ИИ. Бальзак -1

Бальзак -1

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)


Мой текстик:

В колесницу вместо лошади впряженный одноглазый пират. Вместе с другими пиратами. Попались, голубчики. Напали на богатых купцов, но это подстава была и их быстро связали. Эти купцы не купцы, а грозные ханы. Такая мафия, что пиратам не снилась. Могут и кожу снять, и живьём закопать, так что колесница - это ещё ничего. Пирату даже понравилось ржать. "Не поржешь - не пожрешь" - учит он жизни новоприбывших. Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец. По берегу моря, по песку в каких-то  средних веках мчит колесница, купец уже слишком тяжёл, чтобы на прогулке ездить верхом...

------


Пародии ИИ в стиле Бальзака

1.

В провинции Средиземноморья, меж скал, пропахших солёным потом и разбитыми надеждами, существовало братство, чьи уставы не были записаны ни на пергаменте, ни даже на жалкой корпии, вырванной из рубахи очередного несчастного. Это были пираты, но пираты неудачники, те, кому судьба отказала даже в звании грозных разбойников, оставив лишь жалкий титул «голубчиков». Их капитаном, или, вернее, философом нищеты, был одноглазый кондотьер отчаяния по имени Сигал. Он лишился ока не в славной сече, но в потасовке из-за последней кружки портера, что, впрочем, лишь углубило его познания в мрачных законах бытия.

О, безумцы! Они возмечтали атаковать караван богатых купцов, что степенно двигался вдоль прибрежного песка. Эти купцы, тучные и важные, казались воплощением беззащитной алчности. Но сколь обманчива видимость! Под их шёлковыми халатами бились сердца, закалённые в степных битвах, а в складках жира таилась хватка горного орла. Это были не купцы, а ханы, властители теней, мафия, перед которой бледнели самые отчаянные мечты пиратского братства. Их жестокость была не буйной и пьяной, а холодной и размеренной, как счеты ростовщика. Они могли содрать кожу, не пролив ни капли пота, и закопать живьём, не прекращая беседы о курсе пряностей.

Пиратов скрутили с эффективностью, достойной лучших канцелярий...

Чтобы съесть миску бобов, нужно сначала стать ослом. Чтобы выжить, нужно принять абсурд и сделать его своим знаменем.

А паша Мурад? Он восседал, подобно идолу, и его маленькие, блестящие глазки с наслаждением выискивали на песке следы новой добычи. Он «наблошился крыс ловить», как говорят в простонародье. И вот уже мчится эта странная кавалькада по песку средневекового побережья: разжиревший властитель, колесница — символ тщетной гордыни, и впряженные в неё философы от разбоя, познавшие, что высшая мудрость — это умение ржать под ударами судьбы.

Колесница тяжела, песок зыбок, но карьера Сигала, пусть и вниз головой, обрела наконец стабильность. Ибо что есть эта жизнь, как не бег по кругу, где каждый тянет свою ношу, обманывая себя мыслью, что держит вожжи? Одни правят, другие тащат. Вечная комедия, разыгрываемая на берегу вечности под равнодушный ропот моря.


2.


О, суета человеческая! О, превратности судьбы, что вьются, словно чайки над пучиной! Чтобы постичь всю их глубину, стоит нам лишь перенестись мыслью на песчаный берег некоего inland sea, в те смутные средние века, где торговля была сродни войне, а закон – лишь тень от сабли самого дерзкого.

Там, под свинцовым небом, по влажному краешку континента мчалась диковинная колесница. Но не кони влекли ее – увы! – а существа, в коих лишь опытный глаз, вроде глаза моего старого друга, хирурга Десплэна, мог бы признать остатки человеческого достоинства. Это были пираты. Морские волки, терпящие крушение на суше, впряжены в дышло, подобно скоту низшей породы. Во главе сей упряжки, этаким живым укором собственной участи, вышагивал одноглазый корсар. Его единственное око, подобное тлеющему углю, метило в песок перед колесами, но видело, я уверен, далекие просторы, где его «Летучий Дьявол» резал волны. Ныне же он резал лишь воздух, издавая звук, коий нельзя было назвать иначе, как ржаньем. И в этом ржании – весь трагизм твари мыслящей! – заключалась целая философия, выстраданная и принятая: «Не поржешь – не пожрешь». Такова была неумолимая аксиома его нового бытия, катехизис, который он, этот падший Прометей, внушал новоприбывшим собратьям по ярму.

.... Они снимают кожу не только с товара, но и с непокорных, а закапывают идеи живьем, да так, что и через столетия не прорастут. Для наших же пленников колесница была еще актом милосердия, иронической отсрочкой, театром одного актера, где они играли роль и лошадей, и зрителей собственного позора.

верховая езда стала для него недосягаемой мечтой, воспоминанием юности, ушедшим вместе с возможностью увидеть собственные сапоги без помощи слуг.

Одноглазый пират ржал. Новые робко подхватывали. А хан, этот Юпитер-толстосум, лишь покрикивал, время от времени потягивая вино из дорожной фляги. И все они вместе – и победитель, и побежденные – были пленниками одного колеса: колеса Фортуны, которое, сделав оборот, непременно раздавит того, кто сейчас наверху. Но это, как говаривала кузина Бетти, уже совсем другая история.