Кукла

Гура аккуратно, хватаясь маленькой рукой в толстой варежке за мраморные балясины перил, сошла по скользкой каменной лестнице и двинулась в обратную от дома сторону. Просто из упрямства. Под мышкой она сжимала ненавистную коробку. Снег сеялся жёсткой густой крупкой. Тверская была людная. И пешеходы, и извозчики, и автомобили. 

Проворно обходя прохожих, Гура двигалась по улице. Заныло в животе. Всё же неправильно было, что она пошла не домой. Ведь взрослые обязательно хватятся, поднимут шум. Но больше всего не хотелось расплакаться. Может поэтому не хотелось и домой. Поэтому она и топала упрямо в сторону центра, чувствуя себя в толпе ещё меньше, чем была на самом деле.

Хоть и было три часа дня, на той стороне Тверской, под вывеской "Гостиница Дрезден" светилась надпись "1912". И снова Гура вспомнила про куклу. Сжала губы покрепче, чтобы подбородок не дрожал и резко развернулась обратно к зданию прогимназии. С разгону уткнулась носом в противную мокрую от снега дерюжку чьего-то пальто и почти бегом свернула в переулок.

А дело было так. Три месяца они репетировали спектакль "Звёздочка". Гура и играла как раз Звёздочку. Если вкратце о сюжете, то гномы прятали её в мешок, но потом всё же принесли ребятам. Во время репетиций у детей спрашивали, что они хотят получить к Рождеству. И вот сегодня, когда отыграли спектакль, и отыграли хорошо, им вручили подарки. Гура увидела у других и наборы кукольной мебели, и больших разноцветных деревянных лошадок, и железную дорогу в коробке. А ей подарили куклу. Ну просто потому что ей, именно ей хватило фантазии только на куклу. Как же она ненавидела и себя, и эту куклу теперь.

Гура прошла мимо прогимназии. Поставив коробку на ту сторону забора, перелезла во двор графини. Совсем не каждый мог здесь проходить, но она дружила с дедом Егорычем. Он был здесь дворником и привечал Гуру, называл её барышней. А теперь, когда она играла Звёздочку, иногда называл и Звёздочкой.

В дворницкой горел тусклый свет. Дед прилаживал прутья к метле, стоя у входа.

– Ах, вот и Звёздочка моя! Что такая грустная?

И тут Гура взахлёб всё выложила Егорычу. И про куклу, и про то, что хочет в Малаховку к тёткам, которые её любили и ждали, а придётся на Рождество остаться у деда, и что папа снова уехал. Под конец она не выдержала и разревелась, как дура.

Дед Егорыч выслушал её серьёзно, потом завёл в свою клетушку. Гура никогда здесь не была. Внутри оказалось довольно темно, света из окошка почти уже не было, и скверно пахло. На столе стояли тарелки с остатками еды. Горела маленькая керосинка. Дед усадил Гуру на стульчик, дал воды в чашке и яблочко. Только теперь Гура увидела Харитошу. Это был взрослый племянник Егорыча, который жил здесь с ним. Он уродился дурачком. Харитоша потянулся к коробке. Гура подвинула её поближе к нему на край стола. Харитоша стал водить по нарисованной кукле пальцами и повторять: "Гы-гы". И улыбаться. Он собственно, всегда улыбался. Гура сняла крышку. Кукла, конечно, была очень красивая. В голубом атласном платье, с блестящими светлыми волосами. Глаза синие, опушённые длинными шёлковыми ресницами.

Харитоша сказал: "А-а-а-ах..." Обхватил щёки ладонями, уперев локти в колени, и замер. Гурочка сказала:

– Пусть оставит куклу себе.

Но дед Егорыч помотал головой:

– Ни-ни. Не годится так, – он закрыл крышку и отодвинул коробку от Харитоши. Тот горестно замычал, не отнимая рук от лица.

Гура шла по Леонтьевскому и думала о Харитоше. Жаль, что не получилось оставить ему куклу.

Немного потеплело. Снежинки теперь падали большие и пушистые. Гура высунула язык и стала ловить их ртом. Всё-таки жаль Харитошу. Она-то станет артисткой, будет играть на сцене разные интересные роли, а Харитоша так и останется там, у грязного стола, чтоб вечно улыбаться и говорить "Гы-гы".

А ещё летом она поедет в Малаховку и останется у тёти Даши. Малинник за домом сейчас наверняка весь засыпан снегом. Печка топится.

Напротив дедова дома уже горел фонарь. От этого казалось, что наступил вечер. Снежинки кружились вокруг светлого пятна, словно пчелиный рой. Гура замерла, так было чудесно. Она прижала куклу к себе покрепче. Кукле ведь тоже нужно было, чтоб её любили. Тем более она такая красивая. Нужно ведь и имя ей дать. Столько всего надо ещё успеть до Рождества! Гура снова поглядела на белый пчелиный рой, озабоченно вздохнула, развернулась, потянула тяжеленную дверь за толстую медную ручку и вошла в подъезд.