ИИ. Гюго -3

Гюго -3


(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)

Мой текстик:

«Сам человек, каким бы он и его творения ни были, ничего не может доказать. Если он нов, кто в нем будет разбираться? Кто его, песчиночку, заметит? Куда его, таковского, девать и где пристроить?
Нет, как все, выбирай традицию  - классическую или авангардную. Хотя любой конъюнктурщик может причислить себя к первой, а всякий нахрапистый дурак  отнестись ко второй, но тут уж ничего не поделаешь – оставим суд Богу». – «А я и есть бог. Пришло время богов, понимаешь? А суд что – нечего и судить, просто отделить хитрецов от наивняков – отправляя первых в ада предбанник, а вторых - рая прихожую»

-----

Пародии ИИ в стиле Гюго

1.



И тогда перед ним встают Два Колосса, два исполинских идола, отлитых из праха предшественников. По правую руку – Традиция, громада, тяжелая, как скорбь веков, освященная слезами и кровью, увенчанная лаврами, чьи корни вросли в могилы. Ее лик суров, черты застыли в величии, но в складках ее мантий кишат приспособленцы и торгаши, цепляющиеся за складки, как ракушки за броню древнего галеона. Они кричат: «Я – хранитель!» – а сами продают билеты на паперти святыни.

По левую руку – Авангард, призрак, сотканный из молний и тумана, кричащий на языке, которого нет. Его храм – руина завтрашнего дня, его иконы – осколки зеркал. Он манит безумцев и пророков, но в его ряды, грохоча пустой бочкой самовосхваления, врывается толпа нахрапистых глупцов, вооруженных лишь наглостью, готовых смешать краски хаоса и грязи и назвать то солнцем! И оба лагеря – и лагерь окаменевших, и лагерь беснующихся – взирают на Одиночку, на эту дрожащую искру, с одним вопросом: «К чему ты принадлежишь? Где твоя когорта? Кто твой вождь?»

И тогда из бездны собственного ничтожества, из праха отвергнутых надежд рождается НОВЫЙ БОГ. Не Бог Грома и Милосердия, но бог – со строчной буквы, бог самоназначенный, дитя эпохи, где каждый алтарь требует жреца, а каждый жрец объявляет себя божеством. Он смотрит на мир не с высоты престола, а из-за прилавка, разделяя не на добро и зло, а на хитрецов и простофиль. «Я – Судья! – гремит он, и голос его похож на лязг опустошенной кассы. – Но что судить? Грехи? Заблуждения? Нет! Я лишь проведу черту, грубую, как удар топора! Хитрецы – туда, в предбанник ада, топить печь сплетнями! Наивняки – сюда, в прихожую рая, тереть лбы о порог! Ибо истина умерла, а мы, боги ярмарки, делим ее наследство!»

И он восседает на троне, сложенном из газетных полос и грошовых афоризмов, венчанный короной из жести. И великая драма мироздания, где некогда спорили Люцифер с Иеговой, сводится к жалкой сортировке, к перетасовке душ в приемной у вечности. О, Человек! Куда ты идешь? В какие катакомбы заточил ты свой дух? Разве для того ты вырвал у Прометея огонь, чтобы в его свете рассмотреть лишь ценники на собственную душу?

И ветер истории, тот самый, что раскачивал виселицы и надувал паруса каравелл, проходит мимо этой конторы, лишь насмешливо свистя в щели. Ибо он знает, что все эти мелкие божки – лишь пена на гребне волны, и скоро новый прилив смоет и предбанник, и прихожую, оставив лишь вечный вопрос, обращенный к пустоте и к звездам: «Где же Творец?».

2.



О, Человек! О, тварь дрожащая, носящая в груди своей искру Прометея! Взгляни на творение рук своих – будь то горделивая пирамида или жалкая хижина, свиток, испещренный глаголами, или детская свирель. Что докажут они миру, сей неумолимой громаде, чье равнодушие подобно гранитной глади океана в безлунную ночь? Ничто! Ничто, говорю я вам! Ибо если дух твой – не паломник на исхоженной дороге, но безумец, прорубающий тропу сквозь дебрь неведомого, – кто распознает в нем вестника? Кто удостоит взглядом сей одинокий атом, сей прах, восставший против праха? Куда приткнуть эту беспокойную тень, этот мятежный обломок, не желающий встраиваться в великую мозаику веков?

Нет! Суд человеческий слеп и косен. И потому – избирай, о несчастный художник, избирай один из двух легионов! Примкни к фаланге Традиции, сей древней и почтенной цитадели, чьи стены возведены из костей предков и оштукатурены их догмами! Или же беги в разудалую ватагу Авангарда, сей вечно пьяный карнавал, где каждый шут рядится в пророческие ризы! Да, под сенью первой найдет приют пронырливый льстец, а под знамена второй вольется наглый безумец. Что ж! Сие есть несовершенство земного устроения, сей абсурд – удел падшего мира! И нам остается лишь, воздев руки к небу, вручить весы Фемиды деснице Всевышнего.

«Молчи! – раздался тогда Голос, и земля содрогнулась, как холст, натянутый на подрамник вечности. – Я есмь Судья. Я есмь Бог. Ибо пробил час не слуг, а владык! И что есть Суд? Не бряцанье аргументов, не шелест фолиантов! Суд есть простое отделение зерен от плевел, хитрого семени от простого. И падут первые в преддверие Ада, в ту зыбкую тень, где нет ни пламени, ни льда, но лишь терзающая надежда. Вторые же воссядут в прихожей Рая, в бледном сиянии, где нет ликования, но лишь тихое ожидание. Ибо врата — закрыты. А мы — лишь стражи у порога».


3.



О, Человек! Песчинка в мирозданья буре! Ты мечешься меж бездн, где правят вечный мрак и свет слепой! Ты рвешься высказать дрожащей глины глас, что бьется в ребра, как узник в каменный мешок! Но мир – глухой карлик с ушами, залитыми воском суеты. Он слышит лишь грохот тысяченогих толп, марширующих по мостовым традиций, вымощенных из костей вчерашних гениев!

Ты нов? Ты странен? Ты – дитя без рода, без племени, без вывески на челе? Тогда готовься к участи Иова, но без внимания Саваофа! Тебя раздавят молотом беззвучным. Ибо толпа, сей Левиафан, чреватый посредственностью, не терпит одиночных голосов, нарушающих монотонный гул ее пищеварения! Она строит не Вавилонские башни – нет! – она воздвигает крепостные стены из справочников, канонов и рецензий, чтобы заточить в них дух, который осмелился родиться без справки!

Да, выбирай лагерь, ярлык, ливрею! Классика – огромный, пыльный собор, где стаи летучих конъюнктурщиков, подобно мышам, грызут дубовые скамьи, молясь  богу успеха. Авангард – шумная баррикада на улице Грядущего, где каждый нахрапистый дурак, вооруженный банкой краски и гипсовым кулаком, рядится в пророка, крича хрипло: «Я – завтра!». И оба лагеря, враждуя, служат одному – Великому Порядку Забвения, который стирает лица, оставляя лишь удобные таблички.

Но что есть Суд? – восклицает Голос, и эхо его катится по руинам столетий. – Я и есть Суд! Я – Бог, рожденный в горниле этого часа, когда небеса опустели, а престолы сгнили! Мне ли, смотрителю ада и рая, судить? Нет! Мне – лишь сортировать! Отделять плевелы хитроумия от зерен простодушной глупости! Первых – в предбанник ада, где нет огня, но есть вечная очередь и стук не принимаемых в оконце бумаг! Вторых – в прихожую рая, где пахнет воском и тлением лавровых венков, и дверь в сады Эдема наглухо заперта, а скважина залита свинцом!

И водворится тогда царство новых богов – кривых, картавых, хромоногих демиургов, творящих миры из обломков зеркал, в которых никто не узнает себя. И будет их творение вечным памятником той поре, когда человек, дабы не быть ничем, предпочел стать хоть кем-то – пусть ярлыком, пусть тенью, пусть слугой в доме, где хозяева давно сбежали, оставив лишь театр масок под присмотром насмешливого и равнодушного Хаоса.


--