Мысли о старом

 Вспоминаю  своих любимых тетушек, когда я с мамой, а позднее с моей сестрой, выпрыгнув с верхней ступеньки скорого поезда Уфа-Москва на щебенку железнодорожного откоса, отправлялись со всем своим скарбом в пятикилометровое путешествие  в нашу деревню. В жаркий летний день в туче  оводов мы неспешно, как правило, за полтора часа, поднимаясь и спускаясь с красного холма на холм из глины, добирались по степной горячей дороге до своего Карана. Деревни еще не было видно,но запах печного дыма  вперемешку с легким запахом навоза, всегда говорил нам о том, что мы почти что у своей цели! С мамиными сёстрами я встречался на своих летних каникулах. Я был богатым! У меня их было целых три. Все они меня любили и в меру баловали. Я это ощущал по их взглядам. Я отвечал им тем же. Мы, как правило, останавливались в доме из гигантских  сибирских сосен, построенном моим прадедом. В жаркие летние дни из трещин брёвен дома  всегда сочилась янтарная сосновая смола. В этом доме жила известная на всю округу Мусфира апа, которая за свою долгую жизнь, особенно в пору повсеместного голода и тотального дефицита,  обшивала  семьи соседних деревень и  за что благодарные люди делились с ней продуктами, которыми она подкармливала свою бесчисленную родню.У  Мусфиры на её огороде, помимо особенно крупной и вкусной картошки, которую из года в год выпрашивали ходоки из соседних деревень для весеннего посева  и традиционного лука, росли яблони, ранетки, кусты смородины, вишни и клубника. Апофеозом были несколько пчелиных ульев, которые позволяли не пользоваться в то время дефицитным сахаром. Осенью я помогал гнать мёд разнотравья с помощью центрифуги и заливал его в громадную железную бочку, которая всегда хранилась в прохладных сенях. Однажды я из любопытства открутил крышку этой бочки  и туда упал луч солнца из окна, пронизавший всю толщу свежесобраного мёда в виде косого ярко золотисто янтарного столба до самого дна! Это было сказочно красиво! В один из дней осеннего медового сбора, одна из рассерженных пчёл погналась за мной и как только я не отмахивался от неё, конечно,  ужалила меня в ухо! Это невозможно забыть! До этого я пережил воспаление среднего уха, тогда мне казалось, что в мою голову вбили осиновый кол! Но когда моё правое ухо по моим ощущениям превратилось в слоновье и любой малейший толчок моего тела превращался в неописуемую боль со звоном, я не забуду никогда!
Но зато чак-чак не сходил с нашего стола! Его секретом изготовления был особый фритюр, когда мёд пропитывал чак-чак, оставаясь снаружи почти сухим.
Следующее деревенское лакомство называлось наваристым куриным бульоном с домашней лапшой. Иногда в бульон бросали мелко нарезанные красные на цвет кусочки  засоленного гуся, который всегда висел в кладовой у кухни. Я часто на цыпочках туда наведывался с кухонным ножом в руке. Кусочка с ноготь было достаточно, чтобы катая его языком по всему рту, ощущать многие часы  непередаваемый вкус этого деликатеса!
А вкус деревенских перемячей, которые надо есть со скворчащей сковороды! После остывания они полностью теряли свою привлекательность. Поэтому Магфия апа виртуозно жарила, быстро их  переворачивая, а все остальные гости за столом,  обжигаясь ими,быстро их ели.
Каждое утро Мусфира апа читала, припевая и водя указательным пальцем по арабски написанным строкам справа налево и снизу вверх Коран. Его страницы я рассматривал, как удивительные божественные узоры. Я не переставал удивляться и всегда расспрашивал об этом необычном чтении. Очень часто она рисовала что - нибудь и раскрашивала акварелью свои рисунки, а под особенно хорошее настроение, сочиняла свои стихи. 
Во дворе около курятника у неё всегда стоял мотоцикл с люлькой, на котором её возили в гости к ее родственникам. Я скромно  устраивался на заднем сиденье за спиной специально приходящего для этой  поездки, Финура абы. Она восседала в люльке с гордо поднятой головой, несмотря на то, что переболев в детстве полиомиелитом в тяжелой форме,  осталась без ног. Её проезд через всю деревню  всегда давал повод для  обсуждения её жизни в деревенских новостях!

               
Мои  детские воспоминания об Уфимском художественном музее связаны с моей тётей Люсей, до замужества Пономарёвой.
Моя бабушка, Елизавета Александровна Пономарёва ( в девичестве Левашова) мать тёти Люси, Маргариты и моего отца Льва, долгие годы  проработала в женской гимназии Топорнино (в настоящее время Кушнаренково), а после переезда семьи в Уфу, последние  годы перед пенсией завeдовала одним из отделов областной библиотеки.
Муж тёти Люси, Евгений Алексеевич Казанский по материнской линии принадлежал к известномк роду Кутузовых, его матушка получила воспитание в знаменитом Институте  благородных девиц в Петербурге.
Тётя Люся, ещё школьницей Уфимской Мариинской Гимназии,  всегда мечтала связать свою жизнь с музейной деятельностью. Поступилa в 30 годах прошлого столетия в Ленинградский Государственный Университет на отделение искусствознания исторического факультета.  Закончив его в 1937 году  и вернувшись в Уфу,  посвятила свою жизнь  формированию художественного музея в молодой республике Башкортостан.
 Михаил Нестеров,  выдающийся русский художник, академик Российской Академии художеств, уроженец уфимского края. Михаил Васильевич долго вынашивал идею передачи родному городу Уфе в дар собрание собственных произведений, a также работы других художников современников, близких к кругу его творческого общения: Сурикова, Репина и Рериха. Извесно также, что владелец коллекции ставил условие, что будущий музей будет назван его именем.
Дар Нестерова, запакованный в ящики, шесть лет пролежал в Москве. По началу подходящего помещения для музея  в городе не нашлось. К тому же в 1914 году началась первая мировая война и последующая за ней революция 1917.
К 1920 году администрация города быстро и просто решила затянувшийся вопрос со зданием для музея. Высмотрели небольшой, но очень красивый купеческий особняк лесопромышленника Михаила Лаптева и национализировали его, заодно ликвидировав самого владельца. При торжественном открытии в январе того же года музей назвали "Пролетарским имени Октябрьской революции". Только после смерти Сталина, музею  в 1954 году было справедливо присвоено имя его основателя, Михаила Васильевича Нестерова.
 Моя память хранит многие десятилетия неизменный адрес этого музея: улица Гоголя 27.
Благодаря всеми любимой моей тёти Люси, в народе Людмиле Васильевной Казанской - первого исскуствоведа музея, его создателя и его  хранителя, а так же моей сестры - Альмиры, которая в то время стала работать там экскурсоводом,  мои посещения музея стали обыденностью. Для всех смотрителей в залах я стал своим человеком и меня не замечали.
В одном из дальних залов музея у громадного окна стоял изящный секретер,  украшенный бронзовыми головами различных животных, поворачивая и нажимая на них можно было открыть главную крышку, которая уходила в безбрежную глубину, а дальше всё внутреннее пространство делилось на множество разных полочек  и ящичков, которые, имея другие маленькие секретные фигурные ручки, позволяли попасть в другие секретные отделы, где, возможно, его бывший хозяин хранил свои  документы. Этот секретер был отдан на откуп моей сестре, где она хранила всё, что было ей нужно по работе. Это было её рабочее место. По центру главной полки секретера был расположен чернильный прибор с двумя разных цветов стеклянными чернильницами и крышками из бронзы на тему тех же животных, что были вокруг. Резная из бронзы ручка, где по моей просьбе было вставлено перо с одинадцатым номером и которым я часто пользовался, садясь на обтянутое шёлком сиденье стулa,  разукрашенное удивительными цветами и разноцветными колибри.  Чтобы не терять время я шлифовал  способности своего чистописания вocседая на царском стуле с подложенной под мою пятую точку толстoй книги, рассказывающeй о творчестве какого - нибудь знаменитого художника. Была у меня ещё одна любимая сказочная комната, в которую чтобы попасть туда, нужно было много крутить по крутой чугунной узкой витой лестнице, поднимаясь  на  мансарду с небольшим шестигранным окном, выходящим на двор музея. Это был рабочий кабинет моей тёти Люси. Сюда я поднимался, когда появлялось желание выудить c  книжных полок от пола до потолка на всех стенах что - нибудь вновь увиденное или услышанное. Я находил книгу сам или мне помогали, садился на одно единственное лишнее в библиотеке старое затёртое временем и старым ковром кресло у самого окна. Комната, заставленная бесконечным количеством альбомных книг становилась размером с детскую, а письменный стол, заваленный документами, письмами и поступлениями новых книг у самой двери, сокращал этот кабинет ещё больше. Я с ногами устраивался в своём кресле и больше листал, просматривая интересующие меня альбомы, а если становилось совсем интересным и любопытным, то пытался иногда и читать. Мне было так комфортно в этом тихом уголке, я чувствовал себя скрытым и незаметным. Не исключено, что засматриваясь и зачитываясь в одиночестве и тишине, я, возможно, иногда там и подрёмывал.
 Далее мне хочется продолжить свой рассказ о тётe Люсe, которая посовeтовала Альмире сразу после школы начать работать в музее, готовясь к должности экскурсовода, осваивая программы, прежде всего, по истории русского и советского искусства. Так в жизни моей сестры произошло жизненно важное событие, во многом определившее в дальнейшем всю её судьбу.
Создать образ в лице Людмилы Казанской искуствоведа - специалиста, всецело преданного музейному делу, значит ничего не сказать о ней самой. Став хранителем музейных ценностей, по молодости и неопытности, она ещё не преставляла тогда, какой тяжкий груз лёг на её женские плечи. В 1942 году в Уфу  эвакуировали  огромную коллекцию Киевского музея изобразительных исскуств, в которой были шедевры украинского, русского и европейского искусства. Со слов тёти Люси: "Привезли, сложили ящики с ценностями во дворе музея, закрыли чем смогли, оставили под открытым небом под ответственность хранителя музея." Позднее эти ящики, конечно, перенесли и взгромоздили в залах музея, сократив  экспозицию до двух залов. Хранитель фондов, ключевая  фигура в деятельности музея, которая не менялась за многие десятилетия, но в тожe время на должности директора за это же время побывало тринадцать человек!
Людмила Васильевна была труженицей на редкость, безгранично отдаваясь своему делу. Работала так, что у неё, кажется, не было явной грани между музейной и личной жизнью. Дело в том, что она жила в маленькой квартирке без удобств, в двухэтажном кирпичном здании во дворе музея. От крыльца музея до её порога - всего несколько шагов. После рабочего дня, дома, наспех справившись с домашними делами, она ещё часа на два приходила в музей. В ночной тишине, когда никто не мешал работе и молчал телефон, она сосредоточено сидела над деловыми бумагами, отвечала на запросы и письма, составляла отчёты и всевозможные справки. Так она могла иногда выкроить время, чтобы твoрчески поработать в выходные и праздничные дни. Альмира пишет, что ей запомнилось, как в вечернее время в темноте музейного двора, светилось одно единственное окошко в музее, знaчит тётя Люся работает!
 моя сестра отмечает в Казанской интеллигентность и ответственность в работе, она всегда оставалась глубоко порядочным и невероятно доброжелательным человеком в коллективе со своими коллегами. С ними пришлось жить и работать в страшные расстрельные 30-е годы, в холодные, голодные военные и послевоенные годы, когда, наконец, на столе появился хлеб, но ещё не было средств для развития своего детища. Благодаря своему сдержанному характеру она никогда не поддавалась конфликтности в отношениях с подчинёнными. Достоинство и честь были для неё дороже и прежде всего!
 После года работы экскурсоводом в музее и изучения соответствующей литературы под руководством тёти Люси и с её лёгкой руки моя сестра поехала поступать в Ленинградскую Академию художеств имени Ильи Репина на исскуствоведческий факультет. Казанская в 1930 году сама закончила Ленинградский Государственный Университет факультет языкознания, исторического исскуствознания и хорошо понимала куда направить Альмиру на учёбу. Несмотря на то, что она с отличием сдала все вступительные экзамены, её не приняли на выбранный ею факультет из-за невероятного конкурса. Академия Художеств - это одно такое учебное заведение в стране, куда хотели бы поступить достойные и недостойные по великому блату золотая молодёжь из больших городов. Кто такая никем не поддерживаемая вчерашняя выпускница обычной школы из далёкой Уфы?
Я не помню подробности, и те причины, которые повлияли на поступление Альмиры в Академию (уже не спросишь), но о ней, как о неудачной абитуриенке из глубокой провинции узнала министр культуры в правительстве Хрущёва - Екатерина Фурцева!  Национальные кадры надо поддерживать, сказала она по телефону в Ленинград.
Я, как её брат, много лет спустя повторил судьбу моей сестры при выборе института в Москве и при такой же отличной сдаче вступительных экзаменов не был принят по той же причине, что и моя сестра. Для решения судьбы в то время для меня, вероятно, не нашлась второй Фурцевой...
Перед отъездом в Ленинград на учёбу все отговаривали её от необдуманного решения  учиться в холодном и сыром климате города, который, с их слов, должен подтолкнуть её здоровье с только- что подлеченного туберкулёза лёгких к новым серьёзным осложнениям. Туберкулёз в середине прошлого столетия гулял по стране  без каких либо границ. Заболела сестра, заболел и я. На наше несчастье  пришло счастье в лице моей тёти Риты, которая спасла нас тем, что работала в то время в туберкулёзном диспансере и могла доставать тогда очень дефицитные тубазид и фтивазид для нашего лечения. Оно было длительным и мы глотали эти таблетки килограммами.
Самое удивительное было то, что вернувшись домой после учёбы, её сняли с диспансерного учёта!
 Свою дипломную работу и кандидатскую диссертацию моя сестра защитила на творчестве  Александра Тюлькина -  выдающегося русского  и советского живописца, основоположника изобразительного искусства Башкортостана, Народного художника БАССР и заслуженноого деятеля РСФСР. Хорошо помню его скромный дом на одном из холмов окраины Уфы по Волновой 22, откуда открывались удивительные по красоте просторы затона и извивающиеся в закатом блеске реки Белая и Уфимка. Сестра с множеством молодых и красивых студенток из института исскуств, а это было непреложным  условием хозяина дома, её муж - художник Михаил Кузнецов и я, были частыми гостями посиделок в одной из беседок большого сада, утопавшего в разнообразных и дивных цветах и фруктовых деревьях. Сейчас этот дом отреставрирован и превращён в музей его хозяинa.
Свою докторскую диссертацию Альмира написала на основе  множества экспедиций с  последующим подробным изучением этнографического материала, собранным в Башкирии и южном Урале.
Она преподавала в институте искусств, возглавляла кафедру дизайна, будучи профессором в институте национальной культуры Уфимской государственной академии, работала в экспертном художественном совете по монументальному искусству Урала и Западной Сибири, представляла Международную ассоциацию историков и критиков искусства, была членом Союза художников России, создала в своё время галерею традиционного и современного искусства банка "Восток," организовывала  множество выставок и разнообразных экспозиций, постоянно  возрождала  традиционные ремёсла и ещё много других регалий и должностей, которые нет смысла здесь дaлee перечислять.  Oписaниe её творчества и работы  вceй ee жизни вceгда былo  нaпрaвлeнo во благо когда - то выбранного ею служения ИСКУССТВУ!

Смотря на раннюю семейную фотографию Пономарёвых столетней давности понимаешь, что  сидящие по центру моя бабушка - Елизавета Александровна в девичестве Левашова
и её муж - Василий Глебович Пономарёв, являются главными героями, а сидящие вокруг - это второстепенные персоны, которые заполняют кадр. Такое впечатление, что мой дедушка приехав из Уфы в Ижевск со своей молодой и статной женой демонстрирует её знакомя   со своими братьями. Все остальные - это для количества. Ещё далеко впереди рождение четырёх детей, о трёх из которых я уже вспоминал в своих предыдущих миниатюрах, а вот о последнем мне бы хотелось обязательно сегодня вспомнить. Дядя Гриша-
 последний ребёнок в семье. Рос, учился в школе, а потом в институте. Стал инженером, стал работать на одном из заводов города. Подавал надежды.У меня нет каких-либо данных о его жизни. В нашей семье было не принято вспоминать и говорить о нём. Его фотография в траурной  рамке всегда висела на самом видном месте комнаты. На ней был  изображён молодой мужчина лет тридцати в  тёмной  толстовке и пробором  тёмных буйных волос на голове. В обычное раннее утро 1937 года он ушёл на свою работу строя планы на вечер,
которому не суждено было свершиться. Домой он не вернулся и больше его никто и никогда не видел! Бесконечные распросы и письменные запросы оставались без ответа! Система глухо молчала! Был человек и нет человека! Жаловаться было некому!
Шутка сквозь слёзы, когда народ говорил, что 50 % населения страны  того времени сидела, а вторая половина её охраняла!
Теперь о семье Пономарёвых в Ижевске.