Почетный гражданин

— Если ты и в этот раз не зайдешь, я тебя знать не знаю! — радостно гремел в трубке Сашка Медведев.

Сашка был из тех людей, чье жизнелюбие граничит с аномалией. Он лучился радостью на пересылке, дембелем и, судя по голосу, все годы после. Эта радость была его броней. Я дважды бывал в его городе проездом, но так и не заглянул.
Когда признался — Сашка возмутился со всей страстью сержантской души: — Мерзавец ты, Никита! Знал бы я, что ты такой, в армии ты бы у меня из нарядов не вылезал. — А это уже дедовщина, товарищ сержант, — смеялся я.
— Ну да, ну да, попробуй только не зайди в этот раз. Узнаешь, что такое настоящая дедовщина.

В город Н я прибыл утром. Купил билет далее до К., а в ближайшем гастрономе взял стандартный набор визитера: бутылку водки и закуску. Поколебавшись, добавил торт. Мало ли — семья, приличия.

Сашка жил в пяти станциях метро от вокзала. Дверь открылась под яростный собачий лай. Мой друг заметно раздобрел, оброс уютным гражданским жирком, но глаза остались прежними. — Рядовой Волк! Добрался-таки! — мы обнялись прямо в дверях.

Из глубины квартиры донеслось рычание.
— Заходи-заходи. Жена сегодня у мамы, я в отгулах, так что располагайся, — командовал Сашка, забирая пакет. — Торт — это зря, мне сладкое нельзя. А водку оставь на черный день. Я тебя сейчас таким продуктом угощу — про казенку забудешь навсегда.

На столе возникла литровая бутыль без опознавательных знаков. Против домашнего продукта я ничего не имел, но объем внушал трепет. — Да ты не дрейфь, — подмигнул Сашка. — Сейчас только одиннадцать. Закусим, посидим. Если что — диван в твоем распоряжении, поспишь перед поездом.

Из соседней комнаты раздался собачий лай. Сашка отмахнулся: — Не обращай внимания. Это Черныш. Кахетский терьер. Характер сложный, я его запер, чтоб под ногами не путался.

За час мы приговорили пол-литра. Вспомнили всех: и живых, и тех, кто остался в армейских альбомах. Гражданская жизнь текла своим чередом, предсказуемая и мирная. В какой-то момент Сашка, достигший стадии максимальной душевности, решил познакомить меня с семьей. — Пойдем, он не злой. Член семьи всё-таки.

Я никогда не был фанатом собак, но спорить с гостеприимным сержантом не стал. Мы подошли к закрытой двери. Оттуда донеслось утробное завывание. — Стой здесь, я его на руки возьму, чтоб не прыгал, — прошептал Сашка.

Через мгновение он вынес «члена семьи». Черныш оказался радикально черной болонкой с копной шерсти, из-под которой на мир смотрели два злобных глаза. — Смотри, Черныш, это Волк. Наконец-то приехал... — Сашка поднес это пушистое воплощение ненависти почти к моему лицу.

Я колебался между желанием погладить и желанием отступить. Черныш решил за двоих. Резкий выпад, клацанье зубов — и на моем плече под футболкой медленно расплылось красное пятно. — Ах ты дрянь! — Сашка отвесил псу увесистую оплеуху. Собака спрыгнула на пол и с позором ретировалась в комнату.

— Да ладно, Саш, пустяки... — Слушай, извини, я сам офигел. Он вообще нормальный пес, честное слово... — Хорошо, что нормальный. Члены семьи меня еще не кусали, — попытался отшутиться я, но Сашка помрачнел.

Он притащил из ванной замусоленный пузырек зеленки и густо, с армейским размахом, закрасил мой укус.

Мы выпили еще. За окном закружила метель, в квартире было уютно, но алкоголь и дорога взяли свое. — Слышь, товарищ сержант, я прилягу? Ты обещал. — Да-да, конечно. Сейчас только зверя изолирую.

Диван оказался предательски мягким. Я провалился в него и уснул мгновенно. Проснулся, когда город уже расцвел желтыми пятнами фонарей. Во рту было сухо, в голове — туманно, но жить можно. Сашка спал в соседней комнате. Рядом с ним на том же диване лежал черный комок злобы. Увидев меня, пес коротко тявкнул — чисто для протокола. — Пора? — Сашка открыл глаза. Я кивнул.

На улице свежесть била в лицо, как мокрое полотенце. Срывался снег. Я доехал до вокзала и обнаружил, что мой поезд ушел ровно час назад. Это было неожиданно. Я походил какое-то время по зданию вокзала, пытаясь осознать эту загогулину судьбы, но в конце концов сдал билет и поехал обратно к Сашке.

В вагоне метро было пустовато и зябко. Рядом со мной оказались два вьетнамца — маленькие, в одинаковых болоньевых куртках. Они о чем-то негромко переговаривались на своем птичьем языке, но стоило поезду с грохотом влететь в тоннель, как их перемкнуло. Чтобы расслышать друг друга сквозь лязг железа, они начали кричать. Прямо мне в ухо. Это был резкий, гортанный звук, который накладывался на гул состава и мою похмельную головную боль.

Я терпел три станции. Отворачивался к темному стеклу, закрывал глаза, но их крик сверлил мозг, как бормашина. В этом крике было всё: и сорвавшаяся поездка, и укус Сашкиного пса, и общая нелепость момента. На четвертой станции, когда состав начал замедляться, я не выдержал. В наступившей на секунду тишине я медленно встал, развернулся к ним всем корпусом и, набрав в легкие побольше воздуха, выдал максимально мощно и хрипло: — Long live Rock’n’Roll!

Вьетнамцы осеклись на полуслове. Они посмотрели на меня с таким искренним недоумением, будто я только что публично усомнился в святости дедушки Хо Ши Мина. В их глазах застыл не страх, а полное непонимание устройства этой вселенной. Двери со свистом открылись, и я вышел на платформу, чувствуя, как внутри наконец-то воцарилась тишина.

Увидев меня снова, Сашка был удивлен, но, узнав, в чем причина, начал смеяться. В этот раз член семьи был заперт в санузле. Мы опять выпили — уже без энтузиазма, чисто из чувства справедливости — и легли спать.

На следующий день я всё-таки уехал в свой северный город. Работа решилась быстро, но с обратным рейсом не повезло. Меня поселили на ночь в ведомственную квартиру — типичный временный приют с казенной мебелью и запахом старых газет. Вечер выдался тоскливым. Я сидел в пустой комнате, смотрел телевизор, курил «Магну» и запивал сырой водой из-под крана.

Вдруг замок щелкнул. Зашел мужчина с усами в сером пальто, оглядел меня хозяйским взглядом. — Командировочный? — я кивнул. — Ну, добро. У нас тут сабантуй намечается, присоединяйся, если скучно.

Через пять минут в комнату ввалилась шумная компания. Полный человек в лисьей шапке и длинной дубленке — Иваныч — сразу занял собой всё пространство, не снимая шапки, начал выкладывать на стол свертки. За ним зашли две дамы: одна обычная, в тяжелом пальто, другая показалась мне совсем девчонкой. Тоненькая, в ажурных колготках, которые на морозе выглядели как вызов здравому смыслу. Невысокий человек неопределенной кавказской национальности и уже знакомый мне усатый в сером пальто завершали процессию.

На столе, как по волшебству, возникло изобилие, немыслимое для девяностых: водка, колбаса, домашние соленья. Пили весело. В какой-то момент кавказец с тяжелым акцентом провозгласил: — За дорогого гостя в моем городе! Все подняли бокалы. В этот миг я почувствовал, будто мне только что вручили ключи от города и официально провозгласили его почетным гражданином.

Даму в ажурных колготках звали Диана. Она сидела рядом, и чем больше я на нее смотрел, тем сильнее она мне нравилась. У нее было совершенно детское лицо, испуганно-дерзкое. После энной рюмки я попробовал к ней подкатиться, но она оказалась непростой и прямо дала понять, что её чувства стоят денег. Для меня, нищего командировочного, у которого в кармане оставался трояк на такси до вокзала и горсть мелочи на чебурек, это прозвучало как личное оскорбление. Требовать денег в такой ситуации было ужасным моветоном, разрушавшим всю магию моего «почетного гражданства».

Чувствуя после водки себя своим в доску, я обратился за помощью к Иванычу. Он с пониманием закивал и подозвал Диану. Не знаю, что он ей шепнул, но она мгновенно преобразилась: стала любезной.
В голове уже изрядно шумело, и я решил ненадолго выйти из-за стола — плеснуть в лицо холодной водой, чтобы окончательно не потерять берега. В тесном коридоре было темно, я нащупал дверь ванной и включил свет. Не успел я открыть кран, как дверь скрипнула и вошла Диана — то ли за полотенцем, то ли Иваныч дал ей команду «действовать».

— Слушай, — спросил я, глядя на её отражение в мутном зеркале, — тебе хоть восемнадцать есть? — Двадцать четыре в марте будет. Диана подошла ко мне практически вплотную. — Просто мелкая я, в породу такую пошла. А ты чего, испугался, дядя? Удивление смешалось с облегчением, но какой-то осадок остался.

Ночью у нас был секс на том же самом широком диване. Буквально под боком лежала вторая девица. Она отвернулась к стенке и старательно делала вид, что спит, хотя по её напряженной спине было понятно — она не пропустила ни одного вздоха.

Как только всё закончилось, в дверях возникло лицо неопределенной кавказской национальности. — Слушай, дорогой, машина не заводится, мороз на улице. Помоги толкнуть, а? Однако я, измотанный дорогой, водкой и Дианой, решил прикинуться мертвым. Кавказец ушел, бормоча что-то нелестное. Наверное, этим бормотанием он торжественно лишал меня звания почетного гостя.

Утром компания испарилась, оставив после себя гору окурков, пустые бутылки и липкие круги на полированном столе. Я брел на вокзал сквозь сизый утренний туман. На такси денег всё-таки не хватило. По сторонам дороги возвышались сугробы больше моего роста, под ними «спали» машины.

Вокзал встретил меня колючим сквозняком и гулом далеких объявлений. Возле касс пахло пережаренным маслом от лотков с беляшами и мокрой шерстью. Огромное табло со щелчком перелистывало пункты назначения, а на перроне кучковались люди в серых одеждах, похожие на тени. Город, который вчера казался почти родным, теперь смотрел на меня равнодушными окнами-глазницами. Я купил в ларьке газету, чтобы хоть как-то отгородиться от этой промозглой реальности, и замер у расписания, чувствуя себя Женей Лукашиным, только без Ленинграда и надежды на продолжение.

В тамбуре поезда, когда состав наконец дернулся и пополз прочь, я снова нащупал зудящее плечо. Расстегнул куртку. Зеленое пятно от Сашкиного пузырька всё еще держалось, напоминая о «кахетском терьере». А рядом, прямо на границе с зеленкой, красовался багровый засос от Дианы.

Позже я рассказал Сашке о своем приключении и признался, что чувствовал себя неловко перед дамой, лежавшей рядом на диване. На что он, едва сдерживая смех, с серьезным видом произнес: — Совести у тебя нет, рядовой Волк. Разве можно было вот так оставлять женщину без внимания?!