Ненаписанный очерк

Пожилого журналиста Михаила Александровича неожиданно вызвал новый главный редактор «Городского издания».
– Вот какое дело, Михаил Александрович, – без обиняков начал он. – С вас очерк!
Михаил Александрович удивился. Дело в том, что в последнее время его в редакции практически ничем не обременяли. Человеку несколько месяцев до пенсии. Сам, понятное дело, никуда уже не уйдет.  Гонять его по разным журналистским заданиям неудобно. Год назад старого главного (с которым Михаил Александрович приятельствовал на алкогольной почве) сменил новый, молодой и энергичный. Он хотел было Михаила Александровича турнуть сразу, чтобы освободить вакансию для одной юной выпускницы факультета журналистики, но у того оказались давние связи в областном отделе культуры (знавал он и лучшие времена), и поступила команда дать ветерану доработать.
Вот и выполнял он время от времени функции корректора материалов молодых журналистов как единственный человек в редакции, знакомый с правописанием русского языка. Хотя вся эта орфография-пунктуация уже мало кого волновала, разве что в отдел писем залетали время от времени послания от гневных старушек, учительниц на пенсии.  А тут на тебе – очерк!
– Выслушайте, Михаил Александрович! – напористо продолжил главный. – Как вам наверняка известно, мы финансируемся из городского бюджета. Однако, не только кормимся, но и окормляемся, так сказать. И вот на ближайшие номера, в связи с ситуацией в стране, нам дано, не побоюсь этих слов, ответственное задание публиковать еженедельно материалы на тему нашей армии. Подключены все журналисты нашего издания, даже Лерочка из отдела писем. И вам, корифею областной журналистики, негоже оставаться в стороне.
– Но, Денис… Дмитриевич, я едва ли могу быть в курсе… Меня на срочную-то призывали еще во время оно. Что нового могу добавить я о времени настоящем?
– И прекрасно, Михаил Александрович! Вы у нас единственный, кто служил в доблестной советской армии. Преемственность, заветы отцов! Ваш очерк станет украшением цикла. Повспоминайте армейские будни, боевых товарищей. Возможно, сохранились какие-то письма, фотографии, газетные вырезки…
И, окинув критическим взглядом несвежую после вчерашнего фигуру Михаила Александровича, добавил:
– На время работы над очерком можете в редакцию не являться. Творческий отпуск, так сказать.
По дороге со службы «корифей областной журналистики» не завернул, по обыкновению, в подвальчик под названием «Вечный зов», а сразу пошел домой. Поднялся на свой третий этаж, сел за пустой письменный стол и уставился в его коленкоровую поверхность.
Михаил Александрович жил один. Женат был недолго, детей не было. В этом городе, областном центре, где он родился, у него никого из родственников уже не осталось. Последней в прошлом октябре умерла двоюродная сестра, старше него на десять лет.
Итак, очерк… Михаил Александрович с тоской посмотрел в окно. Какая-то мелкая птичка села на подоконник и тут же улетела. Февраль, приближение весны уже чувствуется. Скоро начнется грязь непролазная…
Домашнего компьютера у него не было. На работе освоил кое-как. Но не таскаться же в редакцию ради компа, раз уж можно не таскаться!
Он пошел в соседнюю комнату и стал рыться в углу, где находились: коробка со старыми газетными публикациями, на которой восседал невесть откуда взявшийся плюшевый заяц; свернутый в трубку ковер, желтый портфель с виниловыми грампластинками семидесятых годов и прочий хлам. Вот он, футляр с пишущей машинкой. Поставил его на письменный стол, открыл.
Югославская, по лицензии ФРГ, марки TBM de Lux. Ярко-оранжевая. Гордость 80-х годов, купленная на один из первых гонораров. Стукнул по клавише. Лента была суха, как язык во рту с похмелья. И где такую ленту теперь раздобыть? Дело безнадежное… Ладно, вопрос технический, решим как-нибудь. А что по содержательной части?
«А ведь хлыщ этот как в воду глядел, – подумал Михаил Александрович. – Остались у меня кое-какие армейские письма…»
Встав на стул, он полез на антресоли. Всё тот же хлам, вплоть до коробки с детскими диафильмами. Пачка писем была завернута в целлофановый пакет и всунута в старую меховую шапку.
Михаил Александрович достал пакет, сел за стол и начал разбирать письма. Конверты без марок, с лиловыми треугольниками полевой почты. Бесплатно, льгота! Сложенные вчетверо листочки будто уже вросли в свои конверты.
«Здравствуй, дорогая моя мамуля!..» «Здравствуй, дорогой сыночек!..» Само собой всплыло: «Разве мама любила такого, жёлто-серого, полуседого…»
Впрочем, вот и письмо пожёстче: «Миша! Мои советы, да и чьи-либо другие, тебе сейчас не помогут. Это просто нелепо…» Видимо, поднадоели его слезливые жалобы первых месяцев службы.  «…Я знала, что тебе будет очень трудно, но вспомни, Миша, что мне в 41 – 44 годах было еще труднее». Да уж, что тут сравнивать…
Отослали их с младшим братом на летние каникулы 1941 года в Зубцов Калининской области, к родственникам. Ей – 13, брату 11 лет. Обычно снимала семья на лето дачу, но денег не стало, и эта возможность отпала. Отец годом раньше был арестован и отбывал срок в лагерях.
Как только началась война, их зажиточный дядя, школьный учитель и садовод – пчеловод, которого они прозвали Козлом за бородку а-ля дедушка Калинин, отправил их домой. Но доехать не удалось, немцы уже перекрыли пути. Вернулись обратно, по дороге меняя вещи на хлеб. Дядя совсем не обрадовался их возвращению и решил так: у меня пожили – теперь давайте-ка поживите у других родственников. И, снабдив на дорогу скудным пайком, буквально втолкнул их в поток отступающих советских частей.
Так начались их скитания от деревни к деревне, от избы к избе: «Подайте христа-ради…» Калининская область, Смоленская, Белоруссия…  В какой-то момент брат с сестрой разошлись по разным деревням и больше уже не встретились – брат пропал без вести.
Когда к осени 1944 года ей удалось добраться до своего города, в квартире встретила занявших ее чужих людей. Участковый милиционер сказал: «Уезжала бы ты девочка туда, откуда приехала, пока у тебя неприятности не начались. Город закрыт…»
Как выяснилось, мама и обе старшие сестры находились в эвакуации, в Пензенской области. Каким-то чудом добралась до них…
А в это его письмо вложена фотография их взвода у памятника Зое Космодемьянской. Ездили на экскурсию в Петрищево. Вот сидят на корточках в нижнем ряду два закадычных дружка – мордастый замкомвзвода старший сержант Богданов, к нему притулился хилый сержант Гена Афиногенов, командир отделения. Любил заявлять новобранцам: «Я тебя первого сгнию!» (Видимо, о разнице между «сгнить» и «сгноить» не догадывался.)
Ага, вот письмо отца: «Очень беспокоюсь за тебя, Мишенька…» Любил сына по-своему, хотя и ушел из семьи, когда тому было шесть лет.
«У меня, когда я начинал служить в Монголии, был такой начальник, ст. л-т Зырин, абсолютно безграмотный дуб, который двух слов связать не мог. И пока я не ушел в другую часть, он мне немало крови попортил». Это он, вероятно, в ответ на жалобы несчастного Миши по поводу придирок командира отделения.
Отца, как и других студентов Политеха, после второго курса в приказном порядке сделали курсантами военной Академии связи. Но разрешили жить не в казарме, а дома, как старшекурсникам. Чем папаша активно пользовался, посещая рестораны и заведения разбором пониже. И время от времени нарывался на военные патрули. Окончив Академию за пару месяцев до начала войны, он, хотя учился отлично, как следствие нарушений воинской дисциплины, получил распределение к черту на рога, в Монголию, начальником связи танкового полка. Но вот божий промысел, который неведом никому! – все его однокашники, получившие распределение в европейскую часть СССР, погибли на фронтах.
Не любил отец рассказывать о тех годах, но тут в письме проговорился: «Я два раза попадал в такую ситуацию, когда всё казалось беспросветным. Это когда в мае 1941 года очутился за тридевять земель в Монголии и тогда отдал бы несколько лет жизни, чтобы быстрей прошли первые месяцы. Но потом втянулся. Второй раз, когда попал в страшную дыру на границе Трехречья. Днем спали, ночью работали. Жили в разбитых землянках, с коптилками и скудной жратвой».
Уже много позже, после окончания службы в армии, они с отцом как-то раз были в гостях у каких-то его знакомых, в новом районе. Вышли от них поздно, двинулись в темноте через пустырь к автобусной остановке. Шли против холодного сильного ветра. И вдруг Михаилу Александровичу захотелось спрятаться за спину отца, укрыться за нею. Хотя ростом он был повыше, съёжился, сгорбился, стал на полголовы ниже. И вдруг заплакал, забормотал: «Папа, папа…» Отец обернулся и без сантиментов проворчал: «Ишь, накидался…»
Михаил Александрович задумался. Что же такого героического или хотя бы оптимистического почерпнет он из этих писем? А международная обстановка того времени?
В Прагу были введены советские танки. Шла война между Египтом и Израилем, впоследствии получившая название «Войны на истощение». Американцы увязли во Вьетнаме. Начался конфликт между СССР и КНР за обладание островом Даманский на реке Уссури. Несколько сотен человек погибли из-за бесплодного клочка земли, во время паводков уходящего под воду. Позже островок этот тихой сапой перешел под юрисдикцию Китая.
Всё как было, так и осталось, войны мышей и лягушек, где, однако, люди гибнут реально…
Что там о «боевых товарищах», как выразился Денис этот Дмитриевич? Есть и о них в одном из тех писем: «Дружба в наших условиях имеет довольно странный вид. Самые закадычные друзья по какому-нибудь пустячному поводу (ну, например, из-за куска белого хлеба потолще) могут дойти чуть ли не до драки…»
Хотя кого там осуждать? Многие ребята были из глубинки, из глухих сел. Белый (точнее, серый) хлеб и ржавая селедка из сухпайка были для них невиданным лакомством. «Надеюсь, – подумал журналист, – сейчас в армии всё не так. Хотя…»
Вот бабушкино письмо маме. Жалуется, что специально приехала к Мише в воскресенье на свидание, а его весь день не отпускали, пришлось до вечера ждать в скверике на проходной. Давление поднялось, голова разболелась…
Он посмотрел на дату. Сколько же ей тогда было? Бог ты мой! – он уже старше своей бабушки!
О, вот и «политрук» роты, капитан Евлампиев, отвечает маме, написала она ему зачем-то. «Спешу сообщить, что теперь нет уже у Вас причин для беспокойства и волнений за поведение сына… Я обстоятельно разобрался… В личной, задушевной беседе с Михаилом он заверил меня, что приложит все силы… Из него выйдет отличный воин и защитник нашей Родины…  С комиссарским приветом…»
А это чье ж письмо? Таня Виноградова… Кто такая? Пришло уже на этот адрес, после дембеля. Он посмотрел обратный адрес – Московская обл., Раменский р-н… И вспомнился светлый взгляд и выгоревшая чёлка…
В сентябре первого года службы их послали на картошку. Жили в больших палатках, стоявших на опушке леса, который вплотную подступал к картофельным полям. Работать приходилось по 10 – 11 часов в день. Ночью снились сплошные картофельные клубни.
Сейчас уже и не вспомнишь, с чего началось. Местная девчонка лет четырнадцати – пятнадцати, стройная, загорелая, красивая, в легком платье, погода для сентября стояла очень теплая. Приходила и стояла у края поля. Потом решилась, подошла к нему, заговорила… В обшем, втюрилась в него.
А он жутко стеснялся, терпел насмешки, шуточки типа «Когда пойдешь на село к своей?..» В которых, конечно, чувствовалась зависть. Было ему всё это не нужно. Он попросил ее больше не приходить. А она приходила и приходила, стояла и стояла у поля. Однажды за нею с раздраженными криками прибежала мать.
Как-то в сумерках Таня пришла к их палаткам, встала поодаль за стволами берез. Он вышел к ней, отошли подальше. Слава богу, никто не заметил. И вспомнились ему и белая полоска на ее плече от спущенной бретельки платья, и поцелуи… Уезжая, он оставил ей свой адрес.
А позже пришло это письмо. «Мне уже исполнилось шестнадцать, я получила паспорт…» Она твердо решила приехать к нему. «Не думай, это не детская наивность…» Что-то он написал в ответ, придумал какие-то отговорки. Может быть, зря…
Михаил Александрович встряхнулся, решительно сложил письма в пакет, засунул его обратно в ушанку. Ничего не выйдет! Написать пару бодрых страничек в стиле армейского учебника «На страже Родины» (был такой когда-то)? Нет, года; не те. Можно уже не врать…
Он оделся и направился в «Вечный зов».

Очерк его так и не украсил собой «Городское издание». Через пару месяцев Михаила Александровича на полном основании, по возрасту, проводили (спровадили) на пенсию. Главный редактор Денис Дмитриевич вздохнул облегченно…

                Январь 2024

Опубликовано: журнал "Берлин. Берега" №21 (2/2025)