Не тот герой...

Иван Сергеевич Молотов  ехал с работы  домой, в свой район-спутник, по мокрому шоссе, подсознательно еще  складывая в уме цифры своего сегодняшнего  квартального отчёта. Его мир был чётким, структурированным и предсказуемым, как бухгалтерский баланс, где актив всегда равнялся пассиву. Тридцать семь лет, неброская внешность, аккуратный пиджак, который давно просился в химчистку, тихая квартира с видом на другие такие же тихие коробки. Жизнь текла без лишних  сюрпризов. Иван ценил это больше, чем что-либо...

И даже дождь стучал по крыше его  «Жигулей»  ровным, убаюкивающим, привычным и  дробным перестуком...

Внезапный удар сзади был больше похож на какой то взрыв. Грохот, лязг, его «копейку» резко швырнуло вперёд, в сторону встречной полосы. Мир на миг превратился в карусель из брызг, света фар и жуткого скрежета металла. Инстинктивно выжав тормоз, Иван чудом удержал машину от переворота и вырулил на обочину. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он вывалился из машины, спотыкаясь о разбитый бампер.

Впереди, посреди дороги, лежал на боку чёрный, глянцевый внедорожник, похожий на поверженного ската. Из-под капота уже выползал густой, едкий дым. А в салоне, за треснувшим, но не рассыпавшимся стеклом, дёргалась тёмная фигура. Иван замер. Кто-то уже звонил в службы спасения, мимо проносились машины, замедляясь, чтобы поглазеть. В голове пронеслось:

— «Не лезь. Сейчас вдруг взорвётся. Тебя же и обвинят. Страховка… Техосмотр…»

Но та фигура в салоне била по стеклу кулаком, как то совсем слабо, беспомощно. И этот звук, глухой и отчаянный, пересилил все его  расчёты и опасения. Иван бросился вперёд. Дым щипал глаза, от машины уже шёл жар. Он схватил лежавший на обочине погнутый и  брошенный здесь уже давно противооткатный башмак,  тяжеленную чугунную колодку,  и со всей силы, с криком, которого даже почему то не слышал сам, ударил по боковому стеклу. Оно выстрелило и  посыпалось алмазной крошкой. Он полез внутрь, обжигая руки о разогретый пластик, ухватился за куртку незнакомца и потащил на себя.
Человек был тяжёлым, совсем уже  обмякшим. Вытащив его на асфальт, Иван оттащил подальше, на мокрую траву, как раз в тот момент, когда первый язык пламени уже почти лизнул бензобак.

На тротуаре мигом  собралась кучка зевак. Кто-то накрыл пострадавшего курткой, кто-то суетился с аптечкой. Иван, отдышавшись, увидел лицо спасённого. Оно было бледным, в царапинах, но узнаваемым до боли.
Пётр Леонидович Антонов! Местный «король»...
Владелец заводов, пароходов (в буквальном смысле, его компания владела местным речным портом), и футбольного клуба и ещё, как поговаривали, половиной всех чиновников в мэрии. Его лицо с холодными голубыми глазами и строгим ртом всегда мелькало на баннерах, в телесюжетах, на первой полосе городской газеты...

Антонов застонал, пришёл в себя. Его взгляд, мутный от боли и шока, на мгновение сфокусировался на лице Ивана.

— Кто… ты? – выдохнул он хрипло.

— Молотов… Иван… — пробормотал бухгалтер, чувствуя себя полным идиотом.

— Я запомнил, — Антонов снова закрыл глаза, и в его голосе, даже слабом, прозвучала привычная командная интонация.

На этом для Ивана всё и должно было закончиться. Приехала «скорая», пожарные, полиция. Он дал короткие показания, сел в свой покорёженный, но ещё на ходу автомобиль и уехал домой, надеясь, что этот инцидент канет в Лету, как неприятный сон. Наутро он позвонил начальнику, объяснил ситуацию с разбитой машиной. Тот, обычно сухой и неприступный, вдруг проявил несвойственную сердечность:

— «Отдыхай, Иван Сергеевич, восстанавливайся, это же такой  стресс!»

Стресс оказался куда серьёзнее, чем Иван мог даже предположить. Вечером того же дня в дверь его квартиры позвонили. На пороге стояли двое в строгих, дорогих костюмах:

— Иван Сергеевич Молотов? Мы к Вам от лица Петра Леонидовича Антонова!
Он просил передать Вам эту небольшую благодарность за Вашу… оперативность вчера!

Они вручили ему тяжёлый конверт. Внутри лежала пачка купюр такой толщины, что у Ивана перехватило дыхание. И визитная карточка. На ней, под логотипом холдинга «Антон-Групп», было написано:

—«Пётр Антонов.»
И личный номер телефона...

И ещё одна фраза, написанная уже от руки:

—«Ждите звонка».

Звонок этот раздался через три дня. Голос в трубке был бархатным, уверенным, но без какого то дружелюбия:

— Иван Сергеевич? Говорит Пётр Леонидович. Чувствую себя уже  лучше, спасибо!
Хочу Вас лично отблагодарить. Завтра в семь вечера, ресторан «Царская охота». Моя машина заберёт Вас!

Иван хотел отказаться, запинаясь, но голос в трубке мягко пресёк его попытку:

— «Я не привык, чтобы мне отказывали, Иван Сергеевич! Это очень важно!».

И положил трубку...

Так началось его восхождение на эту социальную Голгофу...

«Царская охота» оказалась тем местом, куда Иван мог бы попасть разве что на должность ночного уборщика и то по протекции какого то важняка. Всё здесь сверкало золотом, тёмным деревом и хрусталём. Антонова встречали тут  всегда, как монарха. Сам он сейчас сидел во главе стола, на лице лишь лёгкая желтизна от ушибов. Рядом с ним  женщина ослепительной, почти неестественной красоты. Ирина...
Молодая, лет на двадцать младше своего мужа, с идеальными чертами лица, холодными зеленоватыми глазами и очень дорогим, слегка высокомерным выражением. Она смотрела на Ивана, как на интересный экспонат из какого то  зоопарка...

— Вот он, мой спаситель! – громко провозгласил Антонов, поднимая бокал с коньяком. – Скромный герой! В наше время это большая редкость. Иван Сергеевич, Вы заслужили почёт и уважение!

За столом сидели важные люди: вице-губернатор, начальник городского УВД, пара депутатов. Все смотрели на Ивана с любопытной смесью снисходительности и небольшой  настороженности. Его расспрашивали о работе, о жизни. Он отвечал коротко, путаясь, чувствуя, как его дешёвый костюм и простые манеры просто панически кричат на фоне их безупречного лоска...

Антонов внимательно его выслушал, потом кивнул:

— Бухгалтер… Цифры. Это хорошо! Честная профессия. Мне нравятся честные люди, — сказал он, и в его словах прозвучал скрытый подтекст, который Иван тогда еще  не уловил.

На следующий день в офис, где Иван просидел почти десять лет на позиции старшего бухгалтера, явилась съёмочная группа с телеканала, спонсируемого «Антон-Групп». Интервью, неловкие улыбки, похлопывания по плечу от сияющего начальника. Сюжет вышел в прайм-тайм. Ивана назвали «героем нашего времени», «образцом скромности и отваги». Его лицо, растерянное и неловкое, увидел теперь весь город...

С этого момента его старый мир дал глубокую трещину.

Коллеги, которые раньше с ним при встрече  ограничивались кивком у кофейного автомата, теперь смотрели на него как то иначе. В их взглядах читалась и  зависть, и недоверие, а иногда и откровенная злоба.

Шутки их стали даже немного   колкими:

—  «Ну что, Иван Сергеевич, когда пересядешь на «Майбах»?», «Не забудь про нас, простых работяг, когда вхож будешь в их особняк!».

Начальник, Владимир Петрович, вызвал его к себе...

— Иван, ситуация сейчас особая, — сказал он, отечески положив руку ему на плечо. — Ты теперь, можно сказать, лицо нашей фирмы!
Партнёр такого уровня, как Антонов… это же такие невероятные возможности! Ты должен всему соответствовать. Внешний вид, поведение… Никаких проколов, понял? Ты теперь наш талисман!

Ивану повысили зарплату, пересадили в кабинет получше, но каждое его действие теперь было уже под прицелом. Если он опаздывал на пять минут, все шептались:

— «Герой то наш, зазнался!».

Если уходил чуть не вовремя и пораньше:

 – «Спешит на приём к своему  покровителю?».

Он как то так глупо попал в золотую клетку всеобщего внимания...

Но самое тяжёлое ждало его еще  впереди. Через неделю после телесюжета ему позвонила Ирина Антонова. Голос у неё был низким, томным, как шёлк:

— Иван Сергеевич? Это Ирина, жена Петра Леонидовича. Вы так скромно вели себя за ужином, что мне стало даже  любопытно. Муж поручил мне заняться Вашим… имиджем. Вы не против, если я помогу Вам выбрать новый себе  гардероб? У Петра Леонидовича важное мероприятие через две недели, Вы будете туда приглашены. Вам нужен соответствующий костюм!

Иван попытался отказаться, сославшись на работу, но Ирина мягко настаивала, и в её мягкости была даже очень стальная воля. Они встретились в бутике, куда Иван даже не рисковал  зайти. Ирина выбрала для него всё: от носков до галстука. Она была внимательна, остроумна, её пальцы случайно касались его плеча, поправляя воротник, её запах,  дорогой, пудровый, с ноткой чего-то тропического, буквально  кружил ему голову.

— Вы интересный человек, Иван, — сказала она, глядя на него в зеркало. — Не как обычные люди. Вы  настоящий герой! В нашем мире это большая редкость!

Её взгляд в зеркале встретился с его взглядом. В нём было не просто любопытство. Был какой то видимый  вызов. И предвкушение охоты...

Иван понял всё сразу, с ледяной ясностью. Это был не благодарный жест. Это была уже какая то игра. И он,  пешка на доске между могущественным, ревнивым ее  мужем и его скучающей, капризной женой. Одно неверное движение  и его сотрут в порошок!

С тех пор он жил в состоянии постоянного, выматывающего страха. Антонов время от времени вызывал его: то на деловые обеды, где Иван молча сидел, как живой талисман, то на закрытые вечеринки в своём особняке на окраине города. Там, среди бассейнов, охраны и разговоров о миллионных сделках, Иван чувствовал себя совсем  чужим. Антонов держал его рядом, демонстрируя всем:

— «Видите? Я даже простого бухгалтера так вознёс! Я же  благодетель!».

Это была своего рода пиар-акция, живое доказательство его как бы  «человечности».

Но взгляд Антонова, те самые холодные голубые глаза, всегда были начеку. Он изучал Ивана, как изучал балансовые отчёты своих компаний. Иван даже как то боялся этого взгляда. Боялся сказать лишнее, сделать неверный жест, особенно когда рядом с ним  была Ирина.

А Ирина всё чаще искала с ним контакта. Сначала это были какие то  «невинные» сообщения:

— «Иван, видели сегодняшнюю статью о Вас? Вы так фотогеничны!»

 Потом звонки под предлогом уточнения деталей мероприятий. Она жаловалась на скуку, на невнимательность мужа, вечно погружённого в свои  дела. Её слова были полны намёков, её приглашения  всё более двусмысленными.

Однажды, после официального приёма в мэрии, где Иван, по настоянию Антонова, произнёс жалкую, заученную речь о «служении городу», она поймала его в пустом боковом коридоре.

— Вы сегодня были великолепны, — прошептала она, стоя так близко, что он снова почувствовал её запах. — Такой Вы… ответственный. Мой Пётр ценит всегда ответственность. Но иногда так хочется чего-то безответственного, правда же?

Она положила руку ему на рукав, и Иван отпрянул, как от огня, оглянувшись по сторонам. Где-то в конце коридора мелькнула тень охранника.

— Ирина Петровна, пожалуйста… — выдавил он.

— А что? — она улыбнулась, и в её улыбке было сейчас что-то хищное. — Вы боитесь? Не стоит! Пётр Леонидович доверяет мне. И… я умею быть осторожной!

Это был уже открытый намёк. Иван понял, что игра входит в новую, смертельно опасную для него  фазу. Его пытались втянуть в роман, который был бы не романом, а миной замедленного действия. Отказ мог разозлить Ирину, и тогда она, обиженная, начнёт нашептывать мужу что-то неприятное. Согласие его, это  верная дорога к гибели. Антонов не простил бы такого предательства. Он уничтожил бы Ивана без шума и пыли. Обанкротил бы, оклеветал, вышвырнул из города, а то и хуже...

Ночью Иван долго  лежал без сна, глядя в потолок. Он вспоминал свою старую жизнь. Тихие вечера за расчётами, чашка чая у телевизора, спокойная прогулка от работы до дома, на которую никто и никогда не обращал внимания. Незаметность. Она была его броней, его комфортом. Теперь её не было. Его жизнь превратилась в публичное выступление без права на ошибку. Он был «героем», «образцом», «талисманом». Он должен был всегда улыбаться, всегда быть благодарным, всегда соответствовать. Он больше не принадлежал себе...

Однажды, проходя мимо своего старого рабочего места, он увидел, как его бывший сослуживец, молодой парень Алёша, смотрит на него с такой ненавистью, что Иван даже как то  похолодел. Алёша прошептал что-то соседу, и оба засмеялись,  зло, едко.
Иван понял: здесь, на своей бывшей территории, он стал для всех  изгоем. Его «героизм» отрезал его от привычного мира, но и в новый мир он совсем не вписывался. Он завис в каком-то чистилище славы...

Он начал искать какой то выход. Пытался вежливо отказываться от приглашений Антонова, ссылаясь на здоровье или завал на работе. Но в ответ приходила не просто настойчивость его уговорить, а даже уже  угроза, завуалированная банальной вежливостью. Личный помощник Антонова однажды сказал ему как то раз по телефону:

— «Пётр Леонидович очень огорчён, что Вы не можете присутствовать. Он считает Вас своим  другом. А друзья… должны держаться вместе! Иначе могут возникнуть… недопонимания. Например, с налоговой инспекцией. Или с лицензированием деятельности Вашей фирмы!».

Иван сдался. Он так и продолжал играть свою роль. Он улыбался на камеры, произносил нужные слова, сидел рядом с Антоновым на мероприятиях, чувствуя на себе взгляд Ирины,  оценивающий, насмешливый, жаждущий. Он стал уже почти мастером избегания: уклонялся от её «случайных» прикосновений, уводил разговор в сторону, придумывал срочные дела. Но напряжение росло больше...
Он даже похудел, под глазами залегли тёмные круги. Даже его собственная квартира перестала быть убежищем,  ему всё время казалось, что за ним следят. Может, и следили... У этого  Антонова на это были все  ресурсы...

Кульминацией стал благотворительный вечер в поддержку детской больницы, организованный фондом Антонова. Иван, разумеется, был в числе почётных гостей. Вечер проходил в зимнем саду особняка. Ирина, в ослепительном платье, ухитрилась увести его подальше от толпы, к искусственному водопаду, шум которого заглушал все их разговоры.

— Вы меня избегаете, Иван, — сказала она без предисловий. — Это даже обидно. И очень некрасиво!

— Ирина Петровна, я просто… не на своем месте здесь, у вас!

— А где тогда твоё место? — она тут же  перешла на «ты», приблизившись поближе. — В своих бухгалтерских книгах? Скучно то как! Я могу показать тебе места куда интереснее!

Она взяла его за руку. Её пальцы были сейчас холодными:

— Муж сегодня занят с губернатором. У них очень важный разговор. У нас есть час. Мой гардероб на втором этаже… там очень тихо!

Сердце Ивана упало. Это было уже не намёком, а прямым ему  предложением. Ловушка просто  захлопывалась. Он увидел в её глазах не страсть, а скуку, жажду острых ощущений и, возможно, желание досадить мужу. Он был для неё игрушкой, способом самоутверждения...

В этот момент из-за пальмовых ветвей вышел Антонов. Он шёл не спеша, с бокалом в руке, разговаривая с кем-то по телефону. Но его взгляд, скользнув по ним, задержался на руке жены, лежавшей на рукаве Ивана. В голубых глазах мелькнула искра,  не гнева, а скорее, ледяного интереса, как у учёного, увидевшего подтверждение какой то своей  гипотезы.

Ирина не отдернула руку. Наоборот, её пальцы слегка сжали его рукав:

— Пётр, дорогой! Мы тут с Иваном восхищаемся твоим водопадом! — позвала она его громко, и в её голосе сейчас не дрогнуло ни единой нотки...

Антонов положил телефон в карман, подошёл к ним. Его лицо было непроницаемой маской.

— Да, красиво, — произнёс он ровно. — Иван Сергеевич, мне нужно с Вами поговорить. По делу. Пройдёмте в мой кабинет!

Взгляд, которым он окинул Ивана, был красноречивее любых слов. В нём было какое о уже  предупреждение. И даже  проверка...

Иван последовал за ним, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он понимал, что перешёл невидимую черту. Даже его осторожность не спасла его. Он как то  попал в поле зрения хищника. И хищник начал охоту...

В кабинете, пахнущем дорогой кожей и сигарным дымом, Антонов предложил ему сесть. Сам он сел за массивный письменный стол, откинулся в кресле и какое-то время молча смотрел на Ивана.

— Как Ваши дела, Иван Сергеевич? — спросил он наконец. — Осваиваетесь в новой роли?

— Да, спасибо, Пётр Леонидович. Всё хорошо!

— Семья как? — Антонов сделал паузу. — Ах, да, Вы же одиноки! Правильно. Меньше отвлекающих факторов. Можно полностью посвятить себя… служению делу!

Он произнёс последнее слово с лёгкой усмешкой:

— Вы знаете, Иван, я ценю преданность. Выше всего. И предателей очень ненавижу. Сильнее всего. Я считаю, что каждый должен знать своё место. И оставаться на нём. Вы понимаете, о чём я?

Иван кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло его  пересохло.

— Хорошо, — Антонов улыбнулся, но глаза остались холодными. — Я рад, что мы друг друга понимаем. Завтра будет важная встреча с корейскими инвесторами. Вы будете присутствовать. Ваша скромность и… честность произведут на них хорошее впечатление. Вы живое доказательство того, что в нашем городе всегда  ценят простых героев. Не подведите!

Это был почти что приговор. Приговор к дальнейшей жизни в этой золотой клетке, но и под полным  присмотром. Иван вышел из кабинета, его рубашка прилипла к спине от холодного пота. Он понимал, что пути сейчас  назад нет. Антонов не отпустит просто так своего «героя». Игра стала слишком публичной. А Ирина… Ирина лишь разожгла в муже инстинкт собственника!

Проезжая в подаренной Антоновым ему машине (старые «Жигули» «заботливо» списали,  как не подлежащие восстановлению) мимо своего старого микрорайона, Иван увидел знакомый двор, детскую площадку, скамейку у подъезда. Обычную свою  жизнь. Ту, которую он почти  потерял. Ту, за  которую он отдал бы сейчас всё, чтобы вернуть всё назад!

Он поднял глаза на потолок автомобиля, сжав кулаки. Страх постепенно начал вытесняться другим чувством,  глухим, каким то  растущим бунтом. Он не хотел быть героем. Не хотел быть игрушкой в руках олигарха и его жены. Он хотел своей тихой, незаметной, скучной жизни. Он должен был её вернуть...

Но как? Антонов был слишком могуществен. Просто уехать? Его найдут. Отказаться от всего? Его сломают...

Нужен был план. Хитрый, тихий, бухгалтерский план. Нужно было не бороться с системой, а аккуратно, цифра за цифрой, вывести себя из этого уравнения. Создать ситуацию, в которой быть «героем» Иваном Молотовым станет невыгодно или скучно для самого же Антонова. Но для этого нужны были смелость, расчёт и железные нервы...

Иван посмотрел на своё отражение в тонированном стекле. В глазах, которые раньше видели только цифры, появилась новая, уже какая то  твёрдая искра. Игра только начиналась!
Но теперь он знал, что должен играть не по чужим, а по своим правилам. Пусть даже это будет самая опасная бухгалтерия в его жизни.

Его путь к свободе только, только начинался...

План этот зрел в голове Ивана медленно, как вызревает яд. Он не был человеком действия, но был гением системного мышления. Его оружием были не кулаки и не угрозы, а некие подсознательные импульсы, некие  последовательности, причинно-следственные связи...

Антонов думал, что держит на коротком поводке бухгалтера! Он и не подозревал, что этот бухгалтер начал вести на него своё, тихое, безотчётное дело...

Первым делом Иван начал собирать информацию. Не компромат в классическом смысле,  это было бы самоубийством. Он собирал поведенческие данные. На что Антонов реагирует? Что его раздражает? Что он ценит? Иван стал очень внимательным наблюдателем. Он заметил, что Антонов терпеть не мог двух вещей: скуки и потери контроля. Ирина развлекала его, как экзотическая птица в клетке, пока еще  не надоедала ему. Слава Ивана была для него живым трофеем, доказательством его власти над чьими то судьбами. Но трофей должен оставаться трофеем,  пассивным, благодарным, но и предсказуемым...

Иван решил стать непредсказуемым. Но не вызывающе, а изнуряюще скучно непредсказуемым...

Он принялся методично портить свой имидж «скромного героя». На следующей встрече с корейскими инвесторами, когда Антонов с пафосом представил его им,  как «символ честности и отваги русского человека», Иван, вместо того чтобы кивать и улыбаться, заговорил с ними. Монотонно, подробно, с цифрами. Он начал рассказывать о проблемах учёта расходов на городское благоустройство, о сложностях взаимодействия с налоговой, о тонкостях амортизации основных средств. Глаза корейцев, а затем и самого Антонова, стали как то стекленеть. Инвесторы вежливо кивали, но интерес тут же гас на глазах. Антонов едва заметно нахмурился...

— Спасибо, Иван Сергеевич, очень… познавательно, — прервал он его на полуслове. — Но, пожалуй, деловые вопросы оставим на потом!

Иван покорно замолчал, но семя это бунта было уже посеяно. Он доказал, что может быть не только украшением, но и источником тоскливой, бюрократической информации. На следующем мероприятии, светском рауте, когда Ирина в очередной раз попыталась завести с ним «интересную» беседу, Иван перевёл разговор на тему оптимизации налогов для малого бизнеса и подробно, с примерами, расписал все подводные камни. Ирина смотрела на него с откровенным недоумением, а затем с раздражением отвернулась. Её интерес к «непохожему на других» начал сразу же  угасать, сталкиваясь с реальностью какого то слишком занудного бухгалтера...

Параллельно Иван начал вторую, более рискованную операцию. Он стал аккуратно «подсвечивать» свою неловкость, делая её какой то даже  обременительной. На открытии новой школы, построенной на деньги «Антон-Групп», Иван, по сценарию, должен был символически вручить ключ директору. Он «случайно» уронил ключ, а потом, роясь в карманах, вытащил и рассыпал связку настоящих ключей от своего дома, офиса и подвала, с суетливыми извинениями. Милый, неуклюжий герой стал выглядеть немного жалко. Камеры щёлкали, и  Антонов, наблюдавший за этим, сжал свои жесткие губы. Его живой талисман начинал показывать брак?

Однако Ирина, казалось, не собиралась сдаваться. Её настойчивость приобрела новый оттенок,  почти материнский, какой то снисходительный. Она видела его попытки испортить себе репутацию и, видимо, воспринимала это,  как странную форму кокетства или даже  вызов. Однажды она прислала ему сообщение:

—  «Иван, ты так стараешься быть скучным. Это даже мило. Но у меня хороший вкус, я вижу в тебе хороший потенциал. Не прячься за своими цифрами!».

Это было уже опасно. Она так и не отступала. Иван понял, что нужно зайти еще немного дальше. Нужно стать не просто скучным, а социально каким то особо  токсичным. Но так, чтобы это выглядело естественно, как распад его личности под гнётом этой славы...

Он выбрал себе оружие, этот, якобы,  патриотический угар. На одном из обедов с чиновниками, где Антонов лоббировал свои интересы по поводу нового строительства, Иван, после пары бокалов вина (что было для него несвойственно!), вдруг начал пространную речь о величии русской духовности, о вреде западных ценностей и о необходимости вернуться к исконным традициям. Он цитировал сомнительные исторические факты, путал все  даты, говорил громко и безапелляционно. За столом воцарилась неловкая тишина. Антонов, для которого бизнес был интернациональным, а патриотизм  лишь удобным пиар-инструментом, смотрел сейчас на Ивана, как на внезапно заболевшего своего питомца. Чиновники переглядывались. Иван перешёл все границы...

После обеда помощник Антонова вызвал Ивана в сторонку:

— Пётр Леонидович просил передать, что Ваше выступление было… очень эмоциональным! Он считает, что Вам нужен отдых. Поезжайте домой. И, пожалуйста, воздержитесь от публичных высказываний в ближайшее время!

Это была уже победа! Маленькая, но победа. Его начали отодвигать от микрофонов. Ирина же после этого случая прислала лишь совсем  короткое сообщение:

— «Ну ты и чудишь, бухгалтер!».

Её тон стал тоже намного прохладнее...

Но Антонов был не тем человеком, который просто так  отпускал свои активы. Он решил перевести Ивана в другую категорию. Из «героя-талисмана» он стал превращать его в «героя-благотворителя», то есть в подобие макета для своих социальных проектов. Ивана заставили посещать детские дома, больницы, дома престарелых,  везде, где требовалось фото с улыбающимся Антоновым и его «спасителем». Это была полная каторга. Иван ненавидел эту фальшь, эти вымученные улыбки, эти детские глаза, смотревшие на него с обожествляющим восторгом, которого он совсем не заслуживал. Он чувствовал себя простым  мошенником...

Именно в одном из таких детских домов он и  встретил Лену...

Молодую, уставшую воспитательницу лет двадцати пяти, с добрыми, но очень печальными глазами. Она не знала, кто он такой, она почти не смотрела местное телевидение. Для неё он был просто ещё одним волонтёром из какого то  очередного фонда. Они разговорились, пока Антонов позировал с детьми для прессы. Иван, тоже уже измождённый своей двойной жизнью, неожиданно для себя самого начал говорить с ней очень искренне. Не о героизме, а о том, как тяжело видеть чужую боль и чувствовать себя таким бессильным. Как важна тихая, ежедневная работа. Она слушала, кивала, и в её взгляде не было ни подобострастия, ни зависти, ни охоты. Было пока небольшое  понимание...

Они стали после этого разговора иногда встречаться. Тайно пока... Для Ивана эти редкие часы в кафе на другом конце города, прогулки в забытом богом парке, стали каким то  глотком чистого воздуха. Лена была его окном в прошлую, какую то забытую уже нормальную жизнь. С ней он мог быть просто обычным Иваном, иногда  занудным, неуверенным, и  уставшим. Он рассказал ей всё. Про ту аварию, про Антонова, про свой кошмар славы, про Ирину. Лена не удивилась и не  испугалась. Она взяла его за руку и тихо ему сказала:

— «Надо выбираться, Иван! Медленно, но верно. Как бухгалтер выводит предприятие из кризиса, так и самому из всего этого выходить надо!».

Она стала его сообщником и главным мотиватором. Её поддержка придала ему сил для следующего и  самого опасного этапа плана ухода от всех и всего...

Он решил создать Антонову уже какую то  проблему. Не прямую, а пока косвенную, через его же  главную ценность,  репутацию! Иван заметил, что Антонов болезненно реагирует на любую, даже малейшую, критику в СМИ. Особенно если эта критика исходила от «простых людей». Он решил стать таким «простым критиком»!

Используя анонимный аккаунт в соцсетях, Иван начал там писать. Не разгромные посты, а тонкие, ироничные и разные едкие  комментарии. Под постам о благотворительности Антонова он оставлял вопросы:

— «А правда, что на ремонт кровли в той же больнице №3, которую Вы открыли, денег не хватило? Интересно, сколько ушло на банкет в честь этого  открытия?».

Под новостью о новых рабочих местах на заводе Антонова:

— «Да, места хорошие! Жаль, зарплата на них ниже средней по городу, а соцпакет,  как у дворника».

Он подкреплял свои слова открытыми данными, статистикой, которую умел находить и анализировать лучше любого журналиста. Его комментарии были ядовиты своей точностью и невозмутимостью...

Вскоре на эти комментарии обратили внимание местные оппозиционные блогеры. Волна критики  пошла по цепочке. Критика, которую Антонов раньше глушил грубой силой или деньгами, теперь имела источник, похожий на народный ропот. И самое главное, этот  источник был неуловим. Анонимный аккаунт вёл себя,  как коллективный разум, а не как конкретный человек...

Антонов забеспокоился. На одном из совещаний его пиар-менеджеры получили нагоняй за «упущенный информационный повод». Иван, присутствовавший там в качестве «представителя общественности», с удовлетворением наблюдал, как на лбу у патрона набухла жилка. Антонов ненавидел, когда что-то выходило из-под контроля. А этот анонимный критик был сейчас  именно таким фактором!

Одновременно Иван продолжал свою тактику социального самоубийства. На очередном приёме, устроенном Ириной для жён чиновников, он, якобы, «по ошибке», перепутал бокалы и отпил из бокала супруги губернатора, а затем завел с ней разговор о преимуществах льготного налогообложения для многодетных семей, начисто игнорируя все её попытки говорить о моде и искусстве. Скандал был не громкий, но какой то даже  вкусный. Ирина, красная от ярости и стыда, позже сказала ему в пустом будуаре:

— Ты что, совсем идиот? Ты меня совсем  опозоришь!

— Простите, Ирина Петровна, — смиренно ответил Иван. — Я думал, это важно!

— Важно?! — она гневно фыркнула. — Ты просто неисправимый провинциал! Я ошиблась в тебе!

Это была музыка для его ушей! Охота на него, наконец то, видимо,  закончилась! Ирина потеряла к нему интерес. Он перестал быть для неё забавной игрушкой, превратившись уже в раздражающую обузу...

Но Антонов был не так прост. Он почуял странную корреляцию: проблемы с репутацией в сети и постепенная «порча» его живого символа. Он не верил в никакие  совпадения. Однажды, после особенно едкого анонимного комментария о экологических нарушениях на его заводе, Антонов вызвал Ивана в кабинет. В комнате, кроме них, никого не было...

— Иван Сергеевич, садитесь, — голос был спокоен, но в нём висела какая то стальная струна. — У меня к Вам вопрос. Как к специалисту. Как думаете, кто может стоять за этой… пакостной кампанией в интернете в мой адрес?

Иван почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Он сделал вид, что задумался:

— Сложно сказать, Пётр Леонидович!
Конкуренты, наверное. Или недовольные бывшие Ваши  сотрудники!

— Да? — Антонов пристально посмотрел на него. — А мне кажется, что это кто-то близкий. Кто-то, кто имеет доступ к внутренней информации. Кто-то, кто мне мстит. Может, тот, кому я сделал добро, а тот оказался неблагодарной свиньёй?

Взгляд Антонова бурил его, ища в глазах слабину. Иван не отвёл глаз, хотя внутри всё сжалось в комок. Он вспомнил все свои анонимные посты, все тщательно стёртые логи, все предосторожности:

— Я не знаю, Пётр Леонидович. Я бухгалтер, а не следователь!

— Вот именно, — тихо сказал Антонов. — Бухгалтер. Который всегда что то  считает. Который всё всегда взвешивает. Будьте осторожны, Иван Сергеевич! Цифры, это очень  опасная штука. Иногда они складываются в очень нехорошие суммы!

Это было уже  открытое предупреждение. Антонов начал его  подозревать. Нужно было действовать быстрее!

Иван понял, что финальный акт его освобождения должен быть громким, но безопасным для него. Он должен был не просто разонравиться Антонову, а публично «обесцениться» в его глазах, перестать быть активом и стать той обузой, от которой нужно избавиться с наименьшими репутационными потерями для самого себя...

Случай этот представился на грандиозном городском празднике,  Дне города. Антонов, как главный спонсор, должен был произнести речь и вручить награды «лучшим людям города». Иван, конечно, был в этом списке. По сценарию, он должен был подняться на сцену, получить грамоту и скромно пожать руку меценату...

Но Иван подготовил свой маленький спектакль...

Когда ведущая с пафосом объявила:

—  «И человек, чья скромная отвага вдохновляет нас всех,  Иван Сергеевич Молотов!», — на сцену вышел не уверенный в себе «герой», а нервный, какой то  взволнованный человек.

Взяв микрофон, он, вместо благодарности, начал запинающимся голосом:

— Спасибо… большое спасибо… но я… я не заслуживаю этой награды!

В зале повисла тишина. Антонов на сцене тоже насторожился.

— В тот день… в день аварии… — продолжал Иван, делая вид, что борется с эмоциями. — Я не герой. Я… я просто испугался!
Я вытащил Петра Леонидовича не потому, что хотел спасти, а потому что боялся, что его машина взорвётся рядом с моей. Это был эгоизм! Страх... А потом… эта слава… она меня совсем сломала. Я не могу больше жить в этой лжи. Я не герой. Я просто бухгалтер, который тогда испугался. И я больше не хочу, чтобы мне аплодировали за этот мой  страх...

Он тут же и разрыдался. Искренне, истерично, как то даже  по-настоящему. Всё накопленное напряжение, страх, отчаяние,  всё это реально  вырвалось наружу. Это были не слезы актёра, это были слёзы почти  загнанного в угол человека. Он уронил микрофон, грамоту и, сгорбившись, побежал со сцены, расталкивая оцепеневших помощников...

В зале стояла гробовая тишина, которая через секунду взорвалась шквалом шепота, смешков, возмущённых возгласов. Антонов стоял на сцене, бледный от ярости. Его живой символ, его пиар-проект, только что публично признался в трусости и эгоизме, разорвав в клочья красивую сказку о «благородном спасителе».
Это был крах!
Герой превратился в какого то жалкого невротика. Аплодировать ему больше было нельзя. Это стало бы насмешкой для всех...

Камеры, конечно, всё засняли. Скандал был колоссальный. На следующий день те же самые СМИ, которые воспевали Ивана, теперь со смесью жалости и злорадства писали о «травме героя», о «бремени славы», о том, что «простого человека сломала эта  система». Иван из символа мужества превратился в символ того, как система использует и выбрасывает маленьких людей. Это была уже совсем другая нравственная  рамка, и Антонов в ней выглядел уже не благодетелем, а почти что насильником, сломавшим психику этому скромному бухгалтеру...

Звонок от помощника Антонова раздался через уже  два дня. Голос его был ледяным:

— Иван Сергеевич. Пётр Леонидович считает, что Вам действительно требуется длительный отдых и лечение. Он оплачивает Ваш трёхмесячный отпуск. И считает, что для Вашего же блага, все Ваши публичные обязательства перед фондом и компанией аннулированы. Вам больше не нужно нигде появляться. Желаем Вам здоровья!

Это было отставкой. Почётной ссылкой. Антонов от него избавился, как от испортившегося продукта. Быстро и тихо, чтобы не раздувать скандал дальше. Идеальный исход!

Иван наконец то облегчённо выдохнул. Он был свободен! Слава схлынула так же быстро, как и накатила. Теперь о нём говорили с жалостью или с презрением, но уже не с восторгом. Его перестали узнавать на улицах. Коллеги на работе смотрели на него теперь не с завистью, а с брезгливым сочувствием, предпочитая не вспоминать эту историю. Начальник, Владимир Петрович, вызвал его и, кашлянув, сказал:

— Иван, я понимаю, ты пережил… кхм… такой стресс. Возвращайся на своё старое место. Будем считать, что ничего не было!

Иван вернулся за свой старый стол, к своим старым отчётам. Мир снова обрёл чёткие контуры. Цифры складывались, актив равнялся пассиву. Он был снова никем. Невидимкой. Это было просто прекрасно!

Только иногда, проходя мимо газетного киоска, он видел на первой полосе лицо Антонова,  всё такое же холодное и уверенное. Или мельком замечал в соцсетях новый анонимный комментарий, тонко и метко критикующий очередной проект олигарха. Иван улыбался про себя. Его цифровая тень продолжала свою  работу. Скромно, незаметно, но неумолимо. Как и подобает хорошему бухгалтеру!

А вечером он теперь встречался с Леной. Они пили чай в её маленькой квартирке, говорили о пустяках, строили планы на отпуск куда-нибудь подальше от города. Он снова мог быть просто Иваном. Без всякого героизма, без славы, без страха. Его жизнь, его тихая, незаметная, потрясающе скучная жизнь, была опять ему  возвращена. Цифры все сошлись. Баланс был полностью  восстановлен...

Он заплатил за это высокую цену,  кусочком своей репутации, нервным срывом на публике, месяцами этого  страха. Но он вычислил путь к свободе и прошёл по нему. Он победил, оставаясь в тени. И в этом была его главная, никем не замеченная победа...

Победа простого бухгалтера над этой жесткой арифметикой жизни...