 Мэр берёт трубку:
— Алло, Петрович? — голос твёрдый, без эмоций. — Слушай внимательно. Следователь Новодворский слишком активен. Он уже что-то вычисляет. Нужно усилить наблюдение. Пусть проверят все точки: улицы, дома, контакты. И особенно — кто сливает информацию.
— Понимаю, — слышно в ответ. — Вся полиция на ногах.

 Мэр кладёт трубку, разворачивается к помощнику:
— Докладывай мне лично. Каждое движение. Без исключений. Этот следователь не должен выйти из-под контроля.
Помощник делает глубокий вдох:
— Уже сегодня. Старший бандит получил инструкции: усиливать слежку, фиксировать каждый шаг. Учитывать реакции.

 Мэр кивнул, глаза блестят холодным светом:
— Хорошо. И пусть никто не думает, что я не вижу. Каждый сигнал, каждая тень, каждый джип на улице — под моим контролем.

 В кабинете воцарилась тишина. На карте города линии и стрелки казались безмолвными свидетелями. Мэр сел обратно за стол, сжимая ручку: его пальцы были напряжены, как струна. В голове прокручивались сценарии, варианты и пути, как поймать следователя, прежде чем тот выйдет из тени.
Помощник тихо вышел, оставляя мэра одного с мыслями, холодными и острыми, как лезвие ножа.

 Офис помощника мэра. Поздний вечер, лампа отбрасывает тёплый, но тусклый свет на стол. Бумаги, распечатки звонков, телефоны — всё готово к действию.
Помощник мэра набирает номер Петровича — большого чина в полиции, опытного, жёсткого, знающего, как работать с «теневыми структурами» города. Голос тихий, деловой, но с явной тревогой:
— Петрович, слушай внимательно. Нам нужно проверить следователя Новодворского. Полностью. От его работы в Ханты-Мансийске до любых контактов здесь, в Ильинске.
— Принял, — отвечает Петрович, голос твёрдый. — Что именно ищем?
— Всё. Проверить, был ли когда-либо пойман на взятках, коррупционных схемах. Контакты, коллеги, родственники. Любая информация. Нам нужен полный досье.
Помощник делает паузу, сжимает трубку.
— И, Петрович, — продолжает он, — Козырь тоже включён. Его задача — усилить слежку за ним. Каждое движение, каждый шаг. Контроль тотальный.
 
 Козырь получает звонок от помощника и кидает взгляд на улицу через окно офиса. Его лицо твёрдое, движения аккуратные, почти механические.
«Задача ясна. Следователь на линии. Досье, контакты, работа в Ханты-Мансийске… будем смотреть на него со всех сторон», — думает он.

 Он садится в чёрный внедорожник, проверяет документы: карты маршрутов, фотографии Новодворского, список людей, с которыми тот контактировал. На заднем сидении — ноутбук с соединением к архивам полиции.
 Выезжая на улицы Ильинска, он проезжает мимо набережной, проверяет возможные точки наблюдения: детские площадки, окна квартир, знакомые дворы.
 
 Параллельно он отмечает машины, которые могли быть «на линии» — синий джип, который стоял у дома следователя, фиксируется как важная точка.
«Каждое движение фиксируем. Если он идёт домой — джип рядом, наблюдатель там, куда не дотянется обычный глаз», — продумывает он.
 Козырь действует точно, но его слежка — не только за Новодворским. Каждое окно, каждая улица, каждый телефонный звонок — всё фиксируется.
 Магазины, рынки, улицы — наблюдение аккуратно расставлено.
 Местные чиновники начинают чувствовать лёгкую тревогу: кто-то слишком часто появляется возле офисов, кто-то задерживается у подъездов.
 Бандиты работают молниеносно, но аккуратно, не создавая лишнего шума.
Система сработала почти идеально: контроль, страх, скрытая угроза.
 
 Но есть один нюанс, о котором бандиты и помощник мэра не знают. Наталья, сидя дома у Никонова, через подругу Илану Горчакову и центральную АТС Москвы фиксирует все звонки по линии мэрии — от помощника к Петровичу, все согласования со старшим бандитом.
  Она аккуратно записывает детали: кто звонил, точное время, о чём шла речь.
  Каждая инструкция, каждое слово попадает к ней на монитор, и она строит параллельную карту: Новодворский, бандиты, мэрия, подчинённые, московские контакты.

 Наталья понимает, что теперь каждое действие Козыря, каждое решение помощника мэра и даже звонки в полицию находятся под её наблюдением.
«Они думают, что это их система. Но пока они сами не знают — я вижу всё», — думает Наталья, соединяя точки на большой карте, добавляя линии и стрелки, которые связывают город, следователя и сеть контроля мэрии.

 Город медленно сжимался, как грудная клетка перед ударом.
Улицы, ещё днём шумные и беспечные, к вечеру становились настороженными. Дворы — слишком тихими. Детские площадки пустели раньше обычного, качели скрипели сами по себе, будто кто-то невидимый раскачивал их проверяя — жив ли город, дышит ли. Окна домов светились точечно, неравномерно, словно глаза людей, которые боятся смотреть прямо. Здесь давно привыкли: лучше не задавать вопросов, лучше пройти мимо, лучше сделать вид, что не заметил.
В этом городе каждый шаг имел отражение. Каждый звонок — эхо. Даже паузы становились заметными.

 Новодворский этого ещё не знал. Он двигался по своим маршрутам — работа, пробежка, дом — с ощущением внутреннего напряжения, которое не имело формы, но давило изнутри. Он чувствовал сопротивление среды: ответы приходили позже, документы задерживались, люди смотрели чуть дольше, чем нужно. Но он пока не понимал, что его путь уже отслеживают, что его фамилия звучит в чужих кабинетах, а его действия ложатся строками в чьи-то отчёты, уходящие выше, гораздо выше, чем городская мэрия.
 Козырь работал без суеты. Он был частью механизма — не видимой, но необходимой. Не командовал напрямую, не угрожал вслух. Он просто присутствовал. Машина, стоящая слишком долго. Человек, который смотрит не в телефон. Движение, совпадающее с чужим маршрутом. Его работа была похожа на дыхание города — ровное, незаметное, но всепроникающее. И в этом была скрытая паника системы: она чувствовала угрозу и потому начинала следить за всеми сразу, даже за теми, кто пока не сделал ни одного неверного шага.

 Но над всей этой сетью, над страхом и контролем, существовала ещё одна точка наблюдения.

 Наталья оставалась в тени. Без машин под окнами, без людей за спиной. Её присутствие было иным — бесшумным, почти абстрактным. Листы бумаги, стрелки, имена, даты, телефонные линии. Карта росла, обрастала деталями, и в какой-то момент становилось ясно: она уже видит город не так, как он видит себя.
Те, кто считал, что управляет системой, всё ещё верили в своё превосходство. Они отдавали приказы, усиливали контроль, закручивали гайки.

 А Наталья просто смотрела — и понимала, что картина складывается быстрее, чем 

 Следователь шёл по минному полю, не зная, где заложены заряды.
Система нервничала.
А в тени уже кто-то знал, где именно она даст трещину.

Кладбище начиналось ещё с дороги.Сначала — машины: чёрные, вымытые до зеркального блеска, выстроенные аккуратной змеёй. Потом — люди. Не толпа, а именно «присутствующие»: выверенные костюмы, строгие пальто, дорогие шарфы. Лица — собранные, с правильной скорбью, без лишних эмоций. Здесь никто не плакал вслух.
Над кладбищем стоял тяжёлый, глухой воздух. Ветер тянул с соседнего сектора — там, где свежие холмы земли были утыканы флагами. Триколоры колыхались неровно, кто-то воткнул их слишком близко друг к другу, и ткань цеплялась, шуршала, словно перешёптывалась. Ряды — плотные, почти без промежутков. Новые, ещё тёмные кресты. Таблички с одинаковыми датами.

Здесь хоронили Соколкина и Людмилу.

 Две могилы рядом. Два гроба — тяжёлые, дорогие, лакированные. Венки с лентами, на которых было больше должностей, чем слов: «От коллектива», «От администрации», «От партнёров». Цветы свежие, как будто их везли не из города, а из другого, более благополучного мира.Жена Соколкина — теперь уже официальная вдова — стояла чуть в стороне. Чёрное пальто сидело идеально. Макияж сдержанный, безупречный. Рядом — люди, которые что-то шептали, склоняясь слишком близко, чтобы слова не долетели дальше нужного радиуса. Кто-то крестился машинально, кто-то смотрел в телефон, прикрывая экран ладонью.

 Чиновники держались кучно. Привычка. Они не смотрели на флаги соседнего сектора — как будто там ничего не было. Только иногда чей-то взгляд срывался, задерживался на бесконечном ряду одинаковых холмов, и тут же возвращался обратно, к лакированным крышкам гробов, к правильной, «значимой» смерти.

 Чуть поодаль, у края свежевырытой земли, курили двое могильщиков. Оба в грязных куртках, с землёй под ногтями, с лицами, которые давно перестали чему-либо удивляться.

 — Опять с утра везли, — тихо сказал один, стряхивая пепел. — Два «КамАЗа».
— Сотнями, — кивнул второй. — И всё молодёжь. Вчерашние пацаны.

 Он кивнул подбородком в сторону флагов.
— Вон они. Без музыки, без речей. Быстро — и в землю.

 Первый усмехнулся криво.
— А тут смотри… — он оглядел процессия. — Как свадьба, а не похороны. Все сытые, наглаженные. Час постоят — и поедут обедать.

 Они помолчали. Ветер хлопнул флагом, и ткань резко щёлкнула, будто выстрел.
— Вдовы прибавляются, — продолжил второй, тише. — Детям жрать нечего. А этим… — он снова посмотрел на венки, — этим всегда найдётся, чем жить.

 На церемонии зазвучала речь. Слова были правильные, округлые, пустые. Говорили о «трагической гибели», о «вкладе», о «светлой памяти». Никто не говорил о страхе. Никто — о деньгах. Никто — о том, что смерть эта была слишком аккуратной, слишком удобной.

 Когда гробы начали опускать, кто-то из присутствующих быстро отвернулся. Не от горя — от земли. Сырая, тяжёлая, она напоминала, что под лакированной поверхностью всё одинаково.

 Флаги на соседних могилах продолжали шевелиться.
Город хоронил своих — по-разному.
Одних — быстро, без слов.
Других — красиво, с оркестром молчания.