Болотные хроники Глава 1

Куда ни глянь — леса да болота. Тропинки и речушки мелкие. И лес-то какой — тяжёлый, густой, с характером. Смотрит исподлобья, молчит, всё помнит. Под стать и обитатели лесные.
Жила на болоте баба. Такая, что всем бабам баба. Лицом — чёрна, волосами — бела. А глазки-то, с поволокой! Глядеть не наглядеться. И родом что надо, самое что ни на есть модное, традиционное: Верхняя губерния, Нижний район, деревня «Большие Болотища». Один недостаток подвёл: лицо нетрадиционной национальности. Кикимора.
— Ах ты, рожа моя, в кого ж ты только уродилася? — причитала она каждый раз, смотрясь в болотную гладь. — Эй, муженёк, чтоб тебя, Леший, воды принеси!
А муженёк-то был ещё краше. Только национальность у него была наша, родная, мужицкая. Так прямо и отвечал всегда:
— Ты чего, баба? Умом поехала? Поменьше бы смотрела шоу Соловья-то нашего, Разбойника. Он только и знает, что свистеть. Куда тебе воды, на самом болоте живёшь! Да не на ахти каком — на Большом!
Кикимора, будь она не так терпелива, многое могла бы сказать. А так — всего лишь клок волос выдрала да пинком за дверь вытолкала.
— Ты не трожь Соловья моего! Его сестра Симонова в пример берёт! Куда тебе до них со своим-то рылом! Да и смотришь ты на меня последнее время подозрительно. Уж не агент ли ты поди? Странный?
Глянула вслед сквозь донца винных бутылок, что вместо стёкол в очках стояли. Зрение у бабы подводить стало на склоне лет, вот и пришлось заказать очки в самой модной фирме. «Очковтиратель» называется. Не из дешёвых! Чтобы зрение было что надо, самое что ни на есть правильное, лишнего не видело.
Поглядела на муженька, да дверь за ним и захлопнула, чтоб не болтался под ногами.
Вышел Леший за порог. Пригорюнился. Озирается вокруг. Ветер в ветвях шелестит, шепчет.
«Мужик! Бабы испугался. Иди назад, в ножки кланяйся, да прощенья проси. Авось смилостивится. Клок волос выдерет, новые гуще вырастут».
Стоит, голову чешет. Волос жалко. А ветер не унимается. Поднял пыль да грязь и Лешого с головы до ног осыпал.
Глянул на тропку, что змеилась перед ним промеж болот. Жёлтой листвой усыпана. Вдаль идёт, конца не видно. И страшно стало. Коли вступить — куда выведет?
Обернулся назад, а дороги и не видать. Всю ветер разметал, почитай до самого крыльца. Только порог ещё виден, да и тот уже в тумане тонет.
Делать нечего. Стукнул Леший кулаком в грудь, как в барабан. Да громко так, что дятлы вокруг за версту на перестук отозвалися.
— Хватит! Не вернусь к тебе, Кикимора окаянная. Пусть тебе воду жабы болотные носят.
Сделал шаг. Листья зашуршали под ногами. Зашептали:
— Идём с нами. Идём…
И пошёл по дороге из жёлтых листьев. Глядит по сторонам. Песню про себя бурчит:
«Дорога без конца. Дорога без начала и конца».
Дорога тянется, листья под ногами шуршат, шепчут, вперёд зовут. А вверху по веткам белки скачут. Насмехаются. Поднял Леший палку сучковатую, да прям в них и запустил. Чуть не попал.
— Чтоб вас! — крикнул вдогонку, без злости, больше для порядка. — Так доброту помните? Помяните моё слово, пожалеете! Пусть теперь Кикимора ваша заступница будет!
Идёт, камушки мелкие под ногами пинает. Глядь — полянка. А посередине пень. Большой. Удобный. Присел Леший, призадумался, куда дальше идти, и слышит голос:
— Чего сел? Вставай!
Оглянулся — никого. Сидит дальше, размышляет. Снова голос:
— Вставай, кому сказано! Чего расселся?
Леший головой крутит. Не поймёт ничего.
— Кто ты? Дух лесной?
— Сам ты дух. Уселся на меня. Вставай.
Леший вскочил как ужаленный, бороду замшелую поправил. Глянул, а под ним мужичок, что словно пень замшелый, ветки-усы во все стороны торчат.
— Ты чего, пень старый? Я ж Леший, хозяин!
— Хозяин! Сидишь, дух пускаешь, а мне дышать нечем! — огрызнулся мужичок, отряхивая мох.
— Помалкивал бы. Уселся на дороге. Нечисть порядочную пугаешь.
Так бы и бранились до вечера, да тут бурундук из дупла высунулся. Глаза заспанные протёр, да запустил шишкой. Прям Лешему в лоб.
Леший лоб потирает, да зубами скрипит, оглядывается: кто посмел? А бурундук уже в дупло нырнул да сопит во сне.
— Куда это ты, Леший, собрался?
Леший Пню про беду свою рассказал.
— К Кощею иду за помощью. Во дворец железный.
— Пойду с тобой, — вздохнул мужичок, поднимаясь и хрустя сучьями. — Падчерица одолела. Сгрызла всего. Аж ветки высохли. Глянь-ка. Прынца заморского требует. Кричит «НАДА». Иди туда, там забесплатно раздают. Капризничает. Ножкой топает. Руки под грудями скрестит, да зыркнет так, аж не по себе станет. И нора ей под дубом просторная не нравится. Пентхауз на самой высокой в округе сосне выстроил. Так плюнула на меня из него. Иди, говорит, вон. И без принца не возвращайся.
Пошли они дальше вместе. День идут, солнце сквозь чащу полосками ложится. Только листья под ногами шуршат, да сучья у Пня похрустывают. Жалуются друг другу.
— Не тот нонче лес пошёл, — сгорбившись, ворчал Леший. — Раньше тишина стояла, благодать. А теперь… Белки и те хвосты распушили, традиций не блюдут. Суетятся, по веткам скачут, насмехаются. «Ты, Леший, говорят, совсем от жизни отстал. Лох лохом. А мы теперь в Тик-Токе. Тиктокерши дубовые».
— В Тик… чего? — заскрипел Пень, остановившись.
— В Тик-Ток! — злорадно фыркнул Леший. — Это у них теперь такая болтовня с картинками.
Пень только беспомощно сучками замахал, да усами зашевелил, будто хотел что-то сказать, но слов не нашёл
Свечерело. Птицы умолкли, по гнёздам попрятались. Только выпь ночная кричит да филин ухает. Пень под молодым дубком пристроился, корнями в землю уцепился, усы вокруг себя обмотал и захрапел, словно корой трещит.
А Леший у сосны присел, кору шершавую поглаживает.
— Дома небось тепло сейчас. Кикимора суп из мухоморов наварила. С парным дымком от печки. Душистый.
У Лешего аж слюнки потекли. Пожалел, что с Кикиморой поссорился.
— Чего с неё взять. Дура баба. Зато хозяйка.
Глянул на Пня, что трещал храпом на пол-округи. Куда ж теперь назад? Засмеют. Мужик бабы испугался.
— Нет! — стукнул кулаком по земле Леший. — Не бывать тому, чтобы надо мной лес насмехался.
Прилёг под сосной, в сухие листья завернулся, как в рваное одеяло, и уснул тревожным сном, где Кикимора молча наливала ему в миску пустую болотную жижу.