***

****************

Высокое небо стремительно светлело с приходом зари. Горячие обжигающие лучи прорывались сквозь пелену стелющихся облаков, раскидывая по кронам скачущие искорки блистающей росы. Горящее зарево раздирало ночную тьму и заливало жарким светом равнину, холмы, опушку, полог, вековые стволы и молодую поросль, едва только коснувшуюся жизни.
Облака, плававшие в сиреневой дымке, медленно растворялись, оставляя после себя лишь ровную гладь неба, по которой, казалось, вот-вот пойдут круги, а солнце, уже успевшее подняться над горизонтом, скакнет вглубь, и, намокшее, раскидает лучи как капельки.

****************

В окно ввалился багряный лучик полной луны. Он ткнулся в глиняный пол, скользнул мимо крысиного хвоста, валявшегося тут нестерпимо долго и уже успевшего залиться толстенным слоем грязи. Затем лучик прополз вверх по деревянному столу, испещренному маленькими дырочками по четыре в ряд, и подобрался к оловянной ложке и пожелтевшему куску кровельной черепицы. Пузатый гоблин, разбуженный всё тем же настырным лунным лучиком, отодрал деревянное и опухшее после лошадиной дозы браги лицо от столешницы и разинул кое-как веки. Пошарив с полминуты в засаленных кожаных штанах, он довольно вытащил на стол серебряный кинжал, умыкнутый где-то под конец пенного веселья. В это время другой рукой он нащупал в ведре под столом соленый грибочек, за ночь изрядно проспиртованный и немного покусанный кем-то из тех, кем завален сейчас пол и соломенные нагромождения по углам. Гоблин открыл рот, обрамленный ломаными зубами, и затолкал грибочек внутрь. Закрыться рот не успел, и даже наоборот – распахнулся еще сильнее. Пьяный глаз вцепился во что-то темное за окном. Пузан, не закрывая рта, схватил со стола кованую сковородку и запустил в оконную раму. На пол посыпались стеклянные брызги, как будто окровавленные в свете полной красной луны.

****************

Вот уже ночные тени стали стекать по заколоченным ставням заброшенного дома, стоящего у самой кромки воды. Порт оживал. Раненые бойцы вина и моря, еще вчера окрыленные светлой мечтой о посеребренном счастье, а ныне лежащие в лужицах давленых помидоров, вновь воскресали и начинали расползаться по обшарпанным халупам, промоченным каютам и заваленным канавам, чтобы к вечеру вновь распахнуть взращенную мечту, полететь вслед за ней и под конец всё так же жалко рухнуть на истоптанную мостовую.
Просоленный, промасленный, проспанный и прожженный - воздух приходил в движение, гонимый криками чаек. Замурованные в железе стражники шумно переваливались с боку на бок, желая сбросить остатки сна, наконец, подобрать оружие и встать смирно в ожидании размеренного звона кованых сапог капитана. Но больше каждому удавалось плюхнуться еще разок на спину и очередной раз устремить взор вверх, к белоснежным чайкам среди позолоченных облаков.