Тебе, Светило

                "Вот и всё. Пришёл мой вечер.
                Уже нечего мне у тебя просить.
                Только осталось спасибо тебе сказать".
                Финальная сцена фильма «Белые росы».
                Главный герой Федос Филимонович Ходас
                (Всеволод Санаев), обращается
                к заходящему солнцу.

   Наконец-то лето опомнилось, сжалилось и одарило теплом измученных промозглой погодой людишек. Греет вовсю, стараясь компенсировать недоданное в мае-июне тепло. Земля  всколыхнулась испарениями. Трава зазеленела, в рост пошла. Цветы раскинули лепестки нараспашку. Испарения, подхватывая цветочный и травяной запахи, стелются по земле, разнося в саду неимоверно дурманящие, знакомые с детства ароматы.   
   Тишина стоит такая, что  подлетающего комара или очумевшего от благоуханий шмеля слышно далеко-далеко. Закатное солнце, кажется, зависло над самым горизонтом, словно желая подарить людям еще чуточку тепла перед неминуемым уходом на ночлег.
   На лавочке у веранды небогатого, но добротного дачного дома сидит старик. Улыбается, обратив к солнцу испещрённое морщинами лицо. Старый армейский бушлат ещё не снимает, словно не верит, что настало лето и пришло долгожданное тепло. Истома медленно обволакивает тело.
   Смежив веки, шепчет старик. 
   - Здравствуй, Светило. Я уж думал, не доживу до теплых дней, не увижу тебя в полной красе.  Не хотелось уходить, не простившись.  Восьмой десяток мы с тобой знакомы. И кланялся я тебе, и проклинал. И грело ты меня, и жгло. Спасало, и наказывало.
   В первый раз мне, пацану городскому, разума добавило у тетки в деревне, когда купался с мальчишками в речке. Мамка меня летом к тетке отправила на пару недель. Деревенским ничто, привыкшие к солнцепёку, с весны голопузыми бегают. А я беленький из города прибыл и на речке весь день. К вечеру кожа малиновой стала, а на следующий день волдырями покрылась. Тётка мне спину мажет одной рукой, а другой подзатыльников навешивает, причитая. 
   - Ирод окаянный. Не знашь, штоли, что нельзя на солнце весь день. Чать, не детё малое, в шостом классе учишься. Знать должон.  Што матери-то скажу? Недоглядела? А мне есть, когда за тобой догляд держать? Привезла и бросила с одной сменкой. Мне што, есть время по два раза в неделю на тебя стирать?  На две недели денег оставила, а ты, ирод, уж месяц живешь, жрать просишь. Вот мать приедет…
   Мамка не приехала ни в тот выходной, ни в следующий. Кто-то из деревенских, возвращаясь из города, привез баул с остальной одеждой. И зимней тоже. Тогда-то я и услышал впервые слова «лярва, сучка, шалава».
   Осенью определили в деревенскую школу. Бузотёров в ней оказалось больше чем в городской. С ними я быстро сошелся. Потому и  наука с трудом  давалась. Тетка ремень повесила на гвозде, специально вбитом в стену кухни.
   А в предзимье появился в её доме дядя Жора. Тетка меня в детдом наладилась везти. А он не дал, ремеслу учить взялся. «Если ты мужик, - говорил.  - Учись мужским порядком жить. А коли шпана или гопник, то вон те Бог и вон порог. Первое дело для хозяина мастерство. Или всю жизнь в шестерках сквозить будешь».
   Я тогда уже знал шестерку-карту. А как ей «сквозить»? Понял лишь, что позорное что-то. Ученье впрок пошло. Лопату наладить зимнюю, вилы на лето, колуном дрова колоть. Поленницы, мню сложенные, год стояли не разваливались. И уроки школьные легче давались с дядькиных пояснений: «Биссектриса-курва и вам, и нам и обоим пополам.  Синус-падла с катетом гипотенузе… поперёк. Голый фраер логарифм с полок кассы все собрал и в карманы запихал». Ты, Светило, у него на теле в двух местах наколот был. А я к математике способным оказался. И ещё к технике. В восьмом классе с дядькой мотоцикл собрал и гонял на нём вместе с деревенскими. В техникум заявление подал. Не приняли. Образ Наташки Ростовой, следуя дядькиному учению, не теми словами описал. Дядь Жора меня в городское училище определил на автослесаря учиться.
   Его я больше не видел.
   После училища в армию забрали, в Афган послали. Нам деревенским пофик было. Нам, что до Афганистана, что до Казахстана или ещё до какого другого «стана» как до тебя, Светило, далеко. Вот там ты полным владыкой и оказалось. Явило силу свою и власть, доброту и безразличие. Сколько поту из нас выпарил! Научил за камешек прятаться, глотком воды обходиться, лёжа мочиться, на темноту ночную молиться. Нас, таких как я безродных, там много оказалось. Расклад простой, пенсию платить некому, коли что. Быстро мы корешманились. Скольких я на своей БМП в бою прикрывал, выручал, из пекла вытаскивал, от «духов» спасая. Земляка  раненого на себе вытащил. А потом и сам за ним в медсанбат попал с раненной ногой. 
   Помнишь, как с помощью твоей, ты за спинами нашими, а «духам» – в глаза, их караван мы раздолбали. «Духи» крепко на нас осерчали. Через месяц нам засаду устроили. Отбились мы. Но я с пулей в ноге остался. Молил тебя кровь подсушить, чтоб коростой засохла и вся не вытекла. Да с небосклона не уходить, наших дождаться. «Вертушки» с задания возвращались, нас заметили. Подобрали братки, не бросили. Спасибо тебе, Светило, внял тогда мольбе моей. Хирург военный ногу сохранил.
   Вернулся я, а в краю родном ни мамки, ни тетки. Да и край уж не родной, всё по-иному, всё не так. Работы нет, жить негде. Друзья-афганцы пропасть не дали, к делу приставили. Весь день на воздухе, под тобой, Светило, ходил. С рынка начал, бригадиром закончил. Кому мозги вправить, кого на путь правильный наставить. Конкуренты, проценты, дивиденды. Всякой твари по паре. Только друзей нет.
   Перехватили однажды фуру с импортной техникой. Всех мочить полагалось. А водила - друган мой, которого в Афгане вытащил. Упросил в живых оставить, обещал затихариться, нас не сдавать. Рука не поднялась.
   А потом он своих на меня вывел. Перехватили одного. Уходил, отстреливаясь. Так, не война ведь, страна своя мирная, запасных обойм в карман не клал. Патроны кончились. Бежал, как заяц петляя, по вечернему полю за тобой, уходящим, вдогонку. Только б до леса добежать. Ты глаза слепишь. Яма, кочка - ничего не видно, споткнись калеченой ногой и - каюк. Но я молил тебя, Светило, чтобы не спешило ты уходить за деревья, потому, как и их, преследователей моих слепишь, прицелиться не даёшь. Успел я тогда, в спасительном лесу захорониться. И опять к тебе с мольбой: скатись на ночлег быстрее, чтобы темнота пришла. Спасибо тебе, опять уважило. Стемнело. Ушли падлы. Живым я из леса вышел.
   А раненной ноги лишился. По полю бежав, разбередил старую рану. В чужих краях, где от друга бывшего прятался, хирург гражданский решил, что без ноги мне лучше будет.
   Братишка младший, о котором я и не знал ничего, через программу «Жди меня» нашел. К себе забрал, к даче на хозяйство приставил. Братва местная с понятием отнеслась, приняла. Шпана докучать перестала. Братишка доволен.

   Солнце коснулось горизонта. Пригрелся старик, откинулся на стену, затылком тепло деревянной обшивки ощутив...
   Так и нашли его следующим днём, на лавочке усопшим.