Часть четвёртая. Лагерники

Часть четвертая. Ла;герники. С меткой конкурса "Детские лагеря;"...

Сейчас я хочу немного побомбить на одного своего одноклассника, ведь он меня уже конкретно достал своими действиями...

Используется, как эпиграф. Взято двумя первыми предложениями из блога "Ну он просто ходячий red flag" автора KoshkaDark21.

Большие сосны дышали прохладным смолистым ду;хом. Дыхание леса доносилось до крыльца.

И немудрено. Сразу за порогом обычного и рубленого двухквартирного особняка на две семьи начинался вековой сосновый лес.

Шуршал под ногами еловый опа;д всеми своими перепревшими и не перепревшими ещё иголками. Хвойные иглы на соснах сменялись нечасто и очень постепенно. Поэтому иглы, упавшие на землю, успевали закрыться листами и травами, а также вездесущими и тонкими стебельками земляники, что в изобилии раскиданная, по всему лесу, на поляне росла.

И яркими, красными, кровяными, бусинами в летний сезон лежала, раскиданная по всему лесу. Погуще и покучне;е на полянах лесных. Поменьше капель земляничной сладкой крови встречалось в лесной гущине;, около ровных и ма;чтовых сосен, рядом с вековыми деревьями, которые в лесу, конкурируя друг с другом за солнечный свет, всегда ровными и высокими росли.

А ветки, уходящие в сторону и вкось у всех деревьев постоянно отсыхали и отмирали.

Сосна - светолюбивое дерево. Она так же, как и земляника, может терпеть лесную полутень. Но не выносит полного и сильного затенения.

Я выходила на крыльцо, вдыхала невозможно вкусный лесной воздух. И думала, что если бы моя полная воля была, то я бы спустилась сейчас с крыльца, перебрела бы неторопливо через свободную от деревьев полянку, дошла бы до опушки леса и погрузилась бы в увлекательные подростковые дела, сбор мелких, но ароматных ягод созревшей кое - где в лесу земляники. И их немедленное поедание, на месте, не отходя далеко от полянки, от каждого земляничного куста.

Я замечала, что вкусной становится только та ягода, которая, срываясь с куста или стебелька, немедленно отправляется в рот. Вот только с таким подходом, если по ягоды в лес пойдешь, дно банки или бидона, которые для сбора ягод берешь, всегда остаются голыми и ягодами не прикрытыми!

А если увлечешься, откажешься, временно, ягоду жрать, то прибывает ягодный сбор в бидоне быстро. Потом солнце начинает сильнее палить, потом устаешь, потом вдруг бидон незаметно наполняется до краёв, с горлом.

А дома, домой пришедши, пытаешься вынуть из горла бидона горсть ягод, чтобы их съесть.

Теперь уже можно! Теперь уже ягоды много до дому приволо;чено!

И кислой кажется любая ягодка, принесенная домой. Теперь только остаётся перебирать мелкую и душистую землянику на варенье или другие зимние заготовки!

Но посмотрела я вдаль, на уходивший от меня, синеющий зелеными своими верхушками вдали лес, что мне показывался в просветах одинокой шоссейной дороги, спустилась с крыльца, совсем в другую сторону пошла.

Меня ждала сегодня обычная школьная отработка.

В пришкольный огород идти не хотелось. Там Тимка был. Высокий и белобрысый мальчик - подросток.

Сейчас, сегодня, во взрослой, обычной, жизни находясь, я бы сказала, что у него, у моего соученика Тимки, хорошая и гладкая блондинистая прическа всегда была. Тогда же я думала, что у него растут, на его дурной голове, бледные и прилизанные, ко лбу и к маку;шке, волосы.

Мы переехали недавно в это забытое в то время Богом и населенное людьми небольшое село. Единственный на всю округу из деревень и сёл монастырь, лежал в товремя , на окраине села в неопрятных разрухах и полных развалинах...

Я вышла в школу, сменила ее посередине зимы. Шла в новую для себя школу, привычная постоянно менять деревенские или же городские школы, переходить из школы в школу, прибывать из из одной деревни в деревню другую, переезжая вместе с семьей, вслед за отцом.

Не очень - то и волновалась при смене школ, потому что никогда не успевала к новым школьным отношениям привыкнуть. Потому что семья раз за разом срывалась с места, следуя за сельским ветеринаром, моим отцом, даже не успевая, как мухи обсиживают, обсидеть - обжить выделенное нам жилое и новое место.

И я привычно перетаскивалась с места на место, как щенок в своей щенковской корзинке. Подумаешь, завтра придет новая весна. А меня уже здесь, в этой деревне, никогда больше не будет!

Мы, может быть, снимемся погожей весной и ускачем в другую деревню. Поедем ночью, долгой поездкой, на грузовых машинах.

И под колеса грузовика будет стелиться то дорога, то торная, годная для проезда грузовой автомашины лесная тропа, только немного подсвеченная мерцающими и дрожащими сияниями света от столбов света, от лучей электрических фар, что разбивают полную темноту дороги на два шага вперёд перед автомашиной.

А Тимка первым из всех учеников встречал меня на крыльце. Не именно меня, но всех остальных, учеников и учителей. Тимка стоял на школьном крыльце, на пороге в деревенскую и деревянную, низковатую и темноватую, давным - давно срубленную из круглых стволов ровных сосен школу.

И Тимка притоптывал своими валенками по русскому снегу и пел песенку:

- В свой вагон вошла она, улыбнулась из окна…

- Своим хитромудрым умом, заменяя в слове «улыбнулась» слог «лы» на букву «е». И песенка получалась не обычной, а становилась сразу неприличной и ма;терной.

А когда учителей поблизости не было Тимка складывал ладонь особым образом и трещал по ней пальцем другой руки, в универсальном и общепонятном деревенском жесте, мужском деревенском жесте, показывая, как сильно и немедленно он хочет размножаться.

Теперь прошло полгода обучения в новой школе. Наступила и прошла весна.

Начиналось раннее ягодное лето.

И мне не хотелось совсем на эту дурацкую, школьную, отработку идти. Там будет тупая школьная мотыга, тяжелая и неприподъемная, там, на школьном огороде начнётся неухоженная школьная земля.

На этой земле, плохо обработанной постоянно сменяющимися поколениями учеников, как поколениями наследных и потомственных рабов у сибарита и Древне - Римского латифундиста - владетеля, никогда не могло вырасти ничего путного, кроме чахлых кустиков зелени, непонятного вида и назначения. Потому что растения, выращиваемые школьничками на обязательных пришкольных отработках, без особой любви, чувствовали такое, наплевательское к ним отношение.

И тоже не старались... Вырасти, процвести и вы;зреть пришкольные растения путём никогда не могли. И оставались муляжной картинкой Великого и Никчемного Школьного Подвига всех без исключения Ленивых Школьников!

И Тимка будет бегать проме;жду всех междурядий. Не то, чтобы вредить или мотыгу у меня или у моей подружки Инги отбирать.

Но будет этот пацан, обуянный своим дурным характером или своим собственным спермотоксикозом, который только что из ушей у него не лезет теперь, опять петь пошлые или скабрезные песенки, трещать пальца;ми, складывая их в неприличном жесте, объясняя популярно и жестами о том, как ему всего сразу и много, неприличного траха, хочется.

Или вдруг начнет Тимка декламировать очередные скабрезные и неизвестные мне до этого стихи, объявляя, что это ранние стихи Есенина:

- Девочка, не бойся, я не груб, я не стал развратником вдали.

Я пришел к тебе издалека, дай прижаться к девичьей груди!

А моя пришкольная мотыга будет с трудом вгрызаться в утоптанную до крепости асфальта землю школьного огорода. И это стихотворение, неположенное и пошлое для обязательного школьного изучения, будет независимо и самостоятельно от моего сознания вгрызаться в мои уши.

И оставаться там, в моей голове навсегда строчками своего уж - ужасно неприличного содержания!

И какая - то часть моего сознания, совсем непослушная и неподчинённая мне часть, будет увлеченно слушать эту "Ла поэзи;а", потому что нельзя избавиться на школьно - ла;герной отработке, даже и на время, от пошляка; Тимки.

А с окончанием стиха;, заставляющего сма;чно алеть щеки и уши, уже и нельзя будет точно определить, что за отношение теперь я испытываю к Тимке в дополнение к полному неприятию его и к отвращению?...

И чувствовала я себя матёрой лагерницей, откуда - нибудь из - под Караганды! Пока шла неторопливо, замедляясь каждым своим шагом, по направлению к пришкольному участку, по мере своего приближения...

Куда уж деваться бедному подчинённому ЗеКа. Не хочется отрабатывать норму, как неприподъемный и дурацкий, ежедневный урок.

А все - таки придется, хочется мне этого или не хочется! И от урока этого, почти что лагерного, со всех сторон подневольного или тюремного срока отработки, никто и никогда меня ни за что не освободит!...