Ч3 Глава 4. Весёлое местечко или сгинувшая экспеди

Паровоз, дав протяжный и многократно повторенный эхом гудок, дал задний ход. В клубах пара он медленно, будто встретив на тропе ягуара, отползал по одноколейке. Дым развеялся. Вдоль полотна выстроился экспедиционный отряд. Джунгли сплошной стеной подступили к железной дороге. Люди и лошади стояли на насыпи, а буквально перед их носами уже свисали лианы и стояли непролазные заросли буйной тропической растительности.

Генерал Беляев пошёл вдоль неровного строя. Солдаты навьючивали лошадей и мулов. Проводники чимакоко стояли в ожидании команды Беляева. Иван Тимофеевич проверил ящики с теодолитом и прочими инструментами. Всё, вроде, было готово к походу. Но кого-то не хватало. Пропали братья Оранжереевы.

Вдруг заросли раздвинулись, словно театральный занавес, и из-за него выглянули два конферансье в папахах.

– Конечная? – спросил Игорь.
– А буфета нет, ваше благородие, как, впрочем, и дороги! – добавил, улыбаясь Леон. – На посошок негде выпить!

Экспедиция начиналась как забавное приключение. Никто не знал, что их ждёт впереди.

***

«… Наудалую, Эллиоты-Беляевы, наудалую!

Такие слова я написал в дневнике накануне этой экспедиции в Чако Бореаль. Найдём мы эту проклятую Питиантуту или нет, не знаю. До сих пор не знаю. Но понимал ли я, через что нам предстоит пройти в этот раз? Тогда, сидя на берегу Парагвая, я наивно полагал, что, имея за плечами опыт десяти походов, гибель нам не грозит. Неудача – да, но только не смерть.

Людоеды морос? Они, похоже, не миф, в отличие от Питиантуты. Проводники оставили нас неделю назад. Мы встретили их племя чимакоко, и те наотрез отказались продолжать путь. А ведь до сих пор ни злые духи, ни свирепые хищники, ни коварные анаконды или кровожадные аллигаторы – ни что не могло остановить храбрых индейцев.

“Любая отвага имеет свой предел, – сказал Экштейн. – И чаще всего это смерть!”

Видимо, чимакоко её почувствовали. Парагвайских солдат и сержанта я отправил назад ещё раньше с результатами топосъёмок и докладом для Скенони.

Но от кого исходит угроза? Неужели, всё-таки от морос? За всё время мы ни разу их не заметили, хотя чьё-то присутствие ощущается. По ночам. Кто-то же забирает наши подношения перед каждым новым днём похода в сельву!

Кстати, стеклянных бус не осталось. Последние дни я кладу на видном месте чуть поодаль от лагеря отсыревшие патроны. Блестящие латунные гильзы их привлекают. Пока. Когда им – не знаю кому – надоест, не знаю. И опасаюсь того первого дня, когда Они не примут подарок, и нам придётся решать, идти вперёд или нет.

Наудалую, Беляев, наудалую! И потом напропалую.   

Итак, нас осталось пятеро: Александр фон Экштейн-Дмитриев, Василий Орефьев-Серебряков, Игорь и Леон Оранжереевы. Их имена я уже вписал в начале, но повторю и сейчас, так как не знаю, какая страница дневника уцелеет.

“Сумасшедшая пятёрка сошла-таки с ума!” – выразился Серебряков, не удержавшись от пары крепких словечек, заметив романтическую меланхолию Экштейна. Кстати, эти русские ругательства так милы, и здесь, в джунглях, звучат в исполнении Серебрякова как музыка.

Александр действительно устал, в первую очередь морально несмотря на то, что он спортсмен. Замечаю, что он часто стал впадать в забытье. Кстати, есаул меньше всех расстроился от ухода индейцев. Ему надоело перед каждым препятствием кидать что-то ценное. Последний рад Шииди показал на нательный крестик. В ответ Серебряков приставил к его лбу револьвер. Экштейн великодушно отдал свой университетский перстень.

“Ну теперь можно зарезать лошадь на шашлык по-монгольски! Жаль, только сбежали дикари поздновато – кони все подохли! А вы, Иван Тимофеевич, со своим “Индейцы друзей не едят – это грех! Чимакоко проклянут нас.” И что? И без провианта оставили нас, и дикари испарились!”

Надо отдать должное иронии и самообладанию есаула. Он ещё поёт. Он всегда что-то напевает и когда машет наотмашь мачете, и когда на привале слушает, как бурчит его живот.

“Вы слушаете концерт из чрева Парижа” – ещё одно выражение, которое я записал за ним. Интересно, а сейчас он отказался бы от жареного питона? Тогда только индейцы наслаждались деликатесом, а мы скребли ножами по дну консервной банки.

На карте Чако Бореаль, что я отравил Скенони, всё меньше белых пятен, но озера на ней нет. Стоит ли бумага с координатной сеткой наших лишений и, возможно, жизней?
Экспедиции доктора Крево, Джона Пойджа и Рамона Листа, полагаю, действительно пропали. Вряд ли их съели людоеды. В сельве достаточно оказаться на несколько дней без еды и воды, и ты труп. Нам повезло. Провизии нет, но есть вода. Она кругом. Три дня бредём по пояс в мутной жиже, пить которую нельзя. Но сверху льёт как из ведра. Удивительно, как быстро приходит сезон дождей. По нескольку раз в день обрушивается не ливень, а всемирный потоп! Он-то нас и спасет от жажды. Но этим летающим чудовищам всё нипочём! Мачете прежде, чем срезать ветку, рассекает тучу из мириадов москитов, которые тут же смыкаются и облепляют тебя, не давая дышать.

Всё чаще задумываюсь, не повернуть ли назад, пока не потеряли дорогу. Но, честно признаюсь, что мы потеряли все ориентиры. И только это заставляет нас идти… брести… ползти, надеюсь, что вперёд наудалую!

Не представляю, как будем возвращаться без проводников. Именно они разбудили нас ночью и спасли от гигантских термитов. Я никогда не видел таких полчищ! Куда они шли? Зачем? Но они пожирали на своём пути всё, что шевелилось! После них морос достались бы черепа да косточки. Да и то, не уверен. Термиты утащили бы на себе даже лошадь. Живой ковёр, скажу вам, не метафора! Особенно в пламени! Это Шииди проснулся от шороха и кинулся поджигать траву вокруг стоянки, загоняя всех внутрь пылающего круга! Жуткое зрелище наблюдать, как передние ряды муравьёв останавливаются перед огнём, а задние напирают и напирают, не видя препятствия. Шевелящаяся стена всё выше и выше! Сверху начинают падать первые самоубийцы, за ними в пламя летят сотни и тысячи других! Мы это видели! Сказать, что мы ощутили дыхание смерти, не будет преувеличением. Мы все были на войне!
Дальше без таких нужных в сельве друзей. С Богом! Только в него и верю! Ничего другого не осталось, как и сил…»

Беляев отложил дневник в сторону на траву. Подняться и положить тетрадь в сумку, как и дотянуться до неё, он не мог.  Так и продолжал лежать, прислонившись к дереву.

– Вот странная штука, судьба! – начал Серебряков. – Мы прошли германскую, гражданскую, Остров Смерти, а сдохнем как Паганель в Патагонии!  Мы, эмигранты, прокляты, что ли?

Братья Оранжереевы были заняты потерявшим сознание Экштейном. Леон поддерживал Александру голову, а Игорь вливал в него настой хны – единственное съедобное, что осталось. Беляев достал маузер и пристально смотрел на него, не отвечая на вопрос Серебрякова.

– Э-э, ваше высокоблагородие! Даже не мечтайте о такой лёгкой смерти! – Серебряков заметил, как указательный палец Беляева непроизвольно погладил спусковой крючок. – Вообще, не честно и не благородно с вашей генеральской стороны! Патрон последний? Значит, один выстрел, а нас-то пятеро!

– Кинем жребий, господа офицеры, – произнёс очнувшийся Экштейн. – Я, чур, первый.
– Никакой русской рулетки! Только все вместе! – заявили братья.
– Вот это по-нашенски, по-казачьи, – согласился Василий. – Вы бы, Александр, коли ваше сознание вернулось в наше Офицерское Собрание, развеяли бы тоску Робинзона Крузо по Пятнице и рассказали бы нам о Киане.

Экштейн нашёл в себе силы улыбнуться шутке Серебоякова и не заметить, пусть по отношению к дикарке, но личного укола.

– Вам, есаул, не дано понять первобытного счастья. Она чиста как родник. Она светла как день и ярка как звёзды. Ну что ещё вы хотите знать?
– Всё! Куда нам не спешить, Александр фон Экштейн? Перед нами дорога в никуда! – иронично произнёс Серебряков.
– Она ловка и гибка как… Вы видели, как молодая лиана сначала стелется по стволу старого дерева и потом, выше, его обвивает, стремясь к кроне и солнечному свету? Так молодая девушка даёт новую жизнь и себе, и мне, старику!

– Эпично, фон Экштейн! Вы прям-таки поэт Серебряного века! Символист-имажинист! Но, главное, чтобы лиана не превратилась, как в сказке, внезапно в анаконду и не задушила вас в своих объятьях! И хотя страсть как хочется выпить, но советую не торопиться со свадьбой – вы же не видели будущей тёщи!
– Идите, есаул, к чёрту! А пока не ушли, спойте нам!

Серебряков встал, кряхтя, и уперевшись плечом на ствол, подбоченился будто сам Шаляпин. Он громко откашлялся и взял своим зычным басом пару нот. С веток вспорхнули испуганные попугаи и туканы. Обезьяны же, свесившись и покачиваясь на хвостах, с любопытством ожидали начала концерта.

– Ну всё, Леон, – прошептал Игорь. – Через пять минут жди морос! Не умрём сами, так зажарят на костре инквизиции!
– А какая, господа, разница, с кем сойтись в последней рукопашной, в конце концов? – философски заметил Экштейн.

«Действительно, в конце всех концов!» – подумал про себя Беляев.

Он всегда отмечал у русского офицера особую черту. Нет, пасть духом перед смертью может каждый. Но эти русские уже через секунду будут шутить и загонять обратно в сердце, словно последний патрон в барабан «нагана». сбежавший было дух.

«Наудалую! Умираем с музыкой! Жаль, что потух Русский Очаг».