ИИ. Гюго -1

Гюго -1

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)


Мой текстик:

В колесницу вместо лошади впряженный одноглазый пират. Вместе с другими пиратами. Попались, голубчики. Напали на богатых купцов, но это подстава была и их быстро связали. Эти купцы не купцы, а грозные ханы. Такая мафия, что пиратам не снилась. Могут и кожу снять, и живьём закопать, так что колесница - это ещё ничего. Пирату даже понравилось ржать. "Не поржешь - не пожрешь" - учит он жизни новоприбывших. Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец. По берегу моря, по песку в каких-то  средних веках мчит колесница, купец уже слишком тяжёл, чтобы на прогулке ездить верхом...



-----



Пародии ИИ в стиле Гюго


1.

Был ли это день? Был ли это вечер? Трудно сказать под небом, которое, подобно совести разбойника, было сплошь затянуто свинцово-серыми тучами. Ветер, этот вечный скиталец, носился над побережьем, вздымая алые гривы дюн и седую гриву моря. А по краю этой стихии, по влажной полосе песка, что Бог определил быть границей между владением Нептуна и владением Плутона, с грохотом, от которого вздрагивали чайки в утесах, мчалась Колесница.

Но что это была за колесница! О боги! О фортуна! О превратности судьбы! Вместо благородных коней Феба, вместо гордых скакунов триумфаторов – в нее были впряжены люди. Шестеро. Шестеро тех, кого еще вчера море звало своими детьми, а берег – своими бичами. Пираты. В их жилах текла соленая кровь бунта, а на поясах болтались пустые ножны. Теперь же их могучие спины, привыкшие гнуться лишь под тяжестью награбленного золота, сгибались под ярмом унижения. Они бежали, задыхаясь, а песок, этот бесчисленный желтый народец, с жестокой покорностью уступал под их босыми ногами.

И за ними, восседая на этой странной повозке, подобно идолу на алтаре человеческого безумия, тяжелый, неподвижный, грозный, возвышался Он. Не купец. О нет! Как смешно и мелко это слово для той фигуры, что отбрасывала на песок тень величия целой эпохи! Это был Хан. Хан приморский, хан тайный, властитель не степей, но морских путей, повелитель не коней, но кораблей и человеческих душ. Его тучность была не признаком сластолюбия, но монументом принятых решений, съеденных врагов и переваренной власти. Он был так тяжек, что сама земля, казалось, стонала под ним, и верховая езда, утеха легковесных властителей, была для него уже недоступна. Ему требовался экипаж. И он его создал.

Среди этой шестерни страдальцев, этого живого двигателя позора, выделялся один. Вожак. Тот самый одноглазый циклоп моря, чей глаз, утративший звезду, сохранил лишь отсвет свирепой иронии. И пока его товарищи стонали, он… смеялся. Да! Он ржал, этот Полифем с палубы, и смех его, хриплый, как скрип реи в бурю, резал ветер. «Не поржешь – не пожрешь!» – кричал он новоприбывшим в эту адскую упряжку, и в этой чудовищной максиме был весь соленый, горький смысл их существования. Это была не просто поговорка, это был краеугольный камень философии отверженных: чтобы выжить в пасти судьбы, нужно уметь скривить рот в улыбку, даже если эта пасть – твоя собственная.

Ибо как же они попались, эти голубчики? Ах, это целая поэма! Поэма человеческой жадности, оборвавшаяся прозой железа. Они напали на богатый купеческий корабль, суливший шелка, пряности и золото. Но о, слепота! О, дерзость! Этот корабль был не добычей, но ловушкой; эти купцы – не жертвами, но палачами. Это была подстава, великолепная и страшная, затеянная той мафией, по сравнению с которой пиратские братства – лишь детские игры в песке. Они могли содрать кожу живьем, превратив человека в окровавленную глину. Они могли закопать его в том же песке, заставив слушать, как наверху продолжается жизнь. Колесница же была актом милосердия, иронической и практичной карой. Она была символом. Символом того, что путь их бегства от закона обратился в бег на месте, под свист бича надсмотрщика, слуги Ханов.

И вот, Хан,  наблошившийся, чтобы травить крыс морских, правил своей живой упряжкой. Он не спешил. Величие – в неторопливости. Он созерцал море, свое бывшее, и песок, свое нынешнее владение....

Так мчалась Колесница. И казалось, что мчится она не по берегу моря, а по хребту Истории, где всякая вольница рано или поздно попадает под ярмо иного, более страшного порядка. И смех одноглазого – был последней песнью вольного ветра, запертого в мехи рабства.


2.


Кто из нас, бродя по берегам седым Океана, в час, когда вечерняя мгла, словно фимиам гигантского кадила, возносится от хлябей к небу, не задумывался о превратностях судьбы человеческой? Кто, внемля вечному ропоту волн, не слышал в нем стона, смешанного со смехом, – того смеха, что рождается в глотке у самой бездны? Всё в этом мире – противоборство стихий. Ветер бьется о скалу, волна точит континент, а человек… человек вцепляется в глотку человеку. И порой кажется, что сама Судьба, эта слепая ткачиха, вышивает на полотне истории узлы столь причудливые и мрачные, что разум отказывается постигать их законы. Именно о таком узле, туго затянутом на горле некоего морского разбойника, и пойдет наш рассказ.

Представьте же себе картину, достойную кисти Калло или пера Рабле, но исполненную той особой, суровой грации, какую даруют лишь раскаленный песок и ледяное дыхание моря. По влажной полосе прибоя, там, где пена лижет землю, словно язык гигантского пса, мчится необычайный экипаж. Это не триумфальная колесница цезаря, не повозка индийского раджи, усыпанная самоцветами. Нет. Это тяжелая, дубовая, скрипучая колесница, чьи колеса, грубо сколоченные из корабельных шпангоутов, вязнут в сыпучем грунте по ступицу. И впряжены в нее не кони ретивые, не быки флегматичные, но… люди. Четверо мужчин, обветренных, загорелых, в лохмотьях, что еще недавно гордо звались морским кафтаном, тянут дышло, обливаясь соленым потом, чья горечь смешивается с горечью поражения.

А на колеснице сей, восседая на тюке с шелками, как на троне, покоится господин Утяжеляющий Равновесие мира сего. Это – Купец. Но о, сколь обманчива внешность! Под просторным, отягощенным парчою кафтаном скрывается не тучность сластолюбца, а массивность медведя, под шапкой, отороченной соболем, блещет не ум торговца, а холодный, испытующий взор хана. Это Повелитель Теней, Король Подпольных Путей, тот, чьи караваны плывут по Шелковому пути, а слуги разносят приказы шепотом, от которого кровь стынет в жилах. Он слишком тяжек, чтобы скакать верхом – тяжел не одним весом плоти, но гнетом власти, тяжкой ношей безраздельного господства над жизнями и смертями.

А вожжами, бичом и глашатаем его воли служит фигура еще более примечательная. Впереди этой странной упряжки, не впряженный, но привязанный к дышлу за запястья, семенит Одноглазый. Пират. Тот самый, что недавно, подняв абордажный топор, кричал: «Взяли!». Его единственное око, синее, как море в штиль, но теперь налитое желчью, сверкает странным огнем. Он не просто покорился. Он – учитель. «Не поржешь – не пожрешь!» – гремит его хриплый голос, заглушая шум прибоя. И в этом диком афоризме, вырванном у самой виселицы, – вся философия отверженных. Он ржет, этот новый возница Стикса, и смех его, подобный скрипу ржавых петель, разносится по пустынному берегу. Он ржет, ибо это – последняя крепость его духа, последний парус, который он, потерпевший крушение, поднимает перед лицом неумолимого рока в обличье тучного купца.

И кто же он, этот купец, затеявший столь изощренную ловлю? Он – Крысолов от мира сего. Но ловит он не грызунов, а крыс морских. Он наблошился на них, как говорит простонародье, то есть возымел навязчивую идею, страсть охотника, переросшую в манию. Он раскинул сети, где приманкой сияло золото, а крючком был тупой меч жадности. И пираты, эти волки морей, попались, как сельди в кошельковый невод. Ибо против хитрой сухопутной крысы морской разбойник часто бессилен.

И вот мчится эта карикатура на триумф, эта сатира на возмездие, по краю света. Песок впитывает слезы унижения и пот рабства. Колеса ворошат ракушки, обнажая перламутр, столь же хрупкий, как человеческие судьбы. Купец-хан дремлет, укачиваемый мерным бегом своих жертв. Одноглазый кричит и правит. А новоприбывшие, те, что еще вчера пили ром и пели песни, учатся первой науке выживания в новом, перевернутом мире: чтобы заслужить черствую корку, нужно оскалить зубы в гримасе, похожей на улыбку. И колесница, скрипя, движется все дальше, увозя их от вольного моря – в беспросветные, средние, тягучие, как смола, века.

Так Судьба, в припадке черного юмора, запрягает тиранов в одну упряжку с их палачами, и все вместе они тащат в гору колесницу Прогресса, груженную тюками с товаром и оковами из темного прошлого.



3.


О, безжалостный океан! О, песок, впитывавший кровь веков! О, великая ирония Провидения, что возносит ничтожных и низвергает дерзких! Да, мы должны задержать здесь свой взор, ибо перед нами разыгралась не просто буффонада возмездия, но целая космогония падения, малая модель вселенной, где сила, рожденная в пене, обречена быть впряженной в ярмо власти, рожденной в пыли золота.

Колесница. Не триумфальная колесница цезаря, не колесница солнца Фаэтон, но колесница-позор, колесница-урок, влекомая не породистыми конями, но живыми существами, в коих дух мятежа усмирен цепью необходимости. Вожаком в этой упряжке — о, слепота судьбы! — был он, чье око, подобно циклопу, некогда высматривало добычу в туманной дали. Теперь это око, единственное, обращено к песку под ногами, к бесконечной и унизительной дороге рабства. Он, чье имя — Гюль-глаз — наводило ужас от Малакки до мыса Горн, он ржет. Да, он издает тот самый звук, что некогда был боевым кличем, а ныне стал гимном покорности. Разве не есть смех последняя крепость поверженного титана? «Не поржешь — не пожрешь» — вот новый, выстраданный и кровавый катехизис, который он, апостол отчаяния, проповедует новоприбывшим, этим бледным теням, что еще не смирились с тем, что они — лишь придаток к дышлу.

... Это Хан. Это земное божество, чья тяжесть — не просто бремя для осей, но тяжесть абсолютной власти. Он слишком обременил собою землю, чтобы восседать на коне; конь под ним пал бы, как падают народы под игом тирании. И потому его трон — это целая повозка, влекомая теми, кого он сокрушил. Он ловил их, как ловят блох на теле спящего исполина — методично, с отвращением и с холодной жестокостью. Эти пираты, мечтавшие о бурях, были пойманы в тихой бухте коварства; они думали, что напали на тучных баранов, а наткнулись на каменную гряду, скрывавшую в себе вулкан мести.

И мчится эта странная кавалькада по берегу Средневековья, которого, быть может, и не было на этих песках, но который навеки застыл в их сердцах. Море, их бывшая мать и повелительница, равнодушно шумит слева. Песок, их нынешний и вечный путь, безмолвно ворчит под ногами-копытами. Возница-палач щелкает бичом, звук которого суше треска ломаемых костей.  И колесница, груженная позором и мощью, катится в вечность, оставляя на песке нестираемый след — аллегорию, написанную колесами и слезами.

--