Туман. книга восьмая. глава двадцать первая

 

Справа налево: дача «Ретвизан», флигель-дача «Избушка»,
две дачи «Уютность».

               
               
                ПОСЛЕДСТВИЯ ОШИБКИ, ИЛИ УТОНЧЁННАЯ
                СТРАТЕГИЯ?

                «Я позвал их, и показал пироги
                и предложил условия. Большего им
                и не требовалось».
                Ж.Ж.Руссо «ЭМИЛЬ».

Ехать было не очень удобно, но не долго. От  «Гранд-отеля», что на Галицинском проспекте до дач господина Иноземцева, имевших даже не название, а некий полу райский титул «Уютность», вряд ли было две версты.

Будет не лишним для поддержания нашего сюжета начать эту главу некоторыми картографическими подробностями. Как утверждал коридорный Фролка, в Кисловодске всё рядом, всё очень не далеко. И это совсем не умозрительное, а наглядно-очевидное наблюдение касалось и места нового пребывания наших героев, перевезённых на паре пролёток и под охраной в дом под нумером 6 по улице Вокзальной.

Что же было «по-Кисловодски» всё рядом, если снять со счёта не полную пару вёрст от «Гранд-отеля»? Было та самая дача «Ретвизан», красивая внешне, но по частым и малоприятным упоминаниям отвратительная, как застарелая заноза в том месте человеческого тела, коим придавливают сидение стула.

Простите, уважаемые читатели, я понимаю, что сейчас время для картографии, а не изготовления мебели, поэтому сообщаю самое главное – рядом с «Ретвизаном» была совсем небольшая флигель-дача того же господина Иноземцева, за свой размер поименованная «Избушкой». А вот она-то плотненько так соседствовала с дачами-близнецами, куда и попали Модест Павлович и Карл Францевич.

При желании, хотя точности ради надобно попользовать словцо « при возможности», штаб-ротмистр легко добросил бы камешек от места своего содержания до дачи «Ретвизан», куда был доставлен Кирилла Антонович.

Расселение наших героев по отдельным дачам считалось бы и лестным, и по-купечески широким, если бы понуждение к переселению и весьма бдительная охрана.

Четверо охранников с подозрением на армейское прошлое стерегли Модеста Павловича в левом доме, ещё трое, с таким же диагнозом, приглядывали за доктором, помещённым в правый дом. Помещику же досталась приходящая охрана и постоянно мельтешащие по дому поп-расстрига отец Лактион, часто упоминаемый племянник царя Алексей Алексеевич, окутанный неизвестной девицей, при Кирилле Антоновиче на разу не названной по имени.

Ещё был усердный во всех отношениях  господин, странный и опасный, в его руках даже столовые приборы казались смертоноснее сабли.

Расселение наших героев в отдельных покоях отдельных дач прошло, при явно ощущаемой нервозности «хозяев», даже вежливо, с едва заметным привкусом уважительности. Именно так оценил поведение похитителей Карл Францевич, с достоинством отказавшись от предложения позавтракать.

Штаб-ротмистр, гигиенически мерно шагая от входной двери дачи к двери, ведущей в камеру вынужденного заточения, внимательно ощупывал не только интерьер нового места дислокации, но и каждого встречающегося на пути. По-первам, не будет лишним запомнить детали меблировки, дабы ловчее в ней ориентироваться, а другое – сыскать места со слабинкой хоть в переплетении лестниц, каминов и покоев, хоть и в людях, числом пусть и небольшим но, как ни верти, военной закваски. Это просто бросалось в глаза. Да, принимать посильное участие в завтраке Модест Павлович отказался.

А что же Кирилла Антонович? Если с умыслом не упоминать о растерянности, заполнившей всё естество помещика до самой ватерлинии, то мыслей философской наполненности и скоропостижно-освободительной отточенности не наблюдалось в том привычном гнездилище, в коем им быть предписано. Иными словами было простое созерцание внешнего события и поиск внутренних ощущений, в обычай дающих подсказку к верному поступку.

И только присев на краешек стула в какой-то помпезной комнате дачи «Ретвизан», и мысленно отсчитав два оборота ключа в дверном замке (зачем в собственной даче иметь запоры на дверях?), помещик нащупал некое избавление от утреннего напряжения, связанного с настоящим похищением. Он даже обрадовался вылупившейся, словно цыплёнок из яйца мысли, не имеющей прямого касательства к похищению, а только малость и вскользь.

--Где эти чёртовы шарики? Эти (словцо «господа» было опущено намеренно, а не по причине торопливости, либо суеты) должны обыскать мой нумер, если паче чего решат, что имеем касательство к ограблению! Считаю, что логика их поведения того требует. Если, скажем, найдут, то - что? Предположение первое – они в действительности важны тому Третьякову. Вывод – задуманное ими действие будет проведено без нашего … нет, именно при нашем участии. Снова отрицание – не при участии, а при нашем присутствии. Если не найдут, то, снова-таки при сомнении в важности тех шаров, инициация племянника царя во что-то такое, что упоминал доктор, откладывается. Это, пока, хорошо! Куда подевались мои друзья – не знаю, и это не ПОКА, это УЖЕ плохо. Раз так, то глубокий вдох, держать паузу до счёта семь, быстрый выдох. Теперь наоборот. Хорошо! Успокаиваемся, ждём. Могли бы приличия ради предложить завтрак. Успокоение не приходит. Где эти чёртовы шары, будь они не ладны?!

Раз уж так случилось, что в Кисловодске всё близко и рядом, то автор предлагает господам читателям скоренько переместиться в спешно лишённый важных событий «Гранд-отель», в коем мы оставили злодея с небольшими вкраплениями благородности в душу, и со странной кличкой «Холера», который уже отпечатал свой план.

Первым, если не единственным позывом, была разгорающаяся тревога, стреляющая во все стороны жаркими искрами, и пышущая жаром в каждом уголке мозга, выучившего на «примерно» только одну науку – воровскую. И имя тому позыву – шарики.

Не секрет, что воровская наука таки делилась на несколько не самостоятельных дисциплин, в основе которых почти философские догмы «где брать», «когда брать», «У кого брать», «как брать» и «сколько брать». Иная дисциплина тормошила дремлющую до времени изворотливость, не единожды помогавшая Холере оставаться в числе «бездоказательно подозреваемых» при полнейшей уверенности всего народа, служащего в столе приключений в безусловной виноватости Самуила Кушнира. Эта самая изворотливость позволяла тасовать факты до их полнейшей ничтожности, а значение малых числом улик нивелировала до состояния навета.

Теперь же эта вся сложная воровская наука взяла, да и плеснула керосину в костёр неожиданных мыслей, и заставила Холеру обеспокоиться судьбою украденной им диковины.

Действия Самуила Кушнира как всегда опережали размышления. Видимо, особого вреда это не принесло, раз Холера был до сего дня на свободе и, мало того, был жив. Но нутро привыкло жить по привычкам, поэтому, не дождавшись возвращения коридорного, и вооружившись примитивным набором отмычек (каковы запоры, таковы и затеи – это слова самого Самуила Кушнира) теперь уже вор благородного образа поднялся на один этаж выше (видимо стоит напомнить, что сие событие происходит в «Гранд-отеле») и умело вошёл в нумер, занимаемый Кириллой Антоновичем.

--Эти чёртовы шары надо занычить, - думал Холера, - и какого ляда эту троицу повязали? Не обязательно по причине «Ретвизана», а если и да, то – что? Чего их упёрли по ночи, и не отшмонали нумер? Торопились и не успели? Значит, по свободному времени возвернутся и тута всё перешерстят. А, как найдут? Сразу сплетут канатик меж ими и дачей! И будет не важно – сами они туда шныряли, или кого наняли … да, то будет не важно. Будет важно, что спасти их сможет только армия с пушками. А мне с того какой фарт? И не достанется ли и мне по шеям, если я свой пятак всуну в эту канитель? Достанется так, что зубья мне боле не понадобятся. Остаётся один выход – найти  те шары, и не морочить свой тохес сожалениями, что их не надо было брать.

Последние слова проговаривались, когда вор выходил из спальной комнаты, которую на совесть и умело обыскал, в гостиную.

Долго ли, коротко ли, но те самые пресловутые шары из неизвестного металла, имевшие свойство сочленяться с себе подобными фрагментами способами не видимыми, и манером не понятным сыскались довольно-таки скоро. Они мирно лежали в саквояже Карла Францевича, уютно прижавшись к паре отварных куриных яиц. Остальное наполнение докторской сумки было сугубо медицинским, оттого перечислению и описанию не подлежит.

Только много позже откроется, что Модест Павлович стихийно и азартно сервировавший к завтраку стол, подчинился золотому правилу «всё лишнее вон со стола», и убрал увесистый набор шариков под девизом «на долгую память из «Ретвизана»» в первое место, подвернувшееся под руку, то есть в саквояж. Это, так сказать, был стихийный поступок. Азартный же заключался в умышленно-ребяческом действе – подложить любимую еду дорогому другу в самое не подходящее для этого место. Примерно так и поступали мальчишки в далёкие гимназические годы, когда подкладывали одноклассникам в их ранец то кирпич, а то и лягушку.

Одним словом то, что вызывало общую тревогу у не спящей части положительных героев, нашлось. И, слава Богу!

Холера ещё раз оглядел нумер, запер входную дверь и отбыл в свою, скажу с позволения благородного читательского общества, «малину», где его, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо дожидался коридорный Фролка, переполненный новостями и ожиданием чего-то такого, что мы, вполне зрелые люди, в обычай именуем «опасным приключением».

Кисловодское солнце почти поднялось и, хоть вокруг ещё не было так светло и прозрачно, как в полдень, тьма и многость опасений растаяли. Часы показывали соответствующее рассвету время.


                8 часов 15 минут.


--Эй ты, половина счастья! Где тебя носит? – Интонацией заслуженного фельдмаршала спросил Холера коридорного и совсем не дружелюбно отодвинул паренька от двери в нумер.

--Ты тоже не домосед, - еле слышно промолвил Фролка, не понимая причины злости вора.

--Что узнал? – Снова озадачил коридорного вопросом Самуил Кушнир, пропуская впереди себя Фролку.

Доклад был короток и по существу, словно мальчик старался загладить вину, которой, на самом деле, не было.

--Вот, значица, как …. Ловко! Что ещё?
--Всё. Узнал, и бегом обратно. Что будем делать?
--Будем? А, ну да, будем. Я буду спрашивать, а ты будешь отвечать. Вот это и будем!
--А что я такого знаю?

--Ты совсем глухопень? Спрашиваю я!

Фролке вдруг стало до боли в животе ясно, что этот вор, возомнивший себя командиром, даже не представляет, о чём надлежит спросить. Э-эх, молодость, молодость! Вам ещё не дано знать, что воры, подобные Холере, умеют думать, действовать и выживать, что, конечно, не красит ни их, ни сделанный ими выбор способа зарабатывать на вкусную жизнь, но и не умаляет их мыслительных способностей.

--Кто к ним приходил?

--Сегодня?

--Ты портянкой не прикидывайся! С того дня, как они тута живут. Быстро кумекай!

--Э-э … филер Щукин.

--Эта гангрена до меня с ними снюхалась!

--Он – гангрена, ты – Холера, вы тут оба побывали.

--Ты приглядывай за язычком, не ровён час потеряешь! Говори, кто ещё?

--Какой-то ферт заехал в отель незадолго до них. Они с ним ужинали, а после тот, который штаб-ротмистр, прикончил его! – Довольный тем, что имеет в своих запасниках столько подробностей, коридорный развеселился, и закончил первую часть предложения жестом – кулачком, в коем якобы находился нож, ткнул себя в нос. – Он ему ножик в нюхалку всунул!

--Оп-па, а это интересно! И, кто тот жмурик?

--Я хотел под … ну, в смысле узнать, но не вышло. Он какой-то чин из Пятигорска.

--Как-то … лады, кто ещё?

--Значит, так! Тут был Щукин, и при нём примчался жандармский посыльный из Минвод со срочной депешей. Посыльный был два раза. Приходил наш следователь Сивошко, знаешь такого?

--Это, который Андрон? Он чего тута позабыл?

--Того не знаю, только штаб-ротмистр его охране надавал так, что они … понял, без подробностей! Ещё был Черняга, артист, ну … который в театре при курзале, ты понял, да?

--А ему чего?

--Да леший его знает! Так, кто ещё? Я был, и вроде … да, всё. А, ни хрена не всё! Не поверишь, кто приходил вчера поздно вечером!

--Кто?

--А ты угадай!

--Сейчас я угадаю тебе по носу, а после угадаю по брюху!

--Всё едино не поверишь!

--Я сейчас начну размахиваться, чтобы угадать!

Фролка набрал побольше воздуха в грудь, нырнул под отведённую для угадывания руку и пристроил свои губы к уху Холеры. На выдохе что-то прошептал.

--Иди ты!

--Вот тебе святой крест! – Обмахнул себя правицею коридорный.

--А ему-то, чего ему-то тута … да кто они вообще такие?! Чиновника в жмуры, Андронову охрану по сусалам, из Минвод к ним курьер, как к начальству, этот, который из театра ….

--Черняга.

--Да плевать! Так теперь ещё … что они тута … это всё? То есть все?

--Ты меня не упомянул, я тут частенько ….

--Тебя при отпевании помянут! Нет, кто они такие? А я куда лезу? Если они чиновников и охрану как мусор выметают, может они того, с самого верху прилетели, а? Если этот штаб-ротмистр такой лихой, чего же он не порешил пришлых? Он же … слу-у-шай, а они часом не блуд мутят, а? Так, понарошку подрыгались, и поехали под конвоем, а на проверочку выплывет, что они с умыслом сдались, а? А я попрусь спасать, да всю обедню им пересру, а? Не будет такого?

--Да ну, чухня какая-то! Для какой нужды им в поддавки играть, когда их всех поселили порознь? Нет, - глубокомысленно заявил коридорный, - их надо спасать!

--Я без тебя знаю, что не поддавки это, я тебя проверял! Теперь запоминай ухом, и делай в точности, что скажу, усёк? Летишь к Щукину, а после в театр. Говоришь им, мол, так и так, туды-сюды, и уговором, а хочешь – напором предлагаешь им в половине десятого прибыть к … нет, не понять мне, какого лысого этот хрен к ним таскался? Каким он боком, а? Запомнил? В половине десятого и я появлюсь. Всем им скажешь, что спасать надо до жути срочно! Иди! Нет, я не успокоюсь, какой понос притащил этого обормота к ним в гости, а? Понимаю, когда обратились к деловому человеку, ко мне, то есть, а он-то, он-то зачем?

                *                *                *

И вот, господа читатели, стряслось то, что понуждает заливаться краскою стыда любого автора, ведущего повествование от лица своих героев. Это не трагедия, сломавшая если не жизнь, то судьбу, это не драма, отвратившая героев от предпринятого поиска истины и справедливости, это, господа, провал во времени.

Именно так, провал. Не мистика и не выдумка, а настоящие шесть часов с гаком, кои прошли без малейших событий, хоть как-то важных для повествования, и кои не смог заполнить своими воспоминаниями ни один персонаж, так или иначе упоминавшийся в этой главе.

Согласитесь, господа читатели, шесть часов это большой срок, можно сказать, что это громадный срок в столь напряжённом деле и в столь не простом дне.

Хотя выудить крупицы фактов из обрывков воспоминаний возможно, однако они поясняют шестичасовое бездейственное молчание, так встревожившее автора. Что из имеющихся крупиц можно предоставить для обозрения? Например, то, что Модест Павлович и Карл Францевич, остававшиеся под охраной в запертых спальнях разных домов дачи «Уютность», услыхали от своих «содачников» только фразу «завтракать станете?». Обед, доставленный в комнаты заточения, сопровождался молчанием со стороны охранников, спешно ретировавшихся после короткой сервировки.

Имея в прошлом военную подготовку, автор имеет в виду штаб-ротмистра, и военно-полевую практику в госпитале, что относится к гоф-медику, таковое молчание людей, имевших много выгодное положение, в сравнении с нашими героями, одинаково толковалось обоими пленниками, и воспринималось спокойно.

Толкование таково - меня (следует читать «нас») умышленно берут измором, дабы я (следует читать «мы») начал паниковать, как обычайный гражданский обыватель. Но тому не бывать, поскольку этот приём мне (следует читать «нам») известен, и обречён только на пробуждение моего (следует читать «нашего») внимания и сосредоточенности.

Положение Кириллы Антоновича не изобиловало отличиями. Имела место быть точно такая же попытка взять измором неизвестности. Хотя нет, отличие было – принудительное вовлечение в изнуряющую диету, помещику не было предложено даже куска хлеба.

Это, сообщаю с прискорбием, всё, что нашлось в Кисловодске за эти шесть часов с гаком.

Вряд ли станет оживлением этой главы сообщение, что желание Холеры собрать в одном месте всех живых Кисловодских знакомцев наших героев окончилось тем, что автору ничего об этом не известно. Ни о разговоре на том собрании, ни о том, было ли оно в действительности. Что и понуждает автора признать свою постыдную неосведомлённость в тот долгий кусок времени, хотя, видит Бог, усилия, к дознанию творящегося прилагались не малые.


                14 часов 37 минут.


Едва не сорвалась с пера автора уже привычная фраза: «В дверь нумера постучали». Хорошо, что не сорвалась потому, что в дверь не нумера, а спально-тюремной комнаты не стучали, а просто, повернув ключ в замке, толкнули оную, чтобы впустить некоего господина, по виду много чего себе позволявшего, и много чего любящего, но прежде всего себя.

Вошедший был высок и даже статен для своих (на оценивающий взгляд помещика) пятидесяти с небольшим годов. Неуместные для мужеского лица тонкие брови отчего-то поднялись вверх, искусственно расширяя глаза и совершенно провинциально конструируя лицо в удивлённо-радушную маску.

Тонкие губы, окаймлявшие довольно большой рот, были подвижны, как бывает у людей, привыкших говорить с важностью и чрезмерной артикуляцией. Тонок был и нос, заканчивающийся небольшого размера картофелиной, разделённой глубокой бороздой, смело отдававшей в безраздельное владение половинку носовой картофелины каждой ноздре.

Холёные руки, гладко выбрит, уютный тёплый халат – вот завершение портрета господина, без стука и разрешения вошедшего в комнату, в которой содержался Кирилла Антонович.

--Ну, как вам у нас? – Голосом, более приличествующем басу из церковного хора, спросил вошедший.

Антипатия, проклюнувшаяся в душе помещика, быстро дала буйный всходы, попутно растолковывая всем важным участкам мозга, коим суждено принять участие в неминуемом разговоре, что сей господин, был бы так же неприятен, случись встреча с ним в любом ином месте, а не только на Кисловодском курорте.

Та же антипатия мгновенно составила план поведения с вошедшим, сочтя его обязательным к исполнению до наступления особых перемен. Каких перемен – план не уточнял, а состоял в следующем: уходить от любых вопросов путём почти философской болтовни, создавая при том собственные вопросы, уводящие беседу далеко в сторону от цели, кою вероятно назовёт господин с приподнятыми бровями.

--Как видите.

--Ну, ну, вам грех жаловаться! Тут тепло, даже уютно. Перина исключительно хороша, бельё накрахмалено, что же вы довольства не кажете? Если же, паки чаяния, скука овладеет вами, что с радость ю послужу вам собеседником, а хоть и просто слушателем.

--Имею скверную привычку выбирать себе собеседников по своему произволу, а не из числа тех, с кем не свёл знакомства.

--Да, слышу, что яду вашим речам не занимать! Хотя … да, вы правы, представиться мне таки надлежит, хотя это мирской канон. Отец Лактион, можете не любить и не жаловать, - сказал вошедший, не сделавший вопреки этикету знакомства короткого наклона головы.

--А обращаться к вам как?

--Ваше Высокопреподобие.

--Выходит, вы игумен?

--Так Господь сподобил.

--Вы остригли волосы по мирской моде, вы обрили бороду, что не подобает служителю вашего чина. Либо вы простой поп-расстрига, либо вас отлучил от церкви Синод. Нет, не сподобил вас Господь, не сподобил!

--Можете дерзить, сколько вашей душеньке будет угодно, однако потрудитесь осознать, - брови отца Лактиона скоренько вернулись в позицию «ниже привычного», сделав прежние почти добродушные глаза узкими и злыми щелками, - что это вы находитесь в моей власти, и подобные речи суть прямой путь к непоправимому, поскольку ….

Согласно новоявленной традиции на даче «Ретвизан», дверь распахнулась без предваряющего вход в помещение стука.

Отец Лактион, конечно же, был осведомлён о входящем персонаже, иначе бы он не оборвал себя на недоговорённой мысли, и не впал бы в состояние подхалимской суетливости.

Его высоко-статная фигура как-то сжалась и перестала выглядеть солидно, сменив свою величавость на простое присутствие в комнате. А далее последовало и вовсе неожидаемое – резво подойдя к Кирилле Антоновичу, спокойно созерцавшему на пополнение актёрского состава, молча подхватил помещика за подмышки и рывком поставил на ноги, после чего жестом указал на кровать, мол, устраивайтесь там.
 
Освободившееся кресло так же скоро и не без явного подобострастия пододвинул поближе к вошедшему. Сам бывший игумен, опустив плечи, уменьшившись ростом и с некогда уютным халатом, висевшим на его фигуре с меньшей привлекательностью, если бы он висел на швабре, остался стоять на ногах бывшего служителя культа, переместившись из географического центра комнаты к большому шифоньеру, прижавшемуся к противуположной стене.

До чего же быстро изменилось поведение бывшего священника! Даже помещик, дававший себе слово ни на что не реагировать, помимо воли стал разглядывать пол в комнате, имея намерение отыскать спавшие с некогда властолюбивого хозяина положения спесь и надменность.

На какой-то еле слышный вопрос третьего участника надвигающейся беседы, святоша скоренько оторвал спину от шифоньера и щепотной походкой приблизился к вопрошающему, осеняя воздух вокруг себя мелкими глупыми жестами. Всем своим испустившим пар величием отец Лактион демонстрировал железную в своём роде волю делать всё, что не свойственно его бездарной натуре! Вряд ли бы он смог даже благородно, без откровенного подхалимажа постучать перстом по лбу. Тьфу, ей-Богу, отвратительное зрелище бездарнейшего из актёров!

Тот, кто вошёл в комнату последним, тоже не отличался особой привлекательностью. Среднего роста, без возможности определить возраст хоть по каким-нибудь признакам, одетым так и в такое, что вовсе не попадает под определение «опрятность».

Интересен был и даже не цвет, а оттенок его лица, напоминавший след пыли на белоснежном платке, коим провели по мебели после проведённой уборки нерадивой прислугой.

Но самое завораживающее зрелище предлагала верхняя часть его лица, сокрытая очками с ярко синими стёклами. Сами глаза разглядеть не удавалось, зато привлекал внимание марлевый валик, втиснутый между местом, где в обычай располагается левый глаз и левым же стеклом очков, удерживающихся на голове не только заушными дужками, но и каучуковой лентой, огибавшей всю голову.

--Ну, здравствуй, Улита Третьяков! – Мысленно поздравствовался Кирилла Антонович с этим рукотворным существом.

--Болтать с вами желания не имею, пояснений давать по-поводу вашего присутствия здесь давать не стану. Спрошу коротко – мне нужна круглая цепь.

Помещик вежливо выслушал Третьякова, немного подумал и пожал плечами, мол, не понимаю, о чём тут идёт речь.

--В его нумер послали? – Спросил у отца Лактиона обладатель марли под очками.

--Разумеется! – Услужливо наклонившись, и переместившись на три шажочка, ответствовал бритый и стриженый игумен. – Отбыли Машевич и Алексей Алексеевич. Последний пусть хоть что-то делает в оплату будущих … дивидендов.

Сказал, понял, что выпустил наружу очень лишнее, и тихонечко, не распрямляясь, ретировался в свой тыл, к шифоньеру.

--Это скверно, - мысленно проговорил Кирилла Антонович, еле-еле удерживая себя в рамках равнодушного спокойствия.

--Верните мне мою круглую цепь! – Повторил требование одноглазый.

--Ни я, ни мои друзья не брали у вас ничего, стало быть, и возвращать ничего не будем.

--Мы наблюдаем за вами со дня вашего прибытия на курорт. Единственное, в чём вы преуспели, это не в поглощении нарзана, а в создании для нас всяческих помех.

--Врёт, сукин сын, - подумал помещик, специально выдерживая паузу перед ответом. Вся эта братия приехала в Кисловодск после нас.

--Иными словами, вы намерены предъявить нам обвинение в хищении у вас какой-то вещицы? И доказательство тому также имеется в вашем распоряжении? Попрошу их предъявить!

Кирилла Антонович почувствовал, понял, увидел – да, как хотите, так и именуйте ту пару почти спасительных истин, явивших себя помещику под звуки марша и аплодисменты благодарных мыслей. Первая была такой – Третьяков, не смотря на первую, и дай Бог единственную встречу, выглядел хуже. Хуже, чем когда? А этот вопросец даже не планировался к рассмотрению, поскольку пришло понимание, имевшее в себе и предысторию, и данность и последствия. У Третьякова сильно ухудшилось самочувствие по сравнению со вчерашним днём. Это, если пожелаете, аксиома. И тут же понадобились эти самые шарики, пардон-пардон, круглая цепь.

Иная истина – избавление себя и друзей не от какой-то там абстрактной опасности, а от реальной и сущей, это постоянный перевод текущей беседы в разряд долговременного разглагольствования.

Подвергнуть анализу эти истины – не разумная трата времени. Отвергнуть их – приблизить опасность. Каков же итог? Итог прост – немедленно в бой!

--Я могу, - заговорило существо с ухудшающимся состоянием здоровья. Но продолжить начатое не смог. Из-под марлевого валика серо-зелёной струйкой потекла жидкость, напоминавшая … нет, не стану вспоминать. Потекла, и всё.

--Вы можете драться со мною на дуэли, можете потерять калошу, можете для разнообразия удавиться, мне-то, что до этого? Вам надобна та вещица, так ищите! А меня оставьте в покое!

--Если мы не получим требуемого, то уже ничто не остановит нас от принятия радикальных мер. Самых радикальных! – Перейдя с баса на тенор, спешно заговорил отец Лактион, заполняя паузу, во время которой происходила замена марлевого валика.

--Вы угрожаете мне расправой?

--Нет, не угрожаю, я перечисляю план мероприятий на сегодняшний день.

--А как же «Грохочет Синай в громах и молниях – не убий!». Это, кажется, из Иезекиля?

--Он сказал, а я ослушался.

--Не могу удержаться и не процитировать Максимилиана Робеспьера: «Надевая петлю мне на шею, вы не намереваетесь казнить меня. Этим действием вы пытаетесь снять эту петлю со своей шеи».

--Я не слыхал от него этих слов, - подал уставший голос отремонтированный Третьяков.

--А вы, простите мне моё невежество, были при нём неотлучно?

--Да, был.

--Простите ещё раз, вы были с ним до его казни 8 термидора 1794 года? – Изображая невинное любопытство на лице, спросил помещик, умышленно называя неверную дату казни.

--Да, до его казни 10 термидора. И подобного он не говорил.

 Удивление от услышанного было столь велико, что бывший игумен стал ещё ниже и тоньше, а его халат стал напоминать обычайный портовый мешок для пеньки.
--Это энциклопедические знания, или это существо создано не Бог знает, а чёрт знает когда? – Внешне спокойно подумал Кирилла Антонович, не позволяя себе впадать в состояние удивлённости. Вслух же помещик произнёс строчку из Гёте.

--Мне даже не пришлось сыпать золу на пол, чтобы увидеть, что вы дьявол.

В дверь нумера (да, что ж такое, а?), простите великодушно! В дверь спальной комнаты, в которой охранялся и разговаривал помещик, постучали.


                «ГРАНД-ОТЕЛЬ», НУМЕР ГОСПОДИНА
                ЛЯЦКИХ.
              ВРЕМЯ СОБЫТИЯ, К СОЖАЛЕНИЮ, ТОЧНО
                НЕ ОПРЕДЕЛЕНО.


--Вот, господин Сивошко, извольте полюбоваться! Как я и сообщал, дверь открыта не отельным ключом, а эти господа постояльцами не значатся! Обвинять их в чём-то не возьмусь, это ваша епархия, но на недопустимости их присутствия в этом нумере настаиваю!

Эта вступительная речь, предваряющая дальнейшие события, была произнесена не кем-нибудь, а самим Григорием Гавриловичем Бобровским-Думбадзе, управляющим «Гранд-отеля».

Здесь не будет лишним сказать пару слов о господах, кои, по мнению управляющего, находились в нумере Кириллы Антоновича, и о господине, которому обратился Григорий Гаврилович в своей вступительной речи.

Итак, первые – это посланцы отца Лактиона, имевшие за цель отыскать путём скрупулезного обыска круглую цепь, нужная Улите Третьякову и, которая послужила бы «зубодробительной» уликой, доказывающей участие трёх похищенных господ в краже.

Другой же, хотя надобно сказать «другие», уже известный уважаемым читателям квартет чинов стола приключений с незабываемым Андроном Сивошко.

Не лишним будет и упоминание о том, что трое из этого квартета, знакомы господам читателям только вскользь, зато их знакомство с Модестом Павловичем стало запоминающимся и поучительным.

Теперь вернёмся к речи управляющего, закончившейся словцом «настаиваю».
Ещё не погас в воздухе звук сего словца, как в нумер, используя тактику римских легионеров под названием «клин», вошла описанная ранее четвёрка чинов.

Первым вклинился в атмосферу нумера сам господин Сивошко, в той же шапке из поддельного котика, и в пальто с поднятым каракулевым воротником.
Остальные легионеры, держа наизготовку револьверы, стали полукругом, имея под прицелом всю комнату нумера.

--Нуте-с, господа, позвольте представить паспорта!

Реакция тех, кому была адресована просьба, была по-своему замечательной. Один, который постарше, прикрыл глаза и с силой сжал челюсти, из-за чего тут же образовался на щеках упрямый бугорок. Другой, который помоложе, напротив, широко распахнул глаза и непонимающим взглядом обратился по очереди к каждому из присутствующих. Ответа он не дождался.

Тем временем начальник стола приключений в точности повторил все движения и жесты, ранее продемонстрированные помещику и Карлу Францевичу. Это было медленное восседание на стул, бросание двух ременного портфеля из свиной кожи на стол, задумчивое расстёгивание ремней портфеля и извлечение листа писчей бумаги.
--Мне кажется, или я о чём-то просил?

Щелчок взводимого револьверного курка заметно ускорил развитие событий.

--Благодарю! Вы у нас Машевич Пётр Петрович? Да, вижу, поправлять меня не интересно.

Господи, Боже мой, этот Сивошко не только продолжает путать слова, он ещё и довёл это умение до совершенства!

--И по какой нужде вы тут?

--Мы, так сказать, знакомцы хозяина сего нумера. Уговорились с ним о встрече загодя. Пришли, никого нет, а тут вы! Это недоразумение!

--Недоразумение искать постояльцев в шкафу, как делал ваш спутник. Вы намеревались о постояльцах у консьержа?

--Конечно, - стало заметно, что, названный Петром Петровичем, сейчас понесётся галопом по многословному объяснению.

--А вот приказчик этого не подговаривает.

--Чего-чего? – Изумился новому обороту господин Машевич.

--Не подтверждает, - перевёл на понятный язык управляющий отеля.

--Уясните, что спрашивать тут дозволяется только мне! С какой нуждой открыли дверь и вошли?

--Зачем вошли? – Продолжал переводить Григорий Гаврилович.

--Так … думали, что ….

--Что искали? Я вижу тут следы обыска. Что искали?

--Нумер был в таком виде, когда мы зашли.

--Допускаю. Вы, милейший, позвольте теперь ваш документ для примера.

--Понимаете, какая история случилась, идя сюда я не взял с собою свой паспорт. Просто знаете, не предполагал, что такое …. Но Пётр Петрович подтвердит мою личность!

--Что ж, готов послужить! И кто же ваш спутник, Пётр Петрович?

--Это Алексей Алексеевич Романов, сын великого князя Алексея Александровича Романова, брата царя.

--Вы подтверждаете слова, - этот бездарь Сивошко, но такой замечательно-полезный сегодня, раскрыл паспорт, лежащий у него на портфеле, и прочёл, - Машевича Петра Петровича?

--Да, в полной мере!

--Тогда поздравляю вас, господа, у нас не ровность!

Управляющий медленно поднёс ладошку к глазам и прикрыл их, наверное, для того, дабы найти более точный перевод проговоренной абракадабре. Не нашёл.

--Вас, господин, - снова медленное раскрытие паспорта, и медленное прочтение фамилии, - Машевич, верно? Во-от, я имею сущую надобность препроводить вас в нужное казённое учреждение для выяснение подлинных причин проникновения в нумер.

--Я же всё объяснил вам! Постоялец мой знакомый, с ним мы ….

--Нет, позволю себе усомниться. Я лично знаю человека, снявшего, и оплатившего сей нумер, - Бобровский-Думбадзе потрогал перстом свой нос, и продолжил, - и утверждаю, что среди его знакомых этих господ нет!

--Да, что это, чёрт побери! – Рявкнул тот, чьё владение столовыми приборами приравнивалось к обращению с саблей, и бросился на чиновника стола приключений.
Эх, и знатная оплеуха прилетела этому Петру Петровичу! Автору даже видится Модест Павлович, восхищённо аплодирующий такому удару!

Господин Машков красоты оплеухи не оценил, а рухнул на сто, и скатился на пол, увлекая за собою портфель из свиной кожи.

--Верните его! – Распорядился господин Сивошко.

Привыкшие к словесным выкрутасам своего начальника, жандармские чины подняли бесчувственного Петра Петровича, связали ему руки за спиною и кое-как усадили на стул.

Дальше началось непредвиденное. Так быстро, как умеет только молния, но никак не прежний господин Сивошко, теперешний начальник стола приключений поднял с напольного ковра свой портфель, размахнулся и ударил господина Машевича по лицу. На пол теперь рухнули двое – стул, и господин Машевич.

--Простите, как я могу к вам обращаться? – на удивление спокойно спросил племянник царя.

--Андрон Сазонович.

--Я хочу ….

--Сначала будет то, что хочу я! Сперва позволю себе дать вам совет – не бережёте свою честь, берегите честь своего рода. Я знаю и вас, и о вас всё, что мне нужно. Однако скверно, что вы, в ответ, не можете похвалиться тем же.

В предыдущих главах имело место описание тишины во всех её проявлениях и свойствах. Так вот, в описываемый момент в нумере просто грянула тишина, кою смело можно именовать Королевой тишины.

Четыре человека стояли парализованные увиденным и услышанным – Андрон Сивошко в одно мгновение стал разумно и правильно говорящим чиновником, стал тем, кто отменно знал своё дело, знал, как себя вести и казался уже не просто чиновником, а весьма опасным для врага профессионалом.

Не глядя на лежащий на столе портфель, господин Сивошко открыл его и, также не заглядывая в его нутро, извлёк нужную папку из нескольких, находящихся в середине.

--Лопарёв Андрей Васильевич, года рождения 1868, из семьи священнослужителей, православный. Остальные подробности по вашему желанию. Остановлюсь на важном – поручик, был под трибуналом за растрату месячного жалования офицеров полка, где он и служил. Разжалован, сослан, бежал из пересыльной тюрьмы. Убил конвойного, а позже, тайно пробираясь в Тифлис, где ранее служил, убил паромщика, опасаясь быть узнанным. Вот его дела, сравните фотографическую карточку с оригиналом. В розыске четвёртый год. Хорошего вы себе представителя отыскали! Теперь, Алексей Алексеевич, черёд не требований, а предложений, неукоснительно принимаемых вами, как руководство к действию. Не далее, как через … сорок минут?

--Нет, двадцать две минуты, - ответствовал Григорий Гаврилович, уловивший нить размышлений самого странного начальника стола приключений.

--Видите, ждать не долго. Вы отправляетесь в Пятигорск под видом обычайного человека, на деле же с охраной,  максимальным комфортом и полнейшей
неузнаваемостью. Там вас сопроводят в отель, в котором вы и проживаете. Уезжать из наших курортов, либо ещё маленько оздоровиться – решать вам. Ваше пребывание в Кисловодске в эти дни, истории я  отельным нумером и знакомство с беглым преступником навсегда исчезнут из вашей биографии. В подтверждение сказано вам моё слово, которое не может иметь для вас большого веса, а вот слово, данное господином Бобровским-Думбадзе, в чьей честности и верноподданичестве у вас не может быть сомнений, станет для вас пожизненной гарантией. У вас осталось 18 минут. Одевайтесь, в «Ретвизан возвращаться нет надобности. Счастливого пути!
Онемевший, вот говорю истинную правду, онемевший от неожиданностей племянник царя глядел на этого долговязого человека теми глазами, кои переполнены самыми разными мыслями. В пору было диву даваться, как они могли в одно время и в одном месте собраться? Среди прочих были и простенькие: «Как я умудрился в это «…» вляпаться?», «Если простой извозчик убийца, то, что они хотели со мною сделать?», «Кто такая эта Сибилла?», «Это, скажу вам, счастье повстречать такого чиновника, как этот!». И много ещё всяких и прочих.

--Я хотел бы выразить вам …, - собравшись, точнее же говоря разогнав плотный рой мыслей, взволнованно проговорил Алексей Алексеевич, но господин Сивошко перебил его, хоть это и не красиво.

--У вас мало времени. Благодарить нас не надо, мы давали присягу царю и Отечеству, и не рушим её!

--Всё равно я вас благодарю! Я запомню вас, и поверьте, я умею быть добрым другом тем, кто мне друг. Прощайте, господа! Честь имею!

Поклон, уважительно открытая перед наследником дверь, шаги по коридору, тишина в нумере.

--Вот и нам пора отодвинуться отсюда. Этого мы забираем с собою. Благодарю за помощь, Григорий Гаврилович!

Андрон Сазонович Сивошко снова стал … нет, мне кажется, что следовало бы иначе проговорить эту мысль. Итак, Андрон Сазонович Сивошко снова начал играть роль недалёкого, и неопасно-странного начальника стола приключений, вводя в истинное заблуждение любого, кто видел перед собою только матрёшку, прятавшую свою суть под простой, лубочно-наружной картинкой.

--Простите, господин Сивошко! – Прервал размышления автора и шествие по отельному коридору управляющий. – Я благодарен за ваш отзыв обо мне, но … как бы вам сказать? Этот Лопарёв … он же придёт в сознание, и надумает шантажировать вас раскрытием, сами знаете, каких подробностей! Этого же можно избежать?

--Конечно, станет! И шантажировать, и откровенно требовать! Однако перед тем он попытается бежать, понимаете? Побег, охрана, стрельба …, - сказал господин Сивошко, и пожал плечами.

И в этом движении плеч читалось настоящее сожаление, и философская мудрость: «Что же я могу поделать, когда всё судьбою предначертано?».

Да-а, а вы совсем не просты, господин Сивошко, очень-очень не просты.