Бретонский этюд

      Знаете ли вы, как сказочно, как по-особому пахнет утро в Бретани? Когда небо светлеет и звезд уже не видно, но сумрак еще густ, и только над белесым горизонтом, там, где скоро встанет солнце, дрожащей сверкающей капелькой красуется Венера. И хотя наш городок Каре-Плугер еще объят приятной утренней истомой, многие горожане уже потихонечку просыпаются, а некоторые даже и с энтузиазмом потягиваются в своих постелях готовые вылезти из-под жарких одеял. Но улицы еще пусты. Дома, с заспанными не освещенными окнами, безразлично глядят в рассвет, а некоторые, пробуждаясь с первыми криками петухов, то тут, то там, со скрипом распахивают свои деревянные ставни.
      Дверь приземистого каменного дома, что стоял в самом конце нашей улицы, отворилась, и из нее, слегка пригнувшись, чтобы не задеть головой косяка, вышел человек. Это был Уго, городской палач. Рост он имел внушительный, был очень широк в плечах, и свиреп нравом. По крайней мере, в это верили все жители нашего славного городка, что так живописно расположился у реки Иер, по дороге на пол пути из Бреста в Ренн. Уго был местной легендой, нашей страшной сказкой на ночь, которую жители города рассказывали перед сном своим непослушным чадам, пугая их нежные души до икоты. Слушая истории об «ужасном Уго», дети засыпали, и липкий леденящий душу страх обволакивал их хрупкое неокрепшее сознание, навсегда поселяясь в их юных сердцах.
      Но, не смотря на раннее утро, Уго уже ждали. У двери сидел потрепанного вида уличный кот, который с готовностью отзывался на прозвище «Мой Маркиз». Он, едва завидя этого высокого месье, вскакивал со своего места и, высоко подняв подобно боевому стягу свой облезлый хвост, стал тереться о ноги Уго, выказывая свою признательность и любовь, и особую благодарность за те отбросы, что Уго вынес ему на грязном, давно не мытом блюде. Прежде чем начать поедать рыбные головы и прочую требуху, вперемежку с кашей и заплесневелым хлебом (без сомнения, для него это было роскошное угощение), кот немножко благодарно поорал, как было у них давно заведено и, дико сверкая зелеными всполохами своих ненасытных глаз, принялся за еду. Затем, неизвестно откуда, словно по волшебству, прямо из предрассветного сумрака материализовались голуби и, громко хлопая крыльями, стали слетаться к ногам Уго. А вдоль стены дома, в направлении к миске, важно вышагивала по сверкающей от росы мостовой серая ворона. Вся эта разношерстная компания, совершенно мирно обступив по кругу миску, поедала принесенное палачом, утреннее угощение.
      Светало. Первые лучи солнца выглянули из-за горизонта, небо заиграло бирюзовыми красками, а над нашей улочкой, с востока на запад, вытянулась и нависла долгая тень от большого человека - палача Каре-Плугер.

      Это утро началось привычно. Впрочем, в долгой череде лет, с тех пор как Уго поселился в нашем городе, дни его мало чем отличались друг от друга.  Уго был нанятым палачом, и вся его жизнь целиком и полностью зависела от города, и того, кто его когда-то нанял – сеньориального прево. Уго верой и правдой служил Каре-Плугер, ответственно выполняя распоряжения представителей суда нашего города. Неспеша и незатейливо, осознавая всю важность следственных мероприятий, в пыточной камере городской тюрьмы Уго получал признательные показания от самых законченных негодяев. В ход пускались увещевания, конечно же словом, хотя иногда Уго не брезговал и телесными наказаниями, и даже пытками. Но, по мере того как злодеи каялись, городской суд выносил им справедливые приговоры, и тогда виновные получали в наказание порку или даже повешенье, но это зависело исключительно от степени их раскаяния. Ну а для тех злодеев, в чье раскаяние, благороднейшие люди города уже не верили, Уго поручали производить их клеймение, дабы впредь на счет этих лиц никому из добрых людей не пришлось заблуждаться. Кроме того, в обязанности Уго вменялась очистка выгребных ям города и надзор за бродячими животными. И все что он ценного найдет в этих ямах, и все шкурки пойманных им и умерщвленных на благо города животных, все это по праву считается его доходом. Ибо так решил наш народ, его светлость герцог Бретани и его величество король Франции.

      Еще вчера вечером скромное жилище Уго посетил посыльный с приглашением от прево, с настоятельной просьбой навестить того во время утреннего туалета. И это не было любезностью c его стороны, отнюдь нет. Это было жгучим, не скрываемым нетерпением от столь важного сеньора. И Уго знал, что если утро начинается в покоях его сиятельства, то продолжится оно скорее всего на городской площади.

      Наш городской прево – Жоффруа был ладным, пропорционально скроенным молодым мужчиной, и, наверное, даже симпатичным, хотя и не очень высоким. Должно быть от того, что он так мал ростом, его сиятельство время от времени любил вставать на носочки, чтобы казаться выше. Покинув кресло, он энергично стал расхаживать по комнате в одном чулке и активно жестикулировать:
       - Нет, ты подумай, какой подлец… Негодяй! Уго, ты слышишь?! Негодяй! Мы должны его непременно повесить! Эх, жаль нельзя. Ладно, тогда мы отрубим ему голову. Вот же каналья!
Жоффруа едва скрывал переполнявшую его злость. Он остановился перед Уго, на плече прево висело полотенце, намокшее от умывания, непослушные волосы пшеничными прядками налипли на лоб, а синие глубоко посаженные глаза пристально уставились на своего верного палача. Жоффруа покачивался на носочках и казалось взглядом, он словно острой шпагой пытается проткнуть палача насквозь. Душа Уго, под этим взглядом трепетала от страха, словно маленькая птаха, зажатая в кулаке. Но Уго был стоек, и не отводил глаз от его сиятельства, он просто медленно проваливался в эту холодную бездну и никак не мог взять в толк, чего пытается от него добиться столь важная персона. Уго боялся нашего холеного молодого прево до ноющей боли под лопаткой, а когда душа проваливается в пятки, то ничего другого не остается как храбро и без оглядки разделять праведный гнев городского прево. Но не так-то это легко, особенно когда ты не можешь взять в толк, какой именно из запертых тобой в городской тюрьме злодеев так сильно омрачил утро достопочтенного сеньора. К тому же, от Уго мало что зависело, «Как город скажет, так и будет».
      Жоффруа, несколько раз кругом обошел Уго, тот был огромен, чрезвычайно высок. На голову выше прочих и на две выше Жоффруа. На массивной шее, большое некрасивое лицо и все в нем словно через чур: через чур большой покатый лоб, через чур мясистый осыпанный веснушками нос, по-женски пухлые розовые губы и огромные серые навыкате глаза, с застывшей в них изумленной детской наивностью. Закончив очередной круг, прево остановился напротив Уго, и вдруг улыбнувшись какой-то внезапно посетившей его мысли, как-то ласково взглянул на него, затем хихикнул и спросил:
       – А знаешь, как тебя называют наши горожане? Ха-ха! Большой тенью маленького прево. И хорошо, Уго! Пусть боятся! Это очень хорошо! Жоффруа, потер озябшие ладони и вновь уселся на широкое деревянное кресло, покрытое красным шотландским пледом. Медленно, словно в глубокой задумчивости, прево протянул ожидавшему его слуге босую ногу, чтобы тот и на нее натянул длинный бархатный чулок. Затем он подмигнул Уго, поднял вверх палец и многозначительно произнес:
      – Приговоры от того приводятся в исполнение публично – чтобы страдания осужденного вызывали страх у всех присутствующих. И сегодня, мой дорогой Уго, мы напугаем их до чертиков, у меня для этого есть отличный кандидат.

      Камни старой площади у церкви Сен-Тремюр в городке Каре-Плугер, видели на своем веку не мало, и они с холодным безразличием впитывали в себя капли дождя, пыль дорог, душевную боль прихожан и даже людскую кровь. Уго возвышался на сколоченном помосте посреди площади, как скала, возвышается над бушующим простором. Со всех сторон он был окружен людским морем. А любопытные зеваки все продолжали прибывать. Цветными ручейками, в своих лучших нарядах стекались они с улиц и переулков Каре-Плугер, украшая собой и без того пеструю площадь. На площади люди останавливались, оглядывались, кого-то узнавали, с кем-то раскланивались, радовались нечаянным встречам и довольные улыбались. Затем сбивались в стайки, стайки укрупнялись и примыкали к тому или иному горлопану воодушевлено дерущему глотку за нашего короля. Горлопанов люди внимательно слушали, напитывались решимостью и верой, и переставали улыбаться. Наконец, наэлектризованные - закипали, превращаясь в живые водовороты, после чего эти воронки из человеческих тел, кружась и клокоча неслись к центру площади, и подобно волнам, затихали разбиваясь о зловещий эшафот.
      После посещения дома прево, Уго чувствовал себя неважно. Всякий раз, когда Уго сталкивался с его сиятельством, этому великану становилось тесно, душа его сжималась и скручивалась до маленькой пружинки, а после, долго не могла развернуться и распрямиться. Тягостные мысли непременно настигали его в такие минуты, и особенно тогда, когда Уго ничего не оставалось делать кроме, как стоять истуканом в ожидания казни. И он, чтобы не думать и не терзаться, задрав вверх голову смотрел, как острые шпили Сен-Тремюра царапают брюшки у проплывающих над площадью пушистых облаков-барашков. Еще в детстве Уго, открыл для себя это нехитрое занятие - созерцать движение по небу птиц, ползущих тучек, а когда не спится, то и ночное кружение светил по темному покрывалу ночи. И это всегда приносило ему облегчение, душевные муки отступали, а сердце излечивалось от горестных мыслей.
      Но сегодня ни стремительные облака, ни безразличие старых камней, ни даже близость церкви, не давали Уго того отдохновения, к которому так стремилась его душа. Наоборот, еще сильнее обычного ныло под сердцем. Мир вокруг был по акварельному ясен и чист и только у Уго, в солнечном сплетении темной кляксой пульсировала невыразимая, всепоглощающая обреченность и пустота. Она не находила себе выхода, а Уго не находил ей объяснение, от чего несправедливость происходящего с ним казалось еще горше.
      На помост вывели обвиняемого. Двое стражников подвели его к плахе и поставили на колени, затем рывком сорвали с плеч холщевую рубаху, и немилосердно придавили страдальца к старой почерневшей от времени и крови колоде. Священник стоявший поодаль, сделал шаг вперед и буднично, выцветшим голосом совершенно отрешенно стал читать положенные по этому случаю молитвы. Падре делал это механически, не вкладывая в слова, обращенные к богу даже малой толики своей возвышенной и благородной души.
      Уго слушал священника, держа в руках огромный двуручный меч с красивой витой рукоятью и с длинным лезвием без острия. Вдоль дола меча во всю длину полотна была выгравирована надпись «Не греши, и мы не встретимся».  Таков был «меч правосудия», врученный нашему Уго, самим прево! Его сиятельство очень ценил Уго, а в минуты величайшего своего расположения к нему, даже называл Уго своим другом. Верить этому или нет, решайте сами, но Уго верил. Священник закончил сонное бормотание невнятных молитв, встрепенулся как воробей после купания в луже, после чего обвел глазами толпу собравшихся перед ним на площади людей и громко выкрикнул: «Аминь!».
      Уго широко размахнулся, и голова приговоренного отделившись от плеч упала в стоявшую рядом с плахой сплетенную из ивовых прутьев корзину. Толпа ахнула и замерла, и казалось, что от этой внезапной тишины даже воздух на площади стал густым. Уго на ватных ногах, преодолевая сопротивление давившего на плечи неба, сделал шаг, еще… затем наклонился над корзиной, взял голову казненного им человека за волосы, поднял повыше и, потрясая ей направился в сторону зрителей.
      Толпа отшатнулась! Уго ужасный! Уго беспощадный! Благоговейный страх испытывали люди глядя на огромного великана-палача с отрубленной головой в руках. Пошли, Господи милости твои, нашему славному городку Каре-Плугер.

      А Уго на людей никогда не смотрел. Уго всегда отворачивался. И никому даже в голову не могло прийти, что для нашего палача, вид производимой им казни был невыносим… Каждая казнь причиняла ему боль… жестокую, мучительную, сердечную. Невыразимые, почти физические страдания испытывал он. И убивая, Уго умирал сам вместе с каждым казненным им злодеем.
      Вот и сейчас Уго отвернулся что бы не видеть людей, не видеть их ужаса, их потрясения, их ликования.

      В небе, в лучах заходящего солнца кружили ласточки, охотясь на звенящую мошкару… грузные шмели, сердито жужжа, вползали в пурпурные колокольчики наперстянки и вылетали из них, извалявшись в золотой пыльце… башенки соцветий медвежьей лапы качались на ветру, словно покорные вассалы, склоняя свои головы перед ветром, как перед суровым господином. Над полем, на запад, вслед за уходящим солнцем текли облака, и цветы луговых трав отражались в них всполохами и бликами от нежно розовых оттенков до закипания фиолетовых волн. На севере у края поля сверкал извивающийся лентой Иер, а на юге за городскими стенами возвышались черепичные крыши хозяйственных построек и скаты домов, шпили ратуши и кресты над церковью Сен-Тремюр. От северных ворот города отделилась одинокая грузная мужская фигура, и пошла, не разбирая дороги прямо через поле в сторону, где сверкала своими водами излучина реки.

      Размашистой походкой Уго шагал через поле и так активно жестикулировал, что казалось, будто своими ладонями он пытается разрубить высокую траву, которая выросла по грудь этому великану. Даже издалека было видно, как страстно, как отчаянно Уго спорил, как доказывал нечто своему невидимому оппоненту. Как сердился и мотал головой, словно бурый медведь, пытаясь отринуть от себя навязчивые мысли. О, как жесток этот рой прилипчивых жалящих пчел. Затем Уго останавливался, топал гневно ногой, прислушивался к тишине, как будто искал в ней нужные слова для возражения. И, видимо, находил. Тогда он с еще большим жаром начинал говорить, пытаясь переспорить своего призрачного грозного собеседника. 
      А дойдя до края поляны большой человек упал в высокую траву и горько заплакал.

      Каре-Плугер купался в лучах заходящего солнца, оно растекалось по черепичным крышам городка и раскаляло до красна высокие шпили церкви Сен-Тремюр. А в самом конце нашей улицы, в косых лучах остывающего солнца, свернувшись клубком на крыльце дома городского палача лежал облезлый кот. Кончик хвоста у него нервно дергался. Кот иногда водил ушами, словно прислушиваясь, не идет ли хозяин этого сытного жилища, чтобы вынести «Моему Маркизу» вкусные объедки. А бывало, когда на улице немилосердно холодно и сыро, а на душе зябко от зла и непогоды, палач открывал дверь настежь, приглашая своего потрепанного жизнью друга – уличного кота, чтобы он, немного покружившись, мог лечь и согреться у открытого очага в доме безжалостного Уго, леденящего ужаса Каре-Плугер.

24.01.2026 Raskrashen@list.ru